Текст книги "Зеленая клетка (ЛП)"

Автор книги: Джес Лоури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Я уже собираюсь выйти на опушку, как вдруг звук в двадцати-тридцати футах слева заставляет меня замерсти как вкопанную. Альберт снова выслеживает меня? Но тут мелькает серая тень, и из зарослей выходит юная Венди из Дома Водопроводчиков. Я ныряю за вяз, чтобы понаблюдать. Я плохо знаю эту девочку: ей лет девять или десять, она маловата для своего возраста и кажется очень робкой.

Как и мне, ей совершенно нечего делать в лесу.

Она замирает, принюхиваясь, словно дикий зверек, и вдруг замечает нечто, отчего испускает полный ужаса писк. Я перевожу взгляд туда же, радуясь, что меня скрывает густая листва. Кровь стынет в жилах: к ней на лошади трусит Ярек, и лицо его чернее тучи.

Если бы Венди не вышла из леса первой, я бы натолкнулась прямо на него! Меня бы высекли и, скорее всего, заперли под замок. Ноги подкашиваются от облегчения. Именно поэтому мне требуется несколько секунд, чтобы заметить корзину с яблоками в руках маленькой Водопроводчицы.

Проклятье! Что она натворила?

Я присутствовала на родах Венди вместе с бабушкой. Плод шел ногами вперед; бабушка тогда была благодарна мне за помощь. Роды длились много часов, и когда Венди, наконец, появилась на свет, она была синей. Бабушка била ее по ягодицам, пока малышка не закричала. Мы все тогда плакали от радости.

Венди – желанный ребенок, любимый ребенок. Ребенок, который знает правила.

У нее не должно быть этих яблок.

Я еще сильнее вжимаюсь в кору дерева.

Ярек подносит к губам висящий на шее свисток. Раздается пронзительный визг, и уже через пару секунд рядом объявляется Леонидас – конь молодого стража фыркает и бьет хвостом. Не знаю, почему я испытываю облегчение от того, что Гриффон не мог явиться на этот зов.

– Неси сюда яблоки, девчонка! – кричит Ярек, спешиваясь. Голос можно было и не повышать – он стоит в десяти футах от нее.

Она падает на колени, но не в знак протеста, а от дикого страха. Ее бьет такая крупная дрожь, что это видно даже из моего укрытия. Девочка бросает взгляд через плечо – движение кажется непроизвольным. Я смотрю в том же направлении. Грудь сдавливает спазм: в листве прячутся брат с сестрой из Дома Стекольщиков.

Должно быть, это была просто глупая детская игра, спор – пробраться в лес и набрать плодов. Все трое оказались храбрее, чем я в их возрасте. Да что там, они храбрее, чем я сама еще сорок восемь часов назад.

– Простите, – лепечет Венди. – Я несла их, чтобы поделиться, честное слово. – Ее голос срывается. – У нас не было ничего сладкого с самой… – Она едва не произносит «свадьбы», моей свадьбы, но вовремя прикусывает язык.

Ярость Ярека растет. Я вижу это по его лицу, хотя говорит он вкрадчиво и тихо:

– Неси их сюда, – повторяет он, и эта нарочитая, размеренная мягкость заставляет волоски на моей коже встать дыбом. – Ты ведь не была настолько глупа, чтобы набрать их в эвакуированном саду? Если так, ты могла подцепить Векс.

Она мотает головой, и я вижу, каких усилий ей стоит снова не посмотреть на друзей.

Только не выдавай их!

Венди поднимается на ватных ногах и преодолевает разделяющее их расстояние. Голова ее покорно опущена, словно она приближается к древнему монарху.

Это зрелище оставляет мерзкий осадок. В Долине мы все равны.

Венди опускает корзину перед Яреком.

– Выбери одно для меня, – приказывает Ярек. – Самое сладкое, что у тебя есть, дитя.

Она стоит ко мне спиной, а лицо Ярека скрыто тенью, так что я не вижу их лиц – только физиономию Леонидаса, остающегося в седле. Его рот расплывается в горькой, торжествующей ухмылке.

