Текст книги "Зеленая клетка (ЛП)"
Автор книги: Джес Лоури
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)
– Для Аптекаря ты на удивление сильно стесняешься человеческого тела, – замечает он.
– Ты говоришь точь-в-точь как твоя мать. – Я чувствую, как лицо недовольно кривится.
– Бывают вещи и похуже. Говорить как мой отец, например. – Он легко поднимается на ноги и подходит к комоду. Спиной ко мне он выбирает чистую тунику. И несмотря на всю свою застенчивость, я просто не могу отвести взгляд от того, как перекатываются мышцы под его кожей, когда он поднимает руки, чтобы натянуть одежду. В тот момент, когда он принимается аккуратно сворачивать свой походный матрас, я решаю, что веду себя глупо. Развернувшись к противоположной стене, я начинаю стягивать пижамную куртку.
– Роуз, стой! – резко вскрикивает он.
Я оборачиваюсь.
Гриффон выглядит так, словно ему причинили физическую боль. От его недавнего шутливого тона не осталось и следа – выражение лица изменилось на сто восемьдесят градусов.
– Роуз, – произносит он, пристально вглядываясь в меня. – Ты вообще сама понимаешь, чего хочешь от этой жизни?
– Что, прости? – Я ошарашенно оглядываюсь по сторонам. Я понятия не имею, к чему он клонит, но в его словах сквозит что-то похожее на оскорбление.
Он устало проводит ладонью по лицу и тяжело вздыхает:
– Ты стала Аптекарем просто потому, что родилась в этой семье. Ты потрясающе справляешься, пойми меня правильно, но ты бы никогда не открыла в себе этот талант, если бы не слепая случайность при рождении. Ты собиралась выйти замуж за Николу только потому, что вас распределили друг другу. – Его голос падает до шепота. – Теперь ты выходишь за меня по той же самой причине. И ты собираешься переодеваться прямо передо мной только потому, что я поддразнил тебя, назвав слишком трусливой. Ты хоть раз в жизни задумывалась о том, что дорого лично тебе?
Острая точность этого вопроса бьет под дых. Я судорожно пытаюсь отыскать в мыслях хоть какую-то истину, в которую сама искренне верю:
– Ты был мне дорог. Когда мы были детьми.
– Почему?
Перед глазами проносятся все наши тайные надежды, мечты, глупые планы и детские страхи, которыми мы делились друг с другом. То, как бережно он умел слушать и как рядом с ним во мне просыпалось всё самое лучшее.
– Потому что с тобой всё было правильно и просто. Когда мы были вместе… я чувствовала себя целой.
– Но ты мне об этом так и не сказала, – в его тоне нет упрека, только тихая грусть.
Я в крайнем раздражении всплескиваю руками:
– Это ты вообще-то перестал со мной разговаривать!
Он едва заметно склоняет голову, признавая мою правоту. Справедливо, – читается в его жесте. Мне бы остановиться, пока перевес на моей стороне, но старые, годами вбивавшиеся в голову программы умирают неохотно.
– И во всем остальном у меня тоже не было выбора. Так уж устроена наша Долина.
Гриффон качает головой:
– Но неужели ты ни разу не разозлилась? Не пыталась бунтовать против этого?
В памяти тут же всплывают строчки школьной клятвы, обрываясь на полуслове: «Систему храни – и она защитит, по правилам жизнь…» Я слишком долго заталкивала свои настоящие чувства как можно глубже. Но теперь, когда Джонаса забрали, а меня вынудили жить под одной крышей с людьми, которым я не могу доверять, у меня просто больше нет сил удерживать эту плотину.
– Смерть отца полностью сломала меня, – признаюсь я, твердо удерживая его взгляд. – Сейчас я отчаянно жалею, что не начала задавать вопросы еще тогда, но я была слишком напугана. Я наивно верила, что если буду беспрекословно следовать правилам, то смогу защитить оставшихся членов семьи. – Голос предательски ломается от осознания того, насколько жестоко я ошибалась. – Но больше этому не бывать, Гриффон. Я больше не собираюсь покорно идти на заклание. Я готова бороться за то, во что верю. – В груди становится тесно, дыхание сбивается. Я сама не понимаю, почему так сильно разгорячилась. Ведь он не пытается сделать мне больно.
