Текст книги "Зеленая клетка (ЛП)"

Автор книги: Джес Лоури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)

Я тру ладони об рукава, пытаясь унять дрожь, которая никак не связана с осенней прохладой. Вокруг меня деревня продолжает жить своей обычной, размеренной жизнью, словно мир не перевернулся навсегда. Мельник тащит мешки с зерном к пекарне. Из чьего-то окна доносится девичий смех. Вдалеке по улицам разносится резкий, звонкий стук зубила каменщика по камню.

Никто вокруг не видит этой гнили.

Слишком много насилия за слишком короткий срок – я чувствую, что буквально рассыпаюсь на части. Дыхание становится частым, прерывистым. Я заставляю себя переставлять ноги, не отрывая взгляда от маячащего впереди Дома Цзы. Мне нужно оказаться в безопасном месте, где я смогу наконец подумать.

Я испытываю колоссальное облегчение, обнаружив, что дома никого нет. Уж точно не я буду готовить обед для этого семейства.

Я взбегаю по лестнице на второй этаж, сгорая от жажды найти ответы.

И, кажется, я знаю, где их искать. После всего, что я увидела сегодня – столь чудовищного беззакония, что оно едва умещается в моей голове, – я окончательно убеждена: моя мать знала что-то очень важное.

Что-то, что стоило ей жизни.

Как же хорошо, что я нашла ее спрятанный дневник.

Глава 14

Я устраиваюсь на самом краю кровати Гриффона.

Когда я открываю мамин дневник, мне в лицо ударяет аромат засушенных трав. На этот раз я начинаю с самой первой страницы. Каждая запись выведена с безупречной точностью, каждое растение каталогизировано, каждое средство описано до мельчайших деталей. Но я здесь ради ошибок – намеренных неточностей, которые заметит только наметанный глаз. Первую я нахожу на седьмой странице. Я провожу пальцем по строчке: «Зубчанка рассеченная растет на песчаных, залитых солнцем полях». Но это неправильно. Зубчанка, обладающая перечным вкусом и способностью смягчать боль в горле, растет во влажных, тенистых лесах. Я сама собирала ее, ощущая пальцами сырость ее листьев.

Нахмурившись, я перечитываю ложную строку еще раз, медленнее. И тут я это замечаю. В английском слове «cutleaf» буквы e, t и a выведены чуть темнее остальных, словно мама прошлась по ним пером дважды. Я пристально вглядываюсь, и сердце мое трепещет. Переворачиваю страницу – красавка, та самая, где она написала, что растение безопасно для детей. Сердце глухо стучит. Буква o в слове «belladonna» едва заметно подчеркнута жирным. Не настолько, чтобы бросаться в глаза, если не искать намеренно, но система налицо. Я спешу к странице с наперстянкой, где уже видела ошибку, и с удовлетворением отмечаю, что буквы x и v почти неуловимо выделяются на фоне своих соседей.

Проходит немало времени, прежде чем я натыкаюсь на следующую явную ошибку. «Золотарник цветет ранней весной», – гласит запись. Неверно. Золотарник, обладающий чудесной способностью бороться с инфекциями и воспалениями, цветет в конце лета, выделяясь яркими желтыми перьями на фоне увядающей зелени. Пульс учащается, когда я вижу едва заметное отличие в букве r.

Я листаю дальше; края этой страницы совсем хрупкие – видать, ее открывали чаще всего.

«Шандра используется для вызова сна», – написано там.

Я плотно сжимаю губы. Шандра – это стимулятор аппетита, средство от кашля и застойных явлений. Она обостряет чувства, пробуждает тело – полное противоположность сну. Мои глаза сужаются, я вглядываюсь в буквы, и вот оно, тонкое, но намеренное выделение: буква h. Следом идет страница, утверждающая, будто базилик ни в коем случае нельзя сажать рядом с томатами, – даже дилетант поймет, что это ложь. Здесь отмечены буквы s и i.

Я быстро выписываю на листок все, что у меня есть на данный момент: ETAOXVRHSI. Пытаюсь менять порядок: ISTHROVXAE. Затем еще раз: TROXSAHIVE. Ни один вариант не имеет смысла. Кажется, я стою на пороге чего-то важного, тайны, которую мама шепчет мне из могилы, но как бы мой мозг ни извивался, я не могу разгадать этот шифр.