Мне стоит колоссальных усилий не выскочить из кустов и не содрать это спесивое выражение с его лица. Но мое появление сейчас никак не смягчит ее участь, а лишь гарантирует наказание мне самой. Да и что ей грозит? Она ведь ребенок. Обычная детская ошибка. Никто не станет пороть девочку ее лет. Возможно, этот случай даже заставит Ярека вернуть Окружение.

Так назывался наш прежний метод правосудия – то, как мы поступали до появления позорных столбов. Мы вставали кольцом вокруг провинившегося, говорили с ним, пели и делились воспоминаниями о том, за что мы его любим, направляя человека обратно к той его лучшей версии, которую мы знали. Это была реакция на проступок, призванная восстановить гармонию, а не причинить боль. Как хорошо было бы вернуться к этому!

Внезапный ужас пронзает внутренности, когда я ловлю себя на этих мыслях. Я снова уговариваю себя жить тихо, не высовываться и следовать правилам. Эта привычка въелась так глубоко, что работает на уровне мышечной памяти. Если я хочу быть достойной доверия моих новых товарищей, я обязана защищать тех, кто нуждается в помощи, чего бы мне это ни стоило.

Я расправляю плечи.

Я уже делаю шаг из-за деревьев, когда чья-то рука мертвой хваткой вцепляется в мое запястье. Это Ээро. Лицо его бледно, указательный палец прижат к губам. Тсс.

Я отчаянно мотаю головой. Мы не можем бросить ее одну!

Но Ээро не выпускает меня. Пытаясь беззвучно вырваться из его хватки, я не свожу глаз с Венди. Она копается в корзине, выбирая лучшее яблоко для Ярека. Мое сердце разрывается от вида этой детской невинности.

Когда она протягивает плод, это оказывается идеальный красный шар. Мне невольно вспоминается старая сказка. Я пытаюсь судорожно вспомнить, чем там все закончилось, когда Ярек совершает молниеносное движение. Секунду назад его нож с перламутровой рукоятью покоился на поясе, а в следующий миг он уже бликует на полуденном солнце, отсекая палец Венди.

Ребенок испускает истошный крик агонии и роняет яблоко; кровь хлещет из раны, щедро орошая иссушенную землю.

Мои ноги подкашиваются, я мгновенно забываю о борьбе с Ээро.

– Око за око, нарушительница, – негромко, пугающе мягко произносит Ярек. – Ты расскажешь всем, что воровала у Долины, и именно поэтому лишилась пальца. Пусть увидят, что бывает с теми, кто идет против правил.

Ярек вытирает клинок о плащ, после чего вскакивает в седло и пускает коня вскачь. Лео следует за ним, и оба Стража уносятся в сторону конюшен.

Все произошло так быстро, что мой разум отказывается верить в случившееся.

Ярек искалечил ребенка.

Ээро выпускает мою руку, его лицо онемело от шока.

– Я просто… я пытался защитить ребят в пещерах.

Хорошо, что он отпустил меня, потому что теперь, когда пролилась кровь, меня бы не удержала и целая армия. Тело действует само, опережая мысли. Крики Венди невыносимой болью отдаются в ушах.

– Сидите тихо, пока мы не скроемся из виду, на случай если они вернутся, – полушепотом кричу я двум испуганным детям Стекольщикам, все еще сидящим в кустах. Они вздрагивает, они и не подозревали о моем присутствии, но им хватает ума остаться на месте.

– Идем, – говорю я, подбегая к Венди. Я бережно заворачиваю отсеченный палец в дубовый лист и прячу в карман, бросив быстрый взгляд туда, куда ускакали Ярек и Лео. – Если поторопимся, моя тетя сможет его пришить.

Ее глаза на бледном, как полотно, лице кажутся огромными расколотыми яйцами.

– Прости, – всхлипывает она, – прости, мы не должны были брать яблоки. Мы втроем играли и нашли яблоню у льняного поля, прямо у кромки леса. Мы знали, что нельзя туда ходить, но все так голодают… Мы несли их Пекарям для пирогов, – хнычет она. – Я не крала.

– Я верю тебе, – яростно шепчу я.

До чего же мы докатились в этой Долине, если начали отрубать пальцы детям? Я срываю с нее передник, использую завязки вместо жгута, а самой тканью зажимаю рану, чтобы остановить кровотечение.

В этот момент в моей голове настойчиво бьется одна-единственная мысль.