Он молча изучает меня, и на его красивом лице проступает выражение глубокой, беспредельной тоски.
– Как твой муж, я буду стоять за тебя горой. Даже если этот выбор сделали за тебя. – Он мягко обходит меня, оставляя в воздухе едва уловимый шлейф соснового аромата. – Обязательно поешь сегодня, – бросает он уже у самой двери. – Ты слишком много работаешь и вечно пропускаешь обеды.
После чего за ним тихо закрывается дверь.
Мне требуется нечеловеческое усилие воли, чтобы не броситься вслед за ним и не признаться во всем: что я собираюсь бежать и искать Джонаса. Как бы приятно ни было тешить себя иллюзиями, будто Гриффон согласится помочь мне устроить побег, реальность куда прозаичнее – скорее всего, он сделает всё, чтобы отговорить меня от этого безумия. И я бы не смогла его за это винить. Но для меня есть лишь одна вещь, которая страшнее мысли о побеге за Стену вслед за братом-близнецом – это остаться здесь и до конца своих дней мучиться вопросом, обрекла ли я его на медленную и мучительную смерть.
Проходит несколько долгих минут, прежде чем мне удается взять себя в руки. Я делаю глубокий вдох, невидящим взором уставившись на платяной шкаф. И тут в памяти всплывает вчерашний вечер – те самые бумаги, которые Гриффон так судорожно пытался спрятать обратно на полку. Разумеется, это совершенно не мое дело, но любопытство – куда более приятный спутник, чем удушающий страх. Я стремительно подхожу к шкафу. Запускаю руку под сложенные одеяла и подушки. И извлекаю на свет плотную пачку листов.
Рисунки углем. Потрясающе точные, детальные наброски: вековые деревья, изгибы Стены, домашний скот на пастбище. И на доброй половине из них изображена девушка, как две капли воды похожая на меня. Вот только на этих рисунках над её головой всегда ярко сияет солнце.
Сердце сладко и больно сжимается, и я тихо вздыхаю.
Как же всё-таки просто было жить еще всего несколько дней назад, когда человек, которого я оставляла позади, был для меня всего лишь врагом.
Глава 33
Когда я прихожу на кухню, там обнаруживается только Ярек.
– В стенах Стены, – произношу я нараспев, слегка склонив голову в знак почтения. Надеюсь, этот жест поможет нам начать сегодняшний день с правильной ноты. – Мизия и Гриффон присоединятся к нам на завтрак? – Я направляюсь к дровяной печи, чтобы растопить её.
– А ты не спросила об этом своего нареченного, пока утреннее солнце застало тебя в его объятиях? – спрашивает Ярек, но в его голосе почему-то нет привычной язвительности. Сегодня он выглядит еще более изнуренным и уставшим, чем накануне вечером.
Я бросаю быстрый взгляд на его раненую руку, скрытую до самого локтя рукавом рубашки. Никаких видимых признаков заражения крови или избыточного отека. Я ставлю кастрюлю с водой на разогревающуюся плиту, высыпаю туда овсяные хлопья и добавляю щепотку лаванды. Как бы мне сейчас пригодились черные грецкие орехи, чтобы придать блюду хоть какой-то вкус. Скоро нам должны доставить свежую партию фруктов и овощей – то немногое, что еще остается в закромах в это время года, но пока что нашим утренним рационом будет обычная каша.
– Какие у тебя планы на день? – интересуюсь я.
– Всё как обычно, – отзывается он. – Проверить периметр на предмет прорывов. Тренировка Стражей. Гриффон покажет тебе, как всё устроено, сегодня днем.
Ах да, точно: мой нареченный должен отвести меня посмотреть на их занятия. Сегодня будет чертовски трудно выкроить время для хранилища, но я просто не имею права отказываться от этой затеи, особенно теперь, когда я окончательно решилась бежать на поиски Джонаса.