Внезапно три буквы сами прыгают мне в глаза.

V-E-X.

Сердце ухает в груди. Неужели мама нашла лекарство от Векса? Если так, зачем держать это в секрете? Я до боли щипаю мягкую кожу у основания большого пальца, но тут же одергиваю себя, вспомнив, как сильно мама это заставляла прекращать. У меня остаются буквы HAROTIS. Из них можно составить слова ROAST (жаркое), SHORT (короткий) или десятки более мелких слов, а если буквы V, E, X можно использовать повторно, то комбинаций становится еще больше. Но ни одно из них не вяжется со словом VEX – по крайней мере, я этого не вижу. Я продолжаю прочесывать дневник в поисках новых букв, но не уверена, есть ли здесь другие подсказки.

Оставила ли мама это послание намеренно, или я просто гоняюсь за падающими листьями?

На меня внезапно накатывает такая чистая, абсолютная усталость – смесь жгучего горя, растерянности и страха, разбавленная мощным транквилизатором, – что голова сама тяжелеет. «Я прикрою глаза буквально на пару минут, а потом вернусь к дневнику», – обещаю я себе. Я прячу книгу под матрас Гриффона и сворачиваюсь калачиком на самом краю его постели.

– На, держи.

Грубое слово вырывает меня из сна. Я моргаю, на мгновение впадая в панику от обступившей темноты.

– Гриффон?

Его силуэт смутно вырисовывается надо мной; он протягивает мне миску. За окном уже глухая ночь. Должно быть, я проспала несколько часов. Я вскакиваю так резко, что голова идет кругом.

– Я сказал матери, что тебе нездоровится, – произносит Гриффон, и лицо его остается непроницаемым. – Она была в ярости, что ты не приготовила нам обед, так что будь готова к головомойке, когда в следующий раз ее увидишь.

Я тру лицо руками. Голова кружится не только от позднего часа – я ничего не ела за весь день. И тут я улавливаю запах того, что он мне принес.

– Это суп?

Он ставит миску на прикроватную тумбочку, кладет рядом ложку и снимает тарелку, которой накрыл суп, чтобы тот не остыл. В воздух между нами поднимается аппетитное облачко пара.

– Мясник дал его мне за то, что я помог ему перетащить тяжелые ящики, – бурчит он. – Обычный бульон с овощами, но старик божился, что приправлен на совесть.

– Я не особо голодна, – отрезаю я, наотрез отказываясь благодарить парня, который вчера лично отвел моего брата на смерть.

Он молчит какое-то время, а затем склоняет голову – этот жест кажется почти нежным.

– Трудно заботиться обо всех вокруг, – негромко произносит он, – если ты не заботишься о самой себе.

Опасная мягкость ранит мне ребра. Я глушу ее яростью прежде, чем она успеет укорениться.

– Я же сказала, что не хочу есть! – рявкаю я. Естественно, мой предательский желудок именно в этот момент решает заурчать, как запертый в хлеву козел. Я крепко прижимаю руки к животу, чтобы заглушить этот позорный звук.

– Как знаешь, – отзывается Гриффон. Неужели в его голосе слышны смешинки? Он поворачивается к двери. – Советую тебе не спускаться вниз до утра, если есть возможность. Родители оба не в духе.

Он застывает, взявшись за дверную ручку. Мне кажется, он хочет сказать что-то еще, но в следующий миг он просто выходит в коридор и плотно закрывает за собой дверь.

Я выдерживаю ровно пять секунд, а затем набрасываюсь на суп и съедаю его без остатка.

Глава 15

Сытая как никогда за последнее время, я раздумываю над тем, не углубиться ли мне снова в мамин дневник, но делать это, пока все трое Цзы находятся прямо подо мной, кажется небезопасным. Любой из них может ворваться в комнату без предупреждения. К тому же мои веки все еще налиты свинцом. Мне не раз доводилось видеть физические проявления скорби. Я могла бы пересилить себя, а могла бы последовать совету, который обычно давала своим пациентам, и просто отдохнуть.