Пожалуй, именно Ярек – тот самый человек, которого следовало бы Собрать.

Я содрогаюсь от зародившейся во мне жестокости, но гнев и не думает остывать. Я не могу отплатить ему тем же кошмаром, но в моих силах сделать так, чтобы его жизнь стала чертовски неудобной. Потратив полсекунды, я прячу в карман маленькое яблоко и полоску коры скользкого вяза, после чего подхватываю девочку под руку и веду к своему прежнему дому.

Тетя Флоренс стоит у плиты, занимаясь обедом, когда я с шумом вваливаюсь в дом, ведя Венди. Я усаживаю ребенка на кухонный стул и протягиваю тете завернутый палец.

– Мне нужно бежать, – говорю я, хотя всем сердцем хочу остаться.

– Опиумную настойку в руки – и марш отсюда, – командует она.

В экстренных ситуациях Аптекарь не тратит время на пустые расспросы. Взгляд тети Флоренс за толстыми стеклами очков предельно сфокусирован, пока она осматривает рану Венди. Мой наспех наложенный жгут остановил самое сильное кровотечение. Всхлипывающая девочка выглядит изнуренной, но держится отрешенно – шок пройдет, когда тетя начнет промывать рану. Пусть Флоренс и не так искусна в наложении швов, как я, дело свое она знает. Она спасет палец.

И все же уходить тяжело. Я протягиваю ей настойку.

– Я могу согреть воду.

– У меня как раз закипает для каши, удачно совпало. – Тетя Флоренс уносит палец к раковине, чтобы очистить его. – Тебя накажут за то, что ты взялась за старое ремесло, так что проваливай.

Вот и все. Я больше не Аптекарь, но еще и не Страж.

В этом пограничном состоянии я чувствую себя по-настоящему опасной.

Я прибегаю на деревенскую площадь, едва переводя дыхание, и успеваю лишь крикнуть в окно Пекарни, что у льняного поля на земле лежат яблоки. Затем я влетаю в Дом Цзы – здесь серо, неуютно и пусто.

Прерывисто дыша, мне пришлось бы долго объясняться, застань меня кто-то из Цзы, я принимаюсь метаться по кухне, распахивая шкафы и морщась от странного запаха, заполнившего комнату. Планшет унесли. Мне до безумия любопытно, где он заряжается и какие команды нужны для того, чтобы поднимать и опускать Сборочную корзину, но сейчас моя главная задача – раздобыть хоть какие-то продукты и успеть приготовить обед.

Каждой семье полагается одинаковый паек на человека: дикий рис, овсяные хлопья, свежие фрукты и овощи, которые каждую пятницу доставляют Дом Фермеров в зависимости от сезона. Хлеб, когда он был в свободном доступе, Пекари приносили по вторникам и воскресеньям. Муку из сверчков и мучных червей доставляют по средам работники инсектариев.

Цзы свалили свои припасы в шкафы как попало, без малейшего намека на порядок. Отсюда и этот гнилостный запах. Сморщенная, обмякшая морковь, превратившиеся в черную пушистую жижу помидоры, травы, ставшие единым неопознаваемым склизким месивом. Чем они вообще питались? Подобная расточительность шокирует, но у меня нет времени на разборки. Нужно срочно ставить еду на огонь.

К огромному облегчению, я нахожу банку с диким рисом, а неподалеку – стебель сельдерея, который еще можно реанимировать. Увядшая морковь придет в норму, как только напитается водой, да и найденный лук оказывается в приличном состоянии. Под раковиной, в прохладном месте, я даже натыкаюсь на банку с пригодными в пищу мучными червями. Они добавят белка и придадут блюду приятный ореховый привкус.

Первым делом я тщательно мою руки с мылом в горячей воде. Затем ставлю кастрюлю на огонь, использую пыльную ступку и пестик, чтобы растолочь рис, и быстро шинкую овощи вместе с чабрецом и орегано, которые сорвала у ручья. Я бросаю все это в кипящую воду вместе с промытыми мучными червями.

После этого я беру кастрюлю поменьше и ставлю кипятиться вторую порцию воды – для отвара из скользкого вяза.