Кажется, с момента той злополучной Жатвы не было ни единой минуты, чтобы я не думала о нем. Мне то и дело хочется отпустить какую-нибудь глупую шутку, которой мы обычно перебрасывались, или поделиться с ним новым открытием. Вот только теперь, вместо того чтобы в красках воображать его гибель и мучиться вопросом, была ли она быстрой, я думаю о другом. Не холодно ли ему? Не ранен ли он? Жива ли в нем еще надежда?
Я не глупа, особенно когда дело касается вопросов жизни и смерти. Я прекрасно понимаю, что моего близнеца, возможно, уже давно нет в живых, но если я поднимусь на вершину Стены, то смогу хотя бы своими глазами поискать улики и узнать его судьбу. В конце концов, я пережила гибель отца и видела его тело. Как бы ужасно это ни было, в этом присутствовало какое-то успокоение, финальная точка.
– Когда ты готовишь, ты точь-в-точь как Генриетта.
Я замираю на месте, удерживая деревянную ложку прямо над булькающей кастрюлей, ароматный пар от которой окутывает мое лицо. Я совсем позабыла, что Ярек сидит здесь.
– Ты видел, как готовит моя мама?
– Один раз, когда был совсем молодым, – его голос звучит так, словно он мысленно перенесся на много лет назад. – Мне было лет четырнадцать или пятнадцать. Я был из-за чего-то жутко расстроен. Прогулял тренировку и сам не заметил, как ноги привели меня к Аптекарскому Коттеджу – меня привлекло невероятно красивое пение. Дома была только твоя мама, она как раз готовила ужин. Генриетта пела как настоящий ангел. И выглядела точно так же.
И он тихо заводит «Там, в Долине Ноя» – ту самую колыбельную, которую на днях напевала моя бабушка. У Ярека оказывается на удивление глубокий, чувственный баритон:
– Спи, мой ангел, засыпай, страх из сердца прогоняй.
Нас Стена объединила, нашу веру закрепила…
Я рискую украдкой взглянуть на него. Черты его лица расслабились. Пожалуй, это первый раз за всю неделю, когда он не выглядит как хищная птица, высматривающая жертву. Неужели этот человек действительно мог приложить руку к убийству моей матери, как искренне верят Мерил и остальные? В эту секунду он выглядит по-настоящему потрясенным своими же воспоминаниями.
Ярек проводит ладонью по своим коротко остриженным волосам, словно пытаясь силой стереть это нахлынувшее видение.
– В жизни не слышал более сладкого голоса. Истинное проклятье, что она не родилась в Доме Менестрелей. Я ведь был влюблен в неё. Ты знала об этом?
Он задает этот вопрос без всякого ожидания ответа, и это как нельзя кстати, потому что я буквально лишилась дара речи. Должно быть, он чертовски, смертельно устал, раз решился излить передо мной душу. И как бы сильно мне ни была противна сама мысль о том, что Ярек когда-то вздыхал по моей матери, в глубине души я чувствую странную, неожиданную благодарность. Какое прекрасное воспоминание. Именно такой мама и хотела бы остаться в памяти людей.
– Влюблен в кого? – раздается со ступенек голос Мизии.
По спине пробегает волна липкого страха. Несмотря на все экстренные ситуации, которые вечно происходили в Аптекарском Доме, наша семья всегда оставалась тихой и мирной. Цзы же ведут себя так, словно от очередного мордобоя их отделяет всего одно неверно сказанное слово.
– В тебя, конечно же, дорогая, – язвительно отзывается Ярек, мгновенно меняя тон.
В эту самую секунду каша в кастрюле вскипает и выплескивается прямо на кухонную стойку. Я поспешно переставляю горячую посуду в раковину, с ужасом осознавая, что за последние два дня уже второй раз чуть не сжигаю завтрак. Пока я судорожно вытираю липкий беспорядок, я прямо кожей чувствую, как Мизия мысленно взвешивает, стоит ли верить словам мужа. К счастью, с заднего двора в дом заходит Гриффон, тем самым разряжая сгустившуюся атмосферу. Но на смену облегчению тут же приходит полнейшее замешательство: парень уверенно шагает прямо ко мне и по-хозяйски кладет ладонь на мою поясницу. Он наклоняется и нежно целует меня в лоб, после чего пристально смотрит мне в глаза. По телу пробегает дрожь, и я инстинктивно отвожу взгляд, не выдерживая этой интимной близости.