Я снова засыпаю, а на следующее утро меня будит Мизия Цзы, которая наклоняется надо мной так близко, что ее лицо оказывается в считаных дюймах от моего.

– Что-то ты не выглядишь больной.

Я немощно кашляю в кулак, и она одаривает меня долгим, оценивающим взглядом.

– Ладно. Можешь зайти в аптеку за лекарством, но сегодня ты побегаешь по поручениям: отнесешь одежду в Дом Портных на починку и попросишь Инженеров прислать кого-нибудь починить свет в умывальной. И чтобы обед был готов для всех нас вовремя, в отличие от вчерашнего дня. Заставишь нас ждать – пеняй на себя. – Она издает брезгливый звук. – Ишь чего удумала, сидеть сложа руки весь день, пока остальные в мыле. Похоже, до самой свадьбы у меня будет полноценная работа – искать, чем бы тебя занять, а?

Я качаю головой, не зная, что ответить. Уж в присмотре я точно не нуждаюсь. С другой стороны, если Яреку и Мизии есть что скрывать в этом доме, то, возможно, они как раз и пытаются держать меня на виду.

Она разглядывает меня еще секунду, после чего резко разворачивается на каблуках и покидает комнату. Если Гриффон и спал здесь прошлую ночь, я была слишком измотана, чтобы это заметить. Так или иначе, сейчас его след простыл. Я сажусь на постели, раздвигая плотную завесу горя, которая грозит меня задушить. Я могу дышать, но с трудом. Нужно продолжать двигаться, иначе эта тоска погребет меня заживо.

Слабый свет, пробивающийся сквозь окно, подсказывает, что нас ждет очередной пасмурный день. Я быстро одеваюсь и спускаюсь вниз, где мне в очередной раз напоминают, что завтрака не будет, поскольку я проспала рассвет. На кухне царит жуткая грязь. По крайней мере, Мизия не заставляет меня убирать ее. Я забираю охапку одежды, которую она впихивает мне в руки, и спешу к Дому Портных, попутно пытаясь распланировать свой день. Если я управлюсь у Инженеров побыстрее, у меня останется уйма времени на встречу с бабушкой. Возможно, она поможет мне расшифровать то, что я уже нашла в мамином дневнике. А после, говорю я себе, я проберусь в подвал.

Я как раз курсирую между точками, мысленно планируя взлом подпола, когда боковое зрение улавливает какое-то движение. Мимолетный силуэт на площади, позади часовни. Волоски на моем затылке встают дыбом – точно так же, как в тот день, когда я заметила тень перед убийством матери. Ведомая инстинктом, я бросаюсь вперед. Не знаю, на что я рассчитываю – увидеть убийцу с зажатым в руке ножом? – но тут тень устремляется прочь от меня, и я ощущаю мощный прилив адреналина. Там кто-то был!

Преследовать незнакомца – значит рисковать получить порку или того хуже: если я не вернусь вовремя к обеду, Цзы запрут меня в четырех стенах до скончания веков. Но мое тело срывается в погоню быстрее, чем разум успевает его остановить. С сердцем, готовым выпрыгнуть из груди, я мчусь за ускользающей фигурой, совершенно не представляя, что буду делать, если догоню ее. Силуэт словно жмется к теням, пролетая сквозь внутреннее кольцо коттеджей и петляя по узким закоулкам, оставаясь при этом едва уловимым. Нависшие в небе тучи искажают и преломляют его контуры, превращая во что-то причудливое и неестественное.

И все же я не отстаю, проносясь мимо пустующего Дома Химиков; его вывеска сиротливо покачивается на ветру, а темные окна напоминают два немигающих слепых глаза. Пытаясь игнорировать жжение в бедрах, я впервые ловлю себя на мысли: а что сейчас внутри этого заброшенного дома? Пылятся ли книги их ремесла на полках, или все труды перешли к Хранителю Записей? Будут ли забирать людей из других Домов, чтобы возродить Дом Химиков? Почему я не задавалась этими вопросами раньше? И, что еще важнее, сколько всего я упустила за всю свою жизнь, проведенную в почти безупречном послушании правилам?