Отец в шутку называл этот рецепт «помойным супом», когда учил меня его готовить. Когда отвар становится темным и концентрированным, я очищаю и мелко режу припасенное яблоко, бросая его туда же, чтобы заглушить горечь самого мощного слабительного, какое только можно найти в наших краях. Затем я выливаю получившуюся микстуру прямо в кастрюлю с рисом.

Пусть эти Цзы подавятся.

Я расхаживаю по кухне, ожидая их прихода, но вовремя одергиваю себя. Я одна в доме. Лучшего момента, чтобы заглянуть в мамин дневник, не найти.

Преодолевая ступеньки через одну, я поднимаюсь наверх и достаю записную книжку из-под матраса, с облегчением убедившись, что она на месте. Я открываю страницу, где выписаны все найденные мной буквы, за вычетом V-E-X.

Остается: HAROTIS.

Я возвращаюсь к началу дневника, бегло просматривая уже изученные страницы, чтобы убедиться, что система действительно работает. Ошибки реальны. И когда я дохожу до страниц, которые еще не исследовала, мне почти сразу попадается очередная нестыковка.

В заметке о мяте утверждается, что она обладает естественным магнитным полем, способным притягивать металлы. Абсурд. Стоит слегка присмотреться, как я замечаю более темную букву n в слове mint. Я заношу ее в свой список. Теперь у меня есть HAROTISN.

Кровь начинает пульсировать в венах. Я рассчитываю быстро найти остальные буквы, но следующие записи оказываются более туманными, а растения – менее знакомыми. Например, статья о зимолюбке гласит, что ее следует избегать при лечении почек, а в заметке оралии утверждается, что она является основным средством против наружных грибковых инфекций. Не зная наверняка, правдивы ли эти сведения, невозможно понять, служит ли едва заметное изменение толщины букв намеренной подсказкой. Сердце сжимается от тоски – если бы только у мамы было время завершить мое обучение!

В этот момент снизу доносится стук открывшейся входной двери.

Глава 20

Я запихиваю дневник под матрас Гриффона и мчусь вниз по лестнице, чувствуя головокружение от нахлынувшей тревоги. Стол уже накрыт, рагу из дикого риса вовсю булькает, а посреди кухни стоит Ярек, который кажется слишком огромным для этого пространства. Мой автоматический рефлекс, въевшийся в саму подкорку, срабатывает мгновенно: стать незаметной, сжаться.

Птичьи, иссиня-черные глаза Ярека переключаются с плиты на меня.

– Внутри Стены, – произносит он наше стандартное приветствие. А затем добавляет: – Пахнет неплохо.

Я киваю так резко, что это больше походит на спазм. Я никогда не оставалась с этим человеком наедине. Он высокий, за шесть футов, поджарый и жилистый. От постоянной работы на открытом воздухе его кожа сильно загорела. Он выглядит здоровым, чего не скажешь о его расположении духа, но есть что-то глубоко пугающее в том, как он держит свое тело в постоянном напряжении, двигая одними лишь глазами.

– Не бойся меня так, дитя. Я не кусаюсь. – Когда он улыбается, чрезмерно острые клыки опровергают его слова. – Налей-ка мне этого рагу. Давненько я не ел нормальной еды под этой крышей.

Всех детей в черте Стены учат готовить, делать заготовки и вести хозяйство. Если никто из семьи Цзы этим не занимается, то исключительно по собственному выбору, а не по незнанию. Я поворачиваюсь к плите и накладываю ему щедрую порцию. На задворках сознания вспыхивает тревожная мысль: не стоило добавлять слабительное в конджи. Это было малодушно и, что хуже всего, могло подвергнуть меня опасности. К тому же, это не вернет Венди ее палец.

– Ты копаешься как глупая овца, девчонка, – цедит он. – Живее накрывай.

После этих слов все мои сомнения испаряются без следа. Я с глухим стуком ставлю дымящуюся миску на стол.

– Да пребудет всегда в избытке.

Он тяжело опускается на стул. В комнате воцаряется тишина, нарушаемая лишь стуком ложки и чавканьем – он заталкивает конджи в рот с такой скоростью, словно кто-то собирается отобрать у него еду. Я нарочито медленно вожусь у плиты, проклиная правила приличия, которые обязывают домочадцев разделять трапезу, если они не заняты на работе.