Мизия смотрит на нас с явным подозрением. И тут до меня доходит, что именно делает Гриффон. Он просто подыгрывает, в точности так же, как я сама делала вчера вечером. Я приподнимаюсь на цыпочки, слегка тянусь вверх и неуклюже чмокаю его в щеку, умудрившись при этом издать какой-то странный, слишком громкий чавкающий звук. Мне становится невыносимо стыдно от осознания того, что он был абсолютно прав: притворство дается мне из рук вон плохо. Не то чтобы у меня был богатый опыт в поцелуях. Ну, если не считать того случая на крыше. И тем не менее после моей неловкой «атаки» Гриффон медленно открывает свои обсидиановые глаза, словно только что очнулся от глубокого сна. В этой черной глубине полыхает настоящий пожар. Его губы трогает едва заметная улыбка.
.
Подав завтрак семейству Цзы, я пытаюсь незаметно выскользнуть из дома, на ходу сочиняя ложь о том, будто пообещала Хранителю Записей явиться как можно раньше. Однако Гриффон преграждает мне путь, и одной его выразительно приподнятой брови мне вполне достаточно, чтобы понять: он ни за что не выпустит меня на улицу голодной. Я недовольно фыркаю, с размаху плюхаюсь на стул и принимаюсь быстро запихивать в себя кашу. Вечные препирательства и колкости старших Цзы за столом изрядно портят аппетит, но было бы откровенной ложью сказать, что какая-то крошечная часть меня не тронута этой заботой со стороны Гриффона. Обычно в этой жизни обо всех заботилась именно я.
Сполоснув тарелку, я, наконец, выхожу на улицу. Прямо на пороге солнце ласково касается моего лица, словно даря теплую улыбку. Я искренне надеюсь, что планшет на крыше сейчас впитывает в себя каждую каплю этого драгоценного света. Добравшись до дверей библиотеки, захожу внутрь без стука. И пускай это здание вплотную примыкает к жилым комнатам Хранителя Записей, оно всё равно остается общественным местом.
Прямо у входа стоит Саймон, усердно заталкивая какую-то книгу обратно на полку.
– Роуз!
На нем надеты короткие шорты, полностью обнажающие его узловатые, угловатые колени. Ему не досталось идеальной симметрии лица, которой так славилась Марина, но, к счастью, он не унаследовал и её стервозный, злобный характер. Сейчас парень выглядит одновременно и искренне радым меня видеть, и немного виноватым.
– Привет, – я нервно потираю кожу между большим и указательным пальцами. Я всеми силами искала возможности застать его одного с того самого дня, как Джонаса угнали на Жатву. Но если я начну действовать слишком напористо и в лоб спрошу, что именно мой брат увидел в хранилище в то утро, не замкнется ли он в себе?
– Что читаешь? – как можно более невинным тоном спрашиваю я, заправляя выбивающуюся прядь волос за ухо.
– Да так, скукотищу всякую, – Саймон поспешно прячет руки в карманы. – Книгу про солнечную энергию.
– Можно взглянуть? – я сама поражаюсь собственной наглости. С самого детства нас учили, что спрашивать человека о том, что он читает – верх неприличия. Это расценивается как грубое вторжение в частную жизнь и мысли. К тому же многие жители Долины вообще не притрагиваются к книгам после окончания школы, и лишнее привлечение внимания к этой теме могло выставить их в неловком свете.
Однако для Саймона этот вопрос оказывается идеальным попаданием. Его лицо мгновенно озаряется восторгом. Он тянется к полке и достает книгу, которую только что спрятал. На обложке значится название: «Солнечная энергия для скромного бюджета». Мне кажется, этот текст куда больше подошел бы Дому Инженеров, но, полагаю, Хранителю Записей по долгу службы положено иметь хотя бы поверхностное представление о самых разных вещах. Я терпеливо позволяю ему показать мне несколько чертежей и схем, пока он увлеченно объясняет концепции, которые Альберт наверняка щелкал бы как орешки, но которые пролетают абсолютно мимо моей головы. Однако вскоре мое терпение иссякает. Груз вины за то, что я так и не выслушала Джонаса в последний раз, когда видела его живым, становится просто невыносимым, а я понятия не имею, в какую секунду нас может кто-то прервать.