Я заставляю ноги двигаться быстрее, сокращая дистанцию и ориентируясь на периодическое жужжание, которое помогает мне не сбиться с пути в этом лабиринте улиц. Мы уже почти у самой границы деревни. Если этот «кто-то» доберется до леса раньше меня, я гарантированно его потеряю. Нужно нагнать его во что бы то ни стало.

Когда я уже нахожусь на пределе физических возможностей, мне улыбается первая удача: преследуемый упускает лазейку и решает для разнообразия придерживаться главной дороги. Попался. Я резко торможу, разворачиваюсь на пятках и ныряю в узкий переулок, служащий для вывода сточных вод из города. Бежать приходится неуклюже, расставив ноги по обе стороны акведука. Спустя пару секунд я пулей вылетаю на открытое пространство, быстро осматриваюсь и за секунду преодолеваю расстояние между следующими зданиями. Впереди главная дорога уходит по дуге на север, предлагая самый короткий путь от деревни к лесу. Я ставлю на то, что тень на полной скорости устремится в чащу, и с этой позиции я смогу перехватить ее, когда она будет пересекать луг, разделяющий поселение и лесной массив.

Я пытаюсь восстановить сбитое дыхание, мышцы напряжены до предела и готовы к финальному рывку, как вдруг со стороны леса раздается резкий треск. Я знаю этот звук – так падает сухая ветка с дерева, – но все равно испуганно отпрядываю. В то же самое время край крыши ближайшего коттеджа буквально взрывается. Я инстинктивно падаю на землю, лицо обжигает острой болью. Мое родимое пятно словно утыкано крошечными иголками-щепками. Когда я смахиваю их краем туники, на ткани остаются кровавые следы. Подняв глаза, я замечаю гладкий камень, глубоко вошедший в стену. Должно быть, именно его удар разнес древесину в щепки.

Это далеко не первый артефакт из-за Предела, падающий в Долину. Время от времени у нас проходят ливни, разящие серой, или же с той стороны Стены доносится жуткое скрежетание, или раздается оглушительный грохот, от которого земля ходит ходуном под ногами. Однажды с неба с оглушительным звоном, эхом отозвавшимся в каждом доме, рухнул кусок небесного металла – неровный и почерневший. Этот камень выглядит точно так же.

Я перевожу взгляд на опушку леса и как раз успеваю заметить силуэт, который скользит среди деревьев – и в этот миг мне удается разглядеть его лучше всего. Вот только… этого просто не может быть. Существо впереди меня движется с грацией, которая не имеет ничего общего с человеческой. Оно скрывается в чаще – стремительно, плавно, словно перемещается, вообще не делая шагов.

Что, во имя Стены, это такое?

Меня внезапно пробирает такой ужас, что я не нахожу в себе сил продолжить погоню. Моя рука сама опускается в карман, нащупывая деревянного кролика. Когда я сжимаю его в ладони, из глубин памяти всплывает воспоминание из детства – момент, о котором я не вспоминала уже долгие годы. То был первый полевой выезд, на который Джонас отправился вместе со мной; нам нужно было наложить швы Рыбачке, которая сильно порезалась, когда чистила речную форель. Отец незадолго до этого погиб, и мама заявила, что без него нам не хватает рук, поэтому Джонаса, который всегда предпочитал работу по дереву созерцанию крови, официально выставили из семейного гнезда на практику.

– Как думаешь, кого-то из нашего Дома скоро заберут на Сбор Урожая? – спросил он по дороге.

Нам тогда было по семь лет. Я мысленно перебирала припасы, которые нам пригодятся, проверяя свой чемоданчик. Стерилизованные нити из овечьих кишок. Драгоценные иглы, доставшиеся нам от предков, самых первых Аптекарей. Мед, который в те времена еще можно было достать, чтобы обрабатывать швы.

– Что? – рассеянно переспросила я.

– Сбор Урожая, – повторил Джонас тонким голоском. – Как думаешь, нашу семью скоро «почтят»?