Пока я тяну время, в мыслях всплывает образ Джонаса. Ярек ведь даже не знал моего брата-близнеца. Он без тени сомнения приговорил его к смерти на вершине Стены. Мой взгляд падает на нож у него на поясе, и я вспоминаю оленя, которого потрошила сегодня утром. Сколько времени мне понадобится, чтобы выхватить этот клинок из ножен и вонзить его Яреку прямо в горло?

Роуз! – я мысленно вскрикиваю, пугаясь собственных мыслей.

– Это что, яблоко? – Ярек поднимает на ложке кусочек плода, разглядывая его в тусклом свете, пробивающемся сквозь окно.

Я вздрагиваю, все еще не придя в себя от кровожадных фантазий.

– Да, – я с трудом сглатываю слюну и заходись в кашле, поперхнувшись. – Нашла одно на земле. Не хотелось переводить сладость.

Когда его глаза вновь устремляются на меня, я прикусываю язык. Технически я не солгала.

Ярек внезапно ерзает на стуле. Неужели скользкий вяз уже начал действовать? Но нет – он просто запускает руку в карман и достает серый лоскут ткани размером не больше ладони.

– Если тебе хочется настоящей сладости, попробуй вот это. – Он кладет лоскут на стол и разворачивает его. Внутри оказываются четыре дюймовые трубочки из цветного стекла: красная, фиолетовая, зеленая и такого оттенка синего, какого я никогда прежде не видела.

– Давай, – подмигивает он. – Это зу-зу.

Помня о том, что я сама подмешала в его тарелку, мне меньше всего хочется пробовать то, что предлагает он. Но тяжелый, непреклонный взгляд его челюсти ясно дает понять: это приказ.

Я тянусь к зеленому кусочку, пораженная его цветом. Он яркий и чистый, словно витражное стекло в часовне. Запаха у него нет. Я кладу его в рот и зажмуриваюсь от подступившего восторга. Это концентрированная, медовая сладость кленового зу-зу, смешанная с какой-то кислинкой, от которой вкусовые рецепторы пускаются в пляс.

– То-то же, – вкрадчиво мурлычет Ярек. – Называется «ранчо-конфета».

Странное название.

– Это Пекари такое делают? – Я вынимаю конфету изо рта, с изумлением рассматривая блестящее зеленое лакомство. Бабушка будет в восторге.

– Это секрет между нами, – подмигивает он. – Кое-что, над чем работают некоторые из нас. Никому ни слова.

Это звучит неправильно.

– Но вы же поделитесь с остальными? Когда у вас будет достаточно?

Он тихо посмеивается:

– Разумеется. Какое же у тебя чуткое сердце. – Его лицо внезапно становится серьезным. – Твоя мать тоже была доброй. Знаешь, мы с Генриеттой были друзьями.

Мне категорически не нравится, как имя моей мамы звучит из его уст. Она никогда не упоминала Ярека, насколько я помню.

– Ген была особенной, – продолжает он, и его черты лица на миг смягчаются, а затем искажаются чем-то, что я готова принять за искреннюю скорбь. – Умная, бесстрашная, поразительная. – Его взгляд резко переключается на меня. – Ты унаследовала от нее что-то, кроме внешности?

Водопроводчик сегодня говорил нечто подобное, но от Ярека это звучит совсем иначе. Его слова, его интонация… мне до безумия хочется, чтобы на мне сейчас было надето еще как минимум два слоя одежды. Я поднимаю руки, чтобы потереть покрывшуюся гусиной кожей кожу, но вовремя останавливаюсь на уровне талии, просто обхватив себя за локти. По какой-то причине я не хочу, чтобы он видел, как сильно он меня напугал.

Сладость на языке мгновенно сменяется горечью. Так вот от чего мама и бабушка пытались меня защитить, умоляя не привлекать к себе внимания?

– Моя мать была намного мудрее, чем я когда-либо буду, – роняю я.

Он рассеянно кивает, после чего переводит тему так резко, что у меня начинает кружиться голова:

– Расскажи о своих знаниях. Ты разбираешься в травах, медицине, приготовлении снадобий. Смогла бы ты создать состав, от которого растение увянет так же быстро, как расцветает от удобрений?