– Саймон, пожалуйста, расскажи мне, что вы с Джонасом увидели в хранилище в то утро, когда его забрали. Я безумно по нему скучаю. Если я буду знать, что произошло в его последние часы здесь, мне… мне правда станет легче.
Лицо парня мгновенно блекнет. Он испуганно косится в сторону жилых комнат матери.
– Я бы с радостью, Роуз, но Марина меня просто со свету сживет, если узнает.
Пульс резко подскакивает. Своим ответом он только что лично подтвердил, что Джонас не просто что-то там увидел, а наткнулся на нечто действительно важное – на то, о чем Марина прекрасно знает.
– А Марине-то какое дело?
Саймон сокрушенно качает головой:
– То, что находится в хранилище – тайна, которую дозволено знать исключительно Хранителям Записей. Мы приносим в этом священную клятву. Мне вообще не следовало пускать Джонаса туда, вниз. Я просто… просто хотел повыпендриваться перед ним.
– Какую еще клятву? И кому? – Да, мы с самого детства помогаем своим Домам в работе, но никто из нас не приносит официальную присягу по профессии до тех пор, пока не вступит в брак. А они с Сальваторой, очевидно, пока еще не связаны узами со своими половинками.
Саймон нервно заламывает руки:
– Я не могу тебе сказать. – Он вздрагивает и переходит на испуганный шепот: – Если жители деревни узнают об этом, это принесет им лишь боль и вред.
А вот это уже что-то новенькое.
– Раз Джонас это видел, значит, и мне необходимо знать, – твердо отрезаю я. – Тебе не обязательно лично вести меня туда. Просто подскажи, где искать.
Саймон качает головой:
– Подвал заперт.
Это я и без него знаю.
– Где ключ?
Он качает головой еще более яростно, наотрез отказываясь отвечать.
– Саймон, – я стараюсь говорить как можно медленнее и четче, – я всё равно от этого не отступлюсь. Мне бы очень хотелось услышать правду именно от тебя, но если ты решишь промолчать, я найду другой способ.
– Ладно, – обреченно выдыхает он, выглядя совершенно несчастным. – Я расскажу тебе, Роуз, но только ради того, чтобы ты сама не полезла на рожон и не пострадала. Это меньшее, что я могу сделать для него. – На последнем слове его голос предательски срывается, и я понимаю, что он имеет в виду моего брата. Горе этого мальчишки настолько осязаемо, настолько созвучно моему собственному, что я не выдерживаю и мягко беру его за руку. – Понимаешь… у нас там, внизу, хранится абсолютно вся история нашей Долины, – начинает он.
– Ну, разумеется, – киваю я.
Он еще раз испуганно оглядывается по сторонам и понижает голос до едва различимого шепота:
– Чего никто не знает, так это того, что за стеллажами со стандартными свитками есть еще одна, тайная комната. Мой отец наткнулся на нее около девяти месяцев назад – говорит, в один прекрасный день потайная дверь просто сама взяла и отъехала в сторону. И там полно вещей, которых я в жизни не видывал! Сладости, вкус которых даже вообразить невозможно, еда в странных металлических банках, инструменты, оружие… Должно быть, Основатели спрятали всё это там, вот только бог весть ради какой цели.
Его лицо горит от возбуждения, но меня от его слов бросает в самый настоящий ужас. Кажется, я уже пробовала одну такую сладость – ту самую зеленую конфету «рэнчер зу-зу», которую мне дал Ярек. Судя по всему, именно оттуда он притащил и то странное устройство, что сейчас заряжается у него на крыше. Звучит вполне логично. Но как бы ни была шокирующей эта информация о припрятанных запасах из времен до постройки Стены, я в упор не вижу здесь ничего такого, из-за чего Джонаса могли бы в экстренном порядке отправить на Жатву. Какие-то древние консервы? Нет. Мой брат совершенно точно наткнулся на что-то гораздо более опасное – мы определенно являемся не теми, за кого себя выдаем, и я намерена выяснить это во что бы то ни стало. Я уже собираюсь расспросить Саймона подробнее, когда в дверях внезапно материализуется Марина.