За неделю до этого мы стали свидетелями очень тяжелого Сбора Урожая. Избранный человек был стар – бабушка Би из второго Дома Фермеров, – и вся Долина ее нежно любила. Она кричала на протяжении всей церемонии, отбивалась от Стражей и выкрикивала богохульства, несмотря на то что вокруг стояли дети. Это было потрясением. Совершенно не похоже на жителей Долины, а уж на нее – тем более. У нас не принято повышать голос в гневе. Она сопротивлялась так неистово, что ее пришлось усыпить, прежде чем уложить в корзину – насколько я знала, такое случилось впервые.

Бабушка была той самой Аптекаршей, которой поручили ввести успокоительное.

После церемонии я спросила у мамы, как это миссис Уэрта дожила до таких седин, но так и не поняла, какая это великая честь – быть призванной на Сбор Урожая.

– Она была больна на голову, милая.

Я не могла допустить, чтобы Джонас тоже «заболел».

– Мы должны верить в систему, – выпалила я тогда. – Что бы ни случилось.

– Конечно, прости меня, – поспешно отозвался он.

Я тут же пожалела, что ответила так резко.

– Это ты меня прости, – смягчилась я. – Я просто переживаю за Мимэн.

И это было правдой. Сын Рыбачки был бледным как лягушачье брюхо, когда прибежал к нам и сообщил, сколько крови потеряла его мать. Я даже удивилась, что мама отправила нас с Джонасом вдвоем разбираться с этим.

– С Мимэн все будет хорошо, – гордо произнес Джонас; страх, который он испытывал секундами ранее, испарился, уступив место желанию утешить меня. – Ты заштопаешь ее в лучшем виде. Ты ведь лучший Аптекарь в деревне.

Это было неправдой. Мне еще столь многому предстояло научиться. И все же слова Джонаса согревали душу.

– А у тебя отлично получается ладить с людьми, Дикий Кролик. Ты тоже найдешь свое призвание.

И в тот день он это доказал. Мы застали Мимэн в разделочной: она прижимала к ране полотенце, настолько пропитанное кровью, что невозможно было разобрать его первоначальный цвет. В комнате стоял густой запах рыбьих потрохов и железа, если на свете и существовал аромат, способный вывернуть желудок наизнанку, то это был именно он. Я подошла ближе и мягко попросила ее убрать полотенце. Порез тянулся от одного края ладони до другого, и пястные кости резко белели на фоне багрового месива.

Я испугалась, что Джонас грохнется в обморок от одного этого зрелища, но мне нужно было сосредоточиться на пациентке. Я дала ей обезболивающий отвар.

– Он должен подействовать быстро, миссис Мимэн, и притупить боль, чтобы моя сестра могла спокойно поработать, – произнес мой близнец. – Горячей воды, пожалуйста, – мягко скомандовал он ее детям, которые столпились в углу и тихо плакали.

Я промыла рану и приступила к кропотливому процессу сшивания ладони Мимэн, двигаясь изнутри наружу. От того, насколько чистой и аккуратной будет моя работа, зависело, сможет ли она снова полноценно пользоваться рукой. Я с гордостью отметила, что мне удалось идеально совместить края татуировки в виде рыбы на внутренней стороне ее запястья, и с радостью обнаружила, что лучшего ассистента, чем Джонас, мне было не найти: он подавал мне нити по первому требованию, следил за стерильностью инструментов и шептал Рыбачке успокаивающие слова, которые звучали удивительно зрело для его семи лет.

Он справился настолько хорошо, что я поручила ему наложить повязку, когда со швами было покончено. Его мазь из меда и календулы, как и сама перевязка, были безупречны.

– Держите руку в чистоте и сухости, – наставлял он Мимэн, – и сразу дайте нам знать, если почувствуете жар или стянутость. Мы будем приходить и проверять вас каждый день в течение недели. Можете на нас рассчитывать.

Несмотря на тяжелую травму, Мимэн – приятная женщина с водянистыми карими глазами и коротко подстриженными волосами цвета облаков – умудрилась улыбнуться.

Мы помогли детям убрать беспорядок, а затем я незаметно сунула каждому из них по лавандовой пастилке, завернутой в кусочек ткани. Вообще-то это было лекарство, и его следовало беречь для больных, но я оправдала себя тем, что далеко не всякий недуг можно увидеть глазами.