Странный вопрос. То, как пристально Ярек вглядывается в меня, заставляет мою кожу покрываться мурашками.

– Думаю, смогла бы, хотя Химики справились бы с такой задачей куда лучше.

Он собирается что-то добавить, но в этот момент дверь открывается, и в дом вваливаются Мизия и Гриффон, принося с собой запах улицы и сырости. На щеке Мизии красуется уродливая припухлость – глубокая, воспаленная царапина. Гриффон выглядит настороженным, его антрацитовые глаза так и снуют между отцом и мной.

– Опоздали к первому нормальному обеду за целую вечность, – Ярек откидывается на спинку стула. – Ну и парочка. Садитесь и узнайте, какова еда на вкус на самом деле.

Не знаю, кого именно он пытался задеть – домашние обязанности должны делиться между ними тремя, – но его слова явно бьют по живому.

– Что это? – сухо спрашивает Мисиа.

– Конджи из дикого риса, – отвечаю я, изо всех сил подавляя профессиональный аптекарский рефлекс предложить обработать ее рану.

– Пахнет не как обычный рис, – она подозрительно косится на плиту.

– Я добавила травы.

– Возможно, ты слышала о таких, – вставляет Ярек. – Они придают еде вкус.

А, так готовить здесь должна была Мизия. В школе на уроках истории нам рассказывали о канувшем в лету культурном укладе прошлого, когда женщины несли основное бремя домашних забот. Это казалось дикостью, учитывая, что партнеры вкладывали равные силы в свои ремесла, но в старой истории вообще мало что поддавалось логике.

– Полегче с мамой, – грубо обрывает отца Гриффон. – Она сказала, что ей пришлось прикончить… – он бросает на меня быстрый взгляд, – …еще одно животное.

Лицо Ярека мгновенно наливается багровым цветом. Он резко подается вперед и замахивается кулаком на сына. Гриффон успевает уклониться от удара, но оказывается намертво прижат спиной к стене.

– Ты прекрасно знаешь, что не смеешь указывать мне, что делать, – цедит Ярек опасно низким голосом, не опуская занесенную руку.

И они так проводят каждый ужин? – мелькает у меня первая мысль. Второй становится мимолетная тревога за Гриффона. Но привычка переживать за него должна когда-нибудь пройти, верно? Я заставляю себя мысленно прокрутить кадр, где он швыряет Джонаса в Сборочную корзину, и это мгновенно отрезвляет. Я продолжаю наблюдать за этой безобразной семейной сценой Цзы с холодным, почти хирургическим бесстрастием.

– Этого следовало ожидать, – спокойно произносит Мизия, расстегивая пояс с мечом.

Я издалека изучаю ее травму: двухдюймовый порез, достаточно глубокий, чтобы наложить пару швов. Похоже, за Стеной действительно появилось то, с чем им приходится сражаться. Неужели я ошиблась, решив, что Питера убил человек, а не зверь? Но какое существо способно оставить те раны, что я видела на его теле?

Она небрежно бросает пояс на спинку стула и заканчивает мысль:

– Отличная тренировка перед важным днем.

Холодный липкий страх медленно сползает по моему позвоночнику. Важный день. Что, во имя Стены, это значит?

– И где на этот раз объявилась тварь? – спрашивает Ярек.

– Сам знаешь где, – сквозь зубы бросает она.

Воздух в комнате становится настолько густым, что тяжело дышать; между ними буквально искрит готовое вспыхнуть насилие. Но внезапно Ярек отпускает сына и коротко приказывает:

– Живо обратно в патруль.

А затем поворачивается к жене:

– Планшет заряжен для завтрашнего дня?

– Едва-едва, – отвечает Мизия, – но чтобы выставить его отсюда, хватит.

Завтра. Похороны Питера?

Ярек кивает:

– Тогда веди меня к тому, что осталось от этого существа.

– Я могу собрать вам еду с собой, – произносит я, сама пугаясь собственной дерзости. – Она еще долго будет теплой.

– Давай, – командует Ярек.