– Ты опоздала. – Её платиновые волосы уложены в четыре изящные косы, переплетенные на спине в один толстый, тугой жгут. – Ты должна была явиться сюда еще до рассвета.
Что-то я не помню, чтобы мы об этом договаривались.
– Мне нужно было приготовить завтрак для моей семьи, – вежливо отвечаю я, хотя от самого слова «семья» применительно к Цзы меня внутри буквально начинает тошнить. Но мне жизненно необходимо восстановить её веру в мою покорность после той досадной оговорки по дороге из часовни.
– Как мило с твоей стороны. – Она высокомерно смотрит на меня сверху вниз, выглядя сегодня на редкость взвинченной и не в духе. – Вот списки для переписи. Ты должна успеть обойти как минимум пятнадцать домов до конца сегодняшнего дня.
– Что? – я ошарашенно приоткрываю рот. – Это невозможно. Мне говорили всего про одиннадцать. Я один человек, к тому же сегодня днем я обязана присутствовать на тренировке Стражей.
А еще мне нужно как-то пробраться в твое чертово хранилище и незаметно уползти к пещерам.
Она лишь презрительно усмехается в ответ:
– Ну ты же у нас так потрясающе справляешься со всем, за что бы ни взялась, верно, Роуз?
Это звучит настолько нелепо, что даже не заслуживает ответа. Я протягиваю руку, чтобы забрать бланки переписи, но она крепко вцепляется в бумаги, не спеша их отдавать.
– Я бы очень хотела пригласить вас с Гриффоном к нам на ужин на этой неделе, – вкрадчиво произносит она. – Скажем, сразу после вашей свадьбы.
– Не обольщайтесь, – сквозь зубы бормочу я.
Её лицо кривится так, словно она только что съела что-то невероятно кислое. На этот раз я резко и с силой дергаю листы на себя, буквально вырывая их из её пальцев.
После чего разворачиваюсь и выхожу обратно под яркие лучи утреннего солнца.
Глава 34
– Привет, – обращаюсь я к девочке, что стоит перед коттеджем Водопроводчиков спиной ко мне. – Твои родители дома?
Когда она оборачивается, я узнаю Уэнди, ту самую малышку, чей палец отрезал Ярек.
– Ох… – вырывается у меня, и мой взгляд невольно опускается к месту её травмы.
Она моргает, и по её усыпанному веснушками лицу разливается робкая улыбка. Глаза у неё карие, как и у большинства жителей Долины, но слегка приподнятые у внешних уголков, что придает ей задорный, почти эльфийский вид. Она приподнимает руку, замотанную толстым слоем бинтов. – Твоя тетя считает, что палец снова будет работать как надо. Она сказала, это благодаря твоей быстрой помощи.
С души мгновенно спадает огромный, давящий камень.
– Я так рада это слышать. – Не прикасаясь к ней, я внимательно осматриваю её лицо на предмет лихорадочного румянца и проверяю обнаженное запястье – нет ли зловещих красных полос, предвещающих заражение. Девочка выглядит абсолютно здоровой. – Очень сильно болит?
– Только если обо что-нибудь стукнусь. – Её улыбка угасает, и она низко опускает голову. – Но это всё ерунда по сравнению со стыдом… стыдом быть воровкой.
В горле встает горький ком. Она слишком мала, чтобы клеймить себя подобными словами.
– Ты не воровка, Уэнди. – Я опускаюсь на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и мягко заставляю её посмотреть на меня. – Искать еду, чтобы принести её в деревню – это не преступление.
Её глаза мгновенно наполняются слезами:
– Но мне ведь нельзя было ходить в лес.
Я упрямо сжимаю челюсти. Сердце разрывается от мысли, насколько ничтожной и виноватой заставил чувствовать себя эту кроху Ярек.
– Играть там, где не положено – совсем не то же самое, что красть. А ходить в лес нам запрещают исключительно ради нашей собственной безопасности.