Оказавшись на улице, я глубоко вдохнула свежий воздух, гадая, скоро ли этот соленый запах рыбного коттеджа выветрится из моих волос.

– Ты отлично держался, Джонас. – И поскольку я действительно так считала и безумно гордилась им, я закончила свою речь ужасной ложью: – И даже не думай больше о Сборе Урожая. Тебя никогда не выберуть. Ты слишком важен для Долины, и наши Основатели наверху прекрасно это знают.

Какая же я была дура.

Это воспоминание придает мне сил, и я устремляюся вперед, со всех ног бросаясь в лесную чащу вслед за скользящим чудовищем, вопреки сковывающему меня ужасу. Я солгала Джонасу, подарила ему ложное чувство безопасности и не смогла его защитить. Меньшее, что я могу сделать сейчас, – это очистить его честное имя.

Глава 16

Последние звуки цивилизации – далекие взрывы смеха, оглушительный скрежет металла о металл – исчезают, едва я погружаюсь вглубь темного леса. Вскоре я не слышу ничего, кроме собственного прерывистого дыхания и хруста листьев под ногами; каждый мой шаг поднимает в воздух запах увядания. Температура резко упала. Мое дыхание превращается в пар.

Тот, за кем я следовала, затих. Замер. Неужели он наблюдает за мной?

– Есть кто-нибудь? – робко зову я. – Пожалуйста, покажись.

Ответа нет. Я кручусь на одном месте. Лес плотно сомкнулся вокруг меня, и каждое исполинское дерево кажется точной копией соседа. Здесь нет ни тропы вперед, ни пути назад, и некому крикнуть о помощи. Горло спазмами сжимается, а воздух становится густым, как овсянка. Я узнаю первые признаки паники, но не в силах с ними бороться. Мой разум уже начинает задыхаться, когда внезапный громкий шорох впереди заставляет меня прийти в себя.

За всю свою жизнь я видела лишь горстку животных – разумеется, птиц и скот, которых выращивают Фермеры. От них мы получаем яйца, молоко, перья для письма, тяжелый труд и, когда они становятся слишком стары для чего-либо ещё, мясо. Я видела речную форель и случайных диких индеек, кроликов или белок, забредавших из леса. Я обожаю певчих птиц, порхающих над головой. Но на этом все. О других животных, существовавших до Стены, мы узнавали только в школе: кошки, собаки и невероятные монстры вроде слона – огромного существа, похожего на лошадь, с трубой вместо носа. Или акула, которая напоминала гигантскую форель с высоким плавником и рядами острых как бритва зубов. Было даже нечто под названием «утконос», которое выглядело настолько нелепо, что я была уверена – это чья-то шутка.

Но я никогда не видела и не слышала о звере, который умеет летать… или парить.

Я вспоминаю Стражницу, чье тело видела восемь месяцев назад: ее кости были раздроблены, а кожа свисала лоскутами. И каждый раз, когда я моргаю, перед глазами встает труп Питера – иссушенный, с дряблой, сморщенной плотью. Вопреки моей недавней уверенности в том, что «нападение животного» на Питера было ложью, меня внезапно пробирает тревога. Что такое знают Стражи, о чем не договаривают нам? Почему Гриффон не удивился, услышав, что за Пределом можно выжить? И значит ли это, что кто-то или что-то способно прорваться через Стену с той стороны?

Я силой прогоняю последнюю мысль. Наша Стена неприступна. Безопасность была настолько важна для Основателей, что они даже не предусмотрели выхода. Не стоит зря себя накручивать. Я делаю глубокий вдох и нахожу глазами самое высокое дерево. Взяв его за ориентир, я выбираю направление, которое, как я надеюсь, выведет меня к дому.

«Очень хорошо, – решаю я, – что нам запрещено ходить в лес». Здесь чувствуешь себя отвратительно. Опасно. Я пытаюсь прибавить шагу, но ветка цепляет край моей рубашки. Я резко отмахиваюсь, а сердце колотится так громко, будто кто-то преследует меня по пятам. Внезапно раздается глухой рокот, и моя кровь превращается в желе. Это был рык? Я дико оглядываюсь по сторонам.

Никого.

И все же, какая глупость с моей стороны – отправиться сюда, не взяв даже палки для самозащиты. Я лихорадочно озираюсь, пока не нахожу обломанный сук почти с меня ростом. Я счищаю с него листья и ползающих насекомых, толком не понимая, как буду его использовать. Ткнуть плотоядного монстра в нос? Я нервно смеюсь, убеждая себя, что этот звук мне просто померещился.

Шагая дальше, я с трудом продираюсь сквозь стену подлеска, пока наконец брезжущий впереди свет не указывает на смену рельефа. Неужели деревня? Пожалуйста, пусть это будет деревня.

Я практически бегу навстречу свету, вскинув руку, чтобы защитить лицо, когда пулей вылетаю из-за деревьев.

И замираю на месте как вкопанная от неописуемого шока.

– Альберт? – вырывается у меня. Ну, или мне так кажется. Я почти уверена, что сплю, потому что прямо передо мной в своем инвалидном кресле сидит сын Химика… и его кресло парит в нескольких дюймах над землей. Позади него зияют огромные пещеры со следами добычи камня, который явно использовался для строительства деревенских построек. Неужели он живет здесь, в дикости?

Он демонстрирует мне свою щербатую улыбку и плавно опускает кресло на землю с небольшого расстояния.

– Во плоти.

– Это невозможно, – шепчу я. Даже если бы этот четырнадцатилетний мальчик не ушел на «само-Сбор» вместе с матерью и сестрой, само кресло, сконструированное Инженерами, представляло собой простейший механизм. И тем не менее он здесь, живой, по эту сторону Стены, сидит в инвалидной коляске, которая только что парила в воздухе. Две абсолютные невозможности, но мой разум намертво цепляется за самую странную.

Потеряв дар речи, я тычу пальцем в кресло и выдавливаю:

– Как?

Весь вид Альберта мгновенно меняется: он гордо выпрямляется и заносчиво похлопывает по подлокотнику.

– Заставить штуковину парить не так уж и сложно! Главное, чтобы было само кресло, а там берешь немного дерева, винты, плотную ткань и… – Осекшись на полуслове, он резко захлопывает рот.

Я слишком хорошо знаю, как выглядит чувство вины. Мой взгляд фокусируется на кресле. Его стыки подогнаны с идеальной, ювелирной точностью, а вырезанные на колесах узоры намекают на использование переработанных материалов. Основание кресла – приподнятая платформа между колесами – обтянуто темным брезентом. Впечатляет. Но такая махина должна быть крайне прожорливой до энергии, а внутри Стены мало какие технологии способны ее вырабатывать. За исключением…

Мои глаза округляются до размеров чайных блюдец.

– Ты не мог! – ахаю я, но, конечно же, он именно это и сделал. – Святая Стена, Альберт, ты украл солнечную панель!

Его щеки мгновенно заливает пунцовая краска.

– Все было совсем не так, клянусь! – начинает оправдываться он. – Мне ее дали.

Я скрещиваю руки на груди, безмолвно требуя подробностей.

– Я не могу сказать, кто. – Он кривится. – Просто… поверь мне на слово?

– И не подумаю! – фыркаю я. – С какой стати?

– Альберт! – доносится до боли знакомый голос у него из-за спины.

Из пещеры выходит Реатха. Заметное раздражение на ее лице при виде Альберта сменяется неподдельным шоком, едва ее взгляд падает на меня. Не скажу, что я потрясена меньше. Она выглядит точно так же, как в моих воспоминаниях: темно-каштановые пряди уложены в аккуратные косы, уголки глаз слегка приподняты вверх, а глубокие носогубные складки, словно круглые скобки, обрамляют ее выразительный нос и рот.

Когда следом за ней появляется младшая сестра Альберта, Мари, с двумя забавными хвостиками-пушками на голове, я вынуждена ухватиться за ствол ближайшего дерева, чтобы не упасть. Я ведь была уверена, что все трое давно мертвы.

Лицо Реатхи искажает гримаса смирения.

– Роуз, – произносит она. – Как ты?

Как-то раз в одной пыльной книге из библиотеки я наткнулась на выражение «язык проглотила». В тот момент его происхождение поставило меня в тупик – я грешным делом подумала, что домашние кошки в древности питались человеческими органами. Кажется, теперь я поняла истинный смысл этих слов. Я не могу вымолвить ни звука, мой язык словно прирос к гортани.

– Шок от встречи с покойниками, верно? – продолжает Реатха. Мари делает шаг вперед и обнимает мать со спины, набросив свои руки на ее плечи, словно плащ. Девочке сейчас около восьми, если мне не изменяет память, и она вечно объедалась до колик в животе на праздничных обедах. Она робко улыбается, и я вижу ямочки на щеках, подчеркивающие неправильный прикус – точь-в-точь как у старшего брата.

– Вы же все мертвы, – наконец бормочу я. Глупое заявление, учитывая обстоятельства. – Вы же ушли на само-Сбор в прошлом месяце.

Реатха сдержанно улыбается, не обнажая зубов.

– Почему бы тебе не зайти внутрь? Я отвечу на все твои вопросы за чашкой чая. – Она награждает Альберта еще одним недовольным взглядом и разворачивается, направляясь обратно вглубь пещеры.

Я покорно иду за ней, а в голове один за другим вспыхивают образы: изуродованное тело моей матери, обескровленный и брошенный в грязи мальчик-Гончар… Оба они были убиты кем-то, кто действует в обход устоявшейся системы. Кем-то, кто передвигается слишком плавно и грациозно для человека, кем-то, кого я преследовала в лесу всего в десяти минутах ходьбы отсюда.

И в этот момент до меня наконец доходит…

Альберт.

Глава 17

Каверна Химиков втрое просторнее среднестатистического Дома Долины; здесь пахнет сыростью и минералами, а на стенах видны глубокие борозды – следы былой добычи известняка. Реатха и Мари уверенно шагают по протоптанной дорожке к тупику в самой глубине пещеры.

А затем они просто исчезают.

С бешено колотящимся сердцем я бросаюсь за ними и вижу, что они свернули за скалистый выступ и прошли сквозь потайную дверь. За ней открывается жилище, ничуть не уступающее любому деревенскому дому, разве что окон здесь нет совсем. В гостиной стоят диван и два кресла. К ней примыкает кухня, которая сейчас больше напоминает лабораторию, нежели место для приготовления пищи. Ее высеченная из камня столешница заставлена стеклянными мензурками, маленькими горелками и механизмами, назначение которых я не могу даже угадать. Открытые шкафы для тарелок и посуды выдолблены прямо в известняке, равно как и книжные полки, занимающие каждую стену.

Что ж, теперь я знаю, куда делись труды Химиков.

Стол в дальнем углу завален кусками металла, проводами и техникой, подобной которой я в жизни не видывала. Справа от него чернеют два дверных проема, завешенных серыми одеялами. Скорее всего, это спальни. Если верить интуиции, умывальня находится снаружи.

Реатха хлопочет на кухне, выкрикивая оттуда:

– Мятный чай подойдет?

Я киваю, внутренне напрягаясь, когда в комнату въезжает Альберт, крутя колеса своей коляски как обычно. Но я никак не могу выкинуть из головы образ того, как он парил над землей.

– Сколько времени ушло на переделку? – спрашиваю я, пытаясь сохранить внешнее хладнокровие, пока в животе горячей волной закипает подозрение. Не его ли тень я видела за часовней перед тем, как Джонаса забрали на Сбор Урожая?

Он лишь мимолетно передёргивает плечами:

– Всего пара дней, как только раздобыл детали.

Я глубоко вдыхаю, готовая высказать Альберту все, о чем позже наверняка пожалею, как вдруг в моей памяти раздается голос отца. «В медицине, как и в тайнах, – наставлял он меня, – никогда нельзя делать выводы при нехватке фактов». На душе становится чуть легче. Я так давно не слышала папин голос. И ведь он прав: чужая вина далеко не очевидна. Обвини я Альберта прямо сейчас, это лишь испортит дело, к тому же я сама толком не знаю, в чем его винить. Шпионил на моей свадьбе? Но он точно не мог примчаться, зарезать мою мать и скрыться незамеченным. Его кресло может парить, но оно не делает его невидимкой.