Мои движения кажутся дергаными и неестественными, когда я переливаю конджи в стеклянную банку для консервации. Закрутив крышку, я протягиваю ее ему. Гриффон смотрит на меня с каким-то немым ожиданием, и я опускаю глаза. Если бы я только что не увидела, как отец обходится с ним, я бы с превеликим удовольствием налила ему порцию нашего «помойного супа». Но сейчас я понимаю, что больше не хочу этого делать.

Ярек, решив, что я просто обделяю Гриффона едой из вредности, издевательски смеется над сыном:

– Твоя женушка не слишком-то тебя жалует, а?

– Она мне не жена, – отрезает Гриффон, и его лицо мгновенно превращается в каменную маску. Он размашистым шагом подходит к хлебнице, хватает маленькую буханку, которая, судя по всему, черствая как камень, и с шумом вылетает за дверь.

– Что ж, – произносит Мизия, сужая глаза. – Так дело не пойдет, верно? Твое пренебрежение к нареченному недопустимо, Роуз. После свадьбы все наладится. Я думала подождать, но, пожалуй, нам стоит перенести церемонию на более ранний срок. Что скажешь?

В груди отзывается неожиданно острая, колющая боль. Я ведь любила Гриффон, той чистой, детской любовью, еще до нашей официальной помолвки. Но Мизия предлагает мне совсем не того мальчика, которого я знала. Между тем добрым другом из детства и этим жестким, холодным человеком, который отправил моего брата на плаху, пролегла непреодолимая пропасть. С этим новым Гриффоном, выросшим недоверчивым и чужим, я хочу оттягивать неизбежное до последнего вздоха.

– Это звучит замечательно, – выдавливаю я, натягивая фальшивую улыбку. – Хотите, я соберу конджи и для вас?

Глава 21

Я не знаю, как именно прошел вечер для Ярека после отвара скользкого вяза, но Мизия устроила ночью в ванной столько шума, что вырвала меня из глубокого сна. Я покосилась на пол, высматривая Гриффона, но его там не было, и я снова закрыла глаза. Когда я открыла их в следующий раз, рассветная палитра неба подсказала, что близится утро, а Гриффона все еще не было. Два утра подряд Страж уходит так, что я даже не замечаю. Мне это совсем не по душе. Пожалуй, стоит повесить на него колокольчик.

Я лежу в постели еще несколько секунд, прислушиваясь к кукареканью петухов и вспоминая сон, который мне только что снился.

В нем была моя мама.

Она вела меня сквозь лес, что-то настойчиво шепча мне на ухо. Я касаюсь своей щеки – сон был настолько реальным, что я почти физически ощущаю тепло ее дыхания. Я смахиваю слезы, скопившиеся в уголках глаз. Увидеть ее лицо так четко было настоящим даром. Хоть бы и Джонас навестил меня во сне. Я сажусь на постели, задаваясь вопросом: что происходит со скорбью, которую нам не дают высказать? Почему мы не можем открыто признать потерю тех, кого Собрали, и одновременно с этим оставаться опорой для нашей общины?

Эти опасные мысли примыкают к остальным, что одолевают меня с тех пор, как моя семья была разрушена. Как же быстро может измениться девушка. Я прошла путь от неприятия одной лишь директивы об уходе за стариками до сомнений во всей системе Долины в целом.

Я быстро одеваюсь на случай, если Гриффон переступит порог.

Когда спускаюсь, Мизия уже внизу; ее волосы влажные после утреннего мытья, сама она одета в простую тунику из домотканой шерсти и брюки – одежду, которую мы все носим в часовню. Опухоль на ее щеке спала по сравнению со вчерашним днем, а царапина покрылась корочкой.

– Я не видела тебя вчера в ванной, – говорит она, скрещивая руки на груди.

Мои губы подергиваются.

– Прости?

– Со вчерашним конджи было что-то не так. Ты его ела?

– Конечно, – бросаю я.

Вот только я его не ела. Я притворно суетилась на кухне, пока они с Яреком не ушли, прихватив свои банки с рисовым супом. Затем я вскипятила немного воды в ковшике, бросила туда овсяные хлопья и твердую корку овечьего сыра. Я была так голодна, что обожгла язык, заглатывая еду. Начисто отскребя ковшик, я выбросила остатки конджи в компост, хорошенько перемешала и вымыла гору посуды, чтобы замести следы.

Мизия продолжает пристально изучать меня. Я подхожу ближе. От нее пахнет медовым лосьоном, который делают в Доме Пчеловодов. Раньше каждой семье выделяли по флакону на сезон, но это было до того, как поля и ульи закрыли. Я не чувствовала этого запаха уже несколько месяцев.

– Сейчас ходит какой-то желудочный грипп, – лгу я, прижимая тыльную сторону запястья к ее лбу, чтобы проверить температуру, которой, я знаю, там нет. – Я сама мучилась с ним на днях. Давай я сделаю тебе чай и тост, чтобы успокоить желудок.

Я буквально спиной чувствую ее сверлящий взгляд, пока готовлю завтрак, но она не произносит ни слова. Молчит она и тогда, когда Ярек с Гриффоном вваливаются в дом, изможденные после, судя по всему, полной ночи патрулирования. Ярек выглядит особенно осунувшимся и желчным, и я ощущаю злой укол удовлетворения. Оба мужчины поднимаются наверх, чтобы переодеться в праздничную одежду для часовни.

Моя мимолетная радость улетучивается, едва Глашатай проходит по нашему переулку, объявляя, что перед сегодняшней проповедью состоятся похороны, и всем надлежит немедленно собраться у Врат Эдема.

Мы с Цзы выходим в прохладный, пахнущий дровяным дымом утренний воздух, и наше дыхание вырывается изо рта белыми облачками. На небе, наконец, решает показаться солнце. Я держу голову опущенной, пока жители деревни нескончаемым потоком выходят из своих домов и устремляются к площади. Все мы останавливаемся на таком расстоянии от Врат, какое официально дозволено правилами. Поскольку Цзы живут в Доме Стражей, предназначенном для охраны центра города, нам четверым идти ближе всех.

Сборочная корзина парит над самой землей, вплотную к Стене, уже принимая свою ношу. При этом зрелище у меня переворачивается всё внутри. Завернутое тело Питера должны были возложить туда во время самой церемонии, а не до нее – еще одно нарушение традиций, от которого у меня зубы сводит. Абсолютно все в происходящем кажется неправильным. Говорят, что подъем к Вратам – это священный путь, возвращение на Небеса, воссоединение с божественным. Но теперь я видела достаточно, чтобы подвергать их слова сомнению.

Судья уже стоит на помосте; ее темная кожа блестит в лучах утреннего света, а мантии колышутся, словно чернила в воде. Ее голос разносится над толпой с привычной властностью, хотя даже она кажется слегка взбудораженной, вероятно, из-за поспешного характера этих похорон.

– Мы вверяем душу Питера Мартинеса Эдему, – возглашает она. – Да очистит восхождение нашего брата; да вознесут его к небу солнце, вода и Стена.

Семья Гончаров стоит чуть поодаль, прижимаясь друг к другу, их плечи содрогаются от рыданий. Магдалина, мать Питера, утыкается лицом в грудь мужа, ее пальцы судорожно впиваются в его тунику, словно она пытается вырвать боль из собственного сердца и похоронить ее в нем. Питер был их старшим сыном, несомненно, горячо любимым. Я снова перевожу взгляд на очертания тела в корзине и тяжело сглатываю, вспоминая, как он выглядел вчера. Словно бледная ягода, иссохшая на солнце. Чуть ниже ребер разливается глухая пустота.

Я заставляю свои ноги идти к Гончарам, держа голову как можно ниже, чтобы меня не заметил Ярек. Из-за сковавшего меня страха я едва не лишаюсь дара речи, но мне необходимо поговорить с ними.

– Мне так жаль, – произношу я, и мой голос срывается, когда я встаю рядом.

Магдалина поднимает на меня пустые глаза, ее губы приоткрываются, словно она хочет что-то сказать, но слова не идут. Шоджи, ее муж, откашливается; его голос звучит хрипло и глухо:

– Питер просто пошел за инструментами. Только за инструментами. Он проделывал это десяток раз с тех пор, как нам пришлось покинуть наш район. Десяток раз, и никогда ничего не… – Его речь обрывается рыданием, тело словно складывается пополам, рушась изнутри. – Я сам попросил его сходить туда.

Что-то внутри меня окончательно раскалывается. Я ищу глазами Ярека. Его нигде не видно. Как и Мизии.