Хотя сама я в это больше не верю, особенно после того, как лично побывала по ту сторону. Но Уэнди сейчас эта правда ни к чему. Я ласково глажу её по голове и слегка тяну за косичку:
– Ты не заслужила такого обращения. Ярек не должен был так поступать.
– Ты говоришь против своего Дома, – тихо замечает она.
Внутри всё испуганно переворачивается. Когда это я успела начать так открыто и естественно бунтовать? Вопреки всему, в ушах до сих пор настойчиво звенит мамин голос: «Не выделяйся».
– Уэнди! – из коттеджа выходит Август. Я не видела его с того самого дня, когда мне показалось, будто он угрожает моей бабушке.
– В стенах Стены, – произношу я, приподнимая руку в приветственном жесте. – Я помогаю Хранителям Записей проводить перепись населения. Могу я занять немного вашего времени?
– Я занят, – отрезает он. Глубокие морщинки вокруг его глаз и рта красноречиво говорят о том, что он умеет улыбаться, хотя я, хоть убей, не помню, когда видела его улыбающимся в последний раз. В последние месяцы они с мамой часто вместе обходили деревню, и Август всегда выглядел предельно серьезным. Он вытирает руки о тяжелый рабочий фартук. – Но ты спасла палец моей девочки. Я у тебя в долгу.
Я искренне изумлена:
– За взаимовыручку плата не требуется.
Он настороженно оглядывается по сторонам. Его дом – последний в моем сегодняшнем списке. Улицы совершенно пусты, все жители давно разошлись по своим рабочим местам.
– Раньше так и было, – глухо роняет он. – Чего мы стоим на пороге? Заходи в дом.
Холодная дрожь проносится по позвоночнику. Семьи, которые я навещала вчера, были подчеркнуто дружелюбны. Они строго следовали обычаям: предлагали чай, усаживали за стол и максимально подробно отвечали на вопросы. Но это замечание Водопроводчика о том, «как всё было раньше» – первая отчетливая искра того самого скрытого бунта, который движет Мерил, Сал, Ээро и Оскаром. Неужели я всё это время ошибалась на счет Августа?
Я послушно следую за ним внутрь. Если не считать аккуратного ящика с инструментами у двери, штабеля труб у стены и ровных рядов профессиональных справочников вперемешку с библиотечными книгами на полках, этот коттедж ничем не отличается от остальных жилищ в Долине. Открытая планировка первого этажа: кухня, обеденная зона и общая комната; лестница, ведущая наверх к спальням; и дверь на задний двор, где расположены прачечная и ванная. Разве что здесь нет той удушливой сырости, которой со временем пропитались многие наши дома – этого едва уловимого запаха плесени в стенах. Ну, оно и неудивительно, у Водопроводчиков трубы явно никогда не текли. Похоже, дома больше никого нет.
– Налить тебе чаю?
– Нет, спасибо. – Я уже на собственном горьком опыте усвоила, что от предложений выпить чаю лучше вежливо отказываться. Вчера к концу обхода я чувствовала себя так, словно мне самой скоро потребуется водопроводчик.
– Что ж, тогда я налью себе, – говорит он. – Если передумаешь, просто скажи.
– Хорошо. Спасибо.
На нем надет серый рабочий костюм, и я замечаю, что на его штанах и тунике гораздо больше карманов, чем на моей одежде. Какое практичное решение. Интересно, он сам их пришил или отправлял специальный запрос в Дом Портных?
Он переносит свистящий чайник к столу.
– Моя бабушка когда-то тоже принадлежала к Дому Водопроводчиков, – выпаливаю я прежде, чем успеваю подумать. Комната на мгновение словно покачивается. Не слишком ли смело я прощупываю почву?
Август замирает с чайником в руке:
– Верно. Она была родной сестрой моего отца.
– Вы помните её? Когда она еще жила здесь?
Он тихо посмеивается, и глубокие, красивые морщины на его лице становятся еще заметнее. Я ловлю себя на том, что впервые рядом с ним чувствую себя абсолютно спокойно.
– Я еще не настолько старик, дитя. Твоя бабушка ушла отсюда в семнадцать лет, когда вышла замуж за твоего деда. – Его взгляд внезапно становится предельно серьезным. – Она сама рассказала тебе, что была Водопроводчиком?
Я киваю. Мне до сих пор не верится, что я озвучила это вслух перед посторонним человеком. Я торопливо вытаскиваю бланки переписи из сумки. Ткань рубашки цепляется за край планшета, задирая рукав и полностью обнажая налившиеся синяки на моем предплечье.
Он с глухим стуком опускает чайник на стол, его голос превращается в низкое рычание:
– Это Ярек сделал?
Я поспешно одергиваю рукав вниз:
– Нет-нет, что вы.
Он недоверчиво разглядывает меня, слегка склонив голову набок.
– Значит, боевые синяки, – констатирует он. – И при всём этом ты занимаешься переписью вместо того, чтобы тренироваться вместе со своим новым Домом.
Я упорно смотрю в сторону, боясь, что глаза выдадут меня с потрохами. Когда я наконец решаюсь снова взглянуть на него, на его лице застыло глубокое, сосредоточенное выражение, словно он прямо сейчас принимает какое-то судьбоносное решение. Он наливает чай, возвращает чайник на плиту и с дымящейся кружкой подходит к входной двери. Уэнди так и сидит на крыльце.
– Дай знать, если увидишь на улице кого-то, кому могут понадобиться наши услуги, – говорит он, протягивая дочери кружку. – Согреешься.
Сердце испуганно делает двойной удар. Кажется, он только что завуалированно приказал дочери посторожить снаружи.
Уэнди с благодарностью принимает чай. Август плотно закрывает дверь, возвращается к столу и садится, слегка отодвинув стул и расслабленно скрестив ноги в лодыжках. Я устраиваюсь напротив него. Поза у него абсолютно непринужденная, чего никак нельзя сказать о его словах.
– У нас мало времени, – чеканит он. – Когда ты заходила в другие коттеджи, сколько примерно времени уходило на расспросы?
– Минут двадцать на каждый. – Я снимаю ремень сумки с плеча и опускаю её на стол. – Мне нужно узнать…
Он поднимает мозолистую ладонь, прерывая меня:
– Я прекрасно знаю, что тебе нужно узнать. Мне пятьдесят восемь лет, мое имя Август Огер. Я живу здесь со своим отцом, Гефестом, ему семьдесят шесть, и это именно ты поддерживаешь в нем жизнь своими таблетками из ивовой коры после его последнего сердечного приступа.
Желудок подкатывает прямиком к горлу от ужаса.
Он издает короткий щелкающий звук языком, без тени страха проговаривая вслух информацию, за которую нас обоих могли бы сварить заживо, услышь это кто-то посторонний.
– Я знаю, что ты думала, будто мы ни о чем не догадываемся, и меня вполне устраивало такое положение дел. Еще я живу со своей женой, Коко, ей сорок девять, моим братом Альфонсом, ему пятьдесят четыре, и его женой Кейт, которой пятьдесят шесть. У них есть пятнадцатилетний сын Эдвард, он сейчас на занятиях в школе. У нас с Коко две девочки: Уэнди, которая сейчас на крыльце, ей девять, и восьмилетняя Лидия. Лидия тоже в школе, но я скорее сам сигану за Стену, чем позволю её сестре вернуться к занятиям до того, как её рука полностью заживет. Ни одна тварь больше не назовет Уэнди воровкой.
Он с силой хлопает ладонью по столу. От этого резкого звука я невольно вздрагиваю.
– Коко и Альфонс сейчас на обходе, выполняют привычную работу нашего Дома. Латают протечки, замеряют давление в трубах, чистят засоры. Кейт уже несколько недель как прикомандирована к Картерам – помогает им на скорую руку проложить систему орошения для новых полей. Обычно я тоже с ними, но сегодня остался дома из-за Уэнди. Гефест, скорее всего, спит наверху. В ближайшее время никто из нас не планирует умирать, жениться или беременеть. Ты всё записала?
Я судорожно перечитываю всё, что успела лихорадочно набросать на бумаге, и покорно киваю.
И тут он произносит слова, за которые любого из нас гарантированно отправили бы на Жатву прямо сегодня:
