Текст книги "Бомба из прошлого"

Автор книги: Джеральд Сеймур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)

Следующим, с видом проигравшего жребий неудачника, на балку ступил Багси; за ним, вытянув руку и держась за его плечо, последовал Шринкс. Отступать им было некуда, потому что за ними шел он. Ожидая своей очереди, Лоусон огляделся. Может быть, здесь жили сквоттеры. Дождь продолжался, и вода лилась через дырки в крыше, едва не попадая на балку. Багси и Шринкс добрались до половиц у окна и присоединились к Эдриану, Дэвису и Чарли. Лоусон сделал первый шаг… Никто не смотрел на него, никто его не подбадривал, и в конце никто не протянул ему руки. Он тяжело выдохнул.

Из окна открывался вид на пустырь, уходившую в никуда дорогу и приземистое здание склада с одной-единственной небольшой дверью. Лоусон увидел припаркованные напротив входа автомобили и наблюдавшего за воротами мужчину.

Дождь усилился.

– Вид шикарный, мистер Лоусон, – заговорил Дэвис. – И что за шоу нас ожидает? Трагедия или комедия? Лично я ставлю на трагедию. Жестокость русской мафии хорошо известна, в этом их превосходят разве что только албанцы. Прошлой ночью, мистер Лоусон, вы вполне могли бы, черт возьми, снять беднягу с задания и отменить операцию. Вы прекрасно видели, в каком он состоянии. Но ведь это не в вашем стиле, так, мистер Лоусон? Вы устроили парню нагоняй, отчитали как мальчишку и снова отправили в это змеиное гнездо. У вас весь свои понятия, свой кодекс, начертанный рукой несравненного Клипера Рида, не так ли? И что? Посмотрите, в какую передрягу угодил по вашей вине наш человек.

Лоусон хорошо помнил рассказ Клипера Рида о встрече с одним молодым поляком. Разговор проходил в парке, в южной части Гданьска, под стенами построенной Наполеоном крепости. Поляк, которому едва исполнился двадцать один год, работал на железной дороге и в том разговоре несколько раз упомянул, что не может больше давать информацию по тем поездам, что проходят через станцию под покровом ночи. Клипер отчитал его, не стесняясь особенно в выражениях, и вскоре получил два сообщения, в одном из которых упоминался состав с двадцатью четырьмя грузовиками «МАЗ-543», оборудованными пусковыми установками для ракет «Скад-В». Ракеты эти способны нести как химические, так и ядерные боеголовки, и информация об их ввозе на польскую территорию стала самым большим успехом Клипера Рида в 1978 году. Сообщений от молодого поляка больше не поступало. Парень не ошибся, его время действительно истекло. Из Варшавы выслали американского дипломата, Вашингтон ответил тем же. Клипер Рид сошел со сцены и занялся торговлей запчастями для тракторов; поляк исчез совсем – может быть, его забили насмерть в камере, может быть, повесили или расстреляли. По крайней мере Клипера он не выдал. Позднее техасец говорил, что парнишка ему нравился, был честным и порядочным, но его жизнь – «не будем лукавить, Кристофер» – значила не больше, чем те сведения о провезенных через Гданьск советских ракетах. В тот вечер, когда курьер – канадский студент по обмену – доставил эту информацию, Клипер Рид и Лоусон выпили две бутылки игристого немецкого вина и несколько чашек «Эрл Грея».

– То, что вы сделали, останется на вашей совести, – прошипел в ухо ему Дэвис. – Это вы отправили парня на смерть. Не зря же они притащили его сюда. Можно представить, что с ним сделают. Вы как себя после такого чувствуете, а, мистер Лоусон?

Эдриан толкнул его в бок и передал бинокль. Он не успел подстроить резкость, как рядом кто-то прошептал:

– Не может быть. Невероятно.

– Вот уж ни за что бы не подумал, – пробормотал Дэвис.

– Стокгольмский синдром, – выдохнул Шринкс. – Но мне бы и в голову не пришло… Это только вы на такое способны, мистер Лоусон.

Лоусон настроил наконец четкость.

Впереди, словно убегая от всех и всего случившегося там, торопливо шагал Иосиф Гольдман. Сзади тащились два телохранителя, Виктор и Михаил, оба явно недовольные, с сердитыми лицами. Лоусон сдержанно усмехнулся. Его человек, Ноябрь, шел неуверенно, слегка заплетающимися шагами и наверно бы даже упал, если бы его не поддерживал Ройвен Вайсберг. Лоусон видел все с абсолютной ясностью. Вот Ройвен поднял руку и, как будто они были друзьями, потрепал Кэррика по щеке.

Лоусон знал, что такое стокгольмский синдром. И не только знал, но и ставил перед собой цель создать этот синдром.

– Это триумф, мистер Лоусон, – сказал Эдриан. – Нам надо спешить.

Все побежали вниз по ступенькам. Багси и Шринкс помогали друг другу не упасть. Никто не оглянулся. Лоусон побежал за ними. В шестьдесят с лишним, когда до пенсии осталось рукой подать, не очень-то и побегаешь. На балке он пошатнулся. Не надо было смотреть вниз. Нога соскользнула, и Лоусон понял, что падает, но не вскрикнул. Лишь увидел перед собой лица близких: жены, Лавинии, и сына, Гарри. Они смотрели в другую сторону…

Уже падая, он зацепился за чертову балку ногой и ухватился левой рукой. Повис. Внизу пять человек пробежали к выходу. Вверх не посмотрел никто. Еще немного, рука не выдержит, и тогда он упадет.

Лоусон собрал последние силы. Поднатужился. Подтянулся. Встать он уже не мог. Отдышался и пополз по балке. Добравшись до конца, вцепился в доску. Поднялся. Перевел дух. Потом спустился по ступенькам и вышел во двор. Странно, что, приехав в Берлин, он лишь сейчас, в первый раз, вспомнил о жене и сыне.

Машина уже ушла, но микроавтобус ждал его. Лоусон влез в салон. То, что он сказал, беззвучно, не шевеля губами, было обращено к тому, кого здесь не было.

– Как ты сказал, старина, так все и вышло. Ты бы видел, с кем мне приходится работать.

Виктор вел машину с каменным лицом.

Иосиф Гольдман положил руку на плечо Кэррика и, наклонившись, негромко спросил:

– Как ты узнал, Джонни?

Сыграй, притворись простаком.

– Узнал что, сэр?

– Как ты узнал, что Михаил был с Вайсбергом, когда того подстрелили? Ему повезло – пуля попала в руку, но прошла навылет, не задев кость. Но как ты узнал?

– Я ничего не знал, сэр. Просто угадал. Если бы не угадал, наверно, остался бы без коленной чашечки.

За спиной у него глухо усмехнулся Гольдман.

– Когда в Ройвена стреляли, Михаил был с Ройвеном, но среагировал слишком поздно. Опоздал. Вот ты, когда на меня напали, не опоздал. А ты парень догадливый.

– Да, сэр.

ГЛАВА 11
13 апреля 2008

Он сидел в кухне, молча уставившись в одну точку и словно не замечая никого. Старуха приготовила кофе и поставила перед ним чашку. Он машинально кивнул. Она долго мыла посуду, потом тщательно вытерла тарелки, расставила все по местам и начала готовить обед: почистила овощи, нарезала мясо. Он чувствовал ее взгляд, но понимал, что так, недоверчиво, она воспринимает не только его, но и людей вообще.

Подав кофе, она забрала поднос с четырьмя чашками и чайником и вышла из кухни. Ее не было три или четыре минуты. Кэррик остался у стола, а остальные, Виктор и Ройвен, Иосиф и Михаил, переместились в гостиную. Когда дверь открывали, он слышал голоса, но, не зная языка, не понимал, о чем там говорят. Через какое-то время Михаил принес поднос.

Кэррик ожидал, что русский поблагодарит хозяйку и уйдет, но этого не случилось. Михаил ополоснул чашки и чайник, аккуратно вытер их полотенцем и поставил на сушильную доску. Вроде бы ничего особенного, но психолог интерпретировал бы такое поведение как показатель подчиненного, зависимого положения.

Мысли снова вернулись к тем страшным секундам, когда наконечник дрели вертелся в дюйме от его колена. Кэррик не мог сейчас сказать, насколько близок он был к тому, чтобы расколоться, признаться, прокричать правду, сделать что угодно, лишь бы только жужжащее стальное жало отодвинулось. Признанием он выиграл бы минуту или даже больше, но, несомненно, был бы уже мертв сейчас и лежал в какой-нибудь канаве или наспех вырытой могиле. Мысль о том, насколько близко он подошел к роковой черте, насколько реальной была вероятность смерти, до сих пор не выходила из головы.

На тренировочных занятиях в 10-м отделе им говорили, что, находясь под давлением, в ситуации, когда на него упало подозрение, агент под прикрытием не должен пытаться вывернуться или оправдаться, но должен в какой-то момент попытаться развернуть ситуацию. «Смени направление, перейди в контратаку, поставь их в положение обороняющихся, вынуди отвечать на твои вопросы», – так говорил инструктор. «Покажи, что ты возмущен подозрениями. Заставь их поверить в твою невиновность», – советовал другой.

Все преподаватели на курсах сходились на том, что агенту нужно быть готовым к тому, что его легенда окажется под угрозой, и соответственно к ответному удару.

Насчет намерений Михаила сомнений не было. Русский запросто раздробил бы ему коленную чашечку. Он помнил вкус адреналина – реакция на незапланированную опасность – и то облегчение, что пришло после слов Ройвена Вайсберга.

Он помнил, как шел к машине, едва передвигая онемевшие ноги, и знал, что наверняка бы упал, если бы Ройвен не поддержал его, обняв рукой за плечи.

Прежде чем выйти из кухни, Михаил подошел к столу и пристально посмотрел на Кэррика. Если бы не присутствие старухи, русский наверно бы плюнул ему в лицо. На курсах в 10-м отделе им говорили, что никакое руководство, никакой инструктор не в состоянии предусмотреть всего, а значит, многие решения придется принимать спонтанно, по ходу развития кризисной ситуации. В его случае кризисное напряжение создавала дрель с бешено вертящимся наконечником. Если бы он не заметил шрам на руке Вайсберга в момент, когда тот снимал пальто, все могло бы пойти по-другому. Но он заметил и, даже не проанализировав толком, что может означать этот шрам, построил обвинение против Михаила. Полуосознанное предположение оказалось верным, пусть и не на сто процентов. Он ткнул пальцем в небо и попал. Это и спасло. А потом адреналин схлынул, оставив оцепенение, бесчувствие, пустоту.

Кэррик помнил слова, их звучание, интонацию, но не знал, что они означают. Хватит. Отпустите его.Он помнил, как недоверчиво метнулись глаза у Михаила, помнил, что слышал бормочущего что-то Иосифа Гольдмана, помнил, как Ройвен Вайсберг поднялся, шагнул к стулу и, отстранив Михаила, подозвал Виктора, который и расстегнул ремни на подлокотниках.

Ройвен Вайсберг не только спас его от боли, он спас от смерти. Глядя на чашку перед собой, Кэррик думал о том, что не сидел бы здесь, если бы не Вайсберг. Он до сих пор чувствовал силу его пальцев, взгляда, голоса. Да, он был обязан этому человеку жизнью.

– Вечером выезжаем, – сказал Михаил.

Кэррик пожал плечами, но промолчал. Не стал требовать объяснений – куда, когда, зачем? Он знал, что Михаил не верит ему. Знал, что в его лице обзавелся опасным врагом. За домом, вероятно, уже наблюдали. Если они нашли его ночью, то скорее всего проследили и до склада. Они могли предположить, зачем его привезли туда и что с ним там делают. И тем не менее не стали вмешиваться. Ему едва не раздробили колено. Если бы не Вайсберг, его забили бы насмерть и закопали.

Кэррик, наверно, тысячу раз пересчитал нерастворившиеся крупинки кофе на дне чашки. Он поднял наконец глаза и увидел картину, но сколько ни всматривался в тень за деревьями, так и не нашел никакого скрытого смысла. Он лишь знал, что именно Ройвен Вайсберг, а не те, кто отправил его сюда, спас ему жизнь. И только Ройвен Вайсберг мог защитить в будущем.

* * *

Как всегда, она собрала его вещи.

– Зачем он тебе нужен? Зачем ты берешь его с собой? Только потому, что он принадлежит кому-то другому? Чтобы поиграть?

Ройвен стоял перед кроватью. Две рубашки, белье, джинсы и теплые носки уже лежали в сумке.

– Когда это я хотел чего-то, чтобы поиграть? – спросил он.

– Он служит Иосифу. Ты поэтому хочешь его забрать?

– Нет.

– Он не твоей крови и не твоей веры.

– Мне все равно, какой кто крови, а веры у меня никогда и не было.

Она протяжно вздохнула.

– Ты совсем его не знаешь.

– Я видел, чего он стоит, и этого достаточно.

– У тебя же есть Михаил.

– Да, есть. Только Михаил защитить меня не смог. У Иосифа есть Виктор и Григорий, и они тоже не смогли его защитить.

– То есть тебе так нужна защита, что ты готов взять чужака?

– Мы едем в такое место и будем иметь дело с таким товаром и такими людьми, что надежный человек не помешает.

– Чужак.

– Человек, показавший, на что годится.

Она застегнула «молнию». Сумка была старая, потрепанная. Он вспомнил, с какими сумками приехал в отель Иосиф Гольдман. Их было три, все дорогие, красивые, качественные. Его сумка приехала с ним из Перми. Давным-давно он купил ее на рынке у торговца, который стал первым его клиентом, первым, кто заплатил ему за «крышу». Тогда у него было двое конкурентов, предлагавших торговцу те же услуги. Объяснить им, что к чему, большого труда не составило. Замок еще работал, ручки держали, дырок не было, так что новая, дорогая пока и не требовалась. Она сама стирала ему одежду и сама ее гладила. Служанку не брали. Никакой роскоши.

– А ты уверен, что ему можно доверять?

– У меня нет глаз на затылке.

– У тебя есть Михаил.

– Он и спереди-то меня не прикрыл, – с горечью ответил Ройвен.

– И долго ты будешь держать его при себе? Чужака?

Он мягко улыбнулся. Взял ее за руки.

– Ты же сама однажды доверилась чужаку.

Она никогда не плакала. С тех далеких дней, когда его отец умер в колонии от плеврита, мать уехала далеко-далеко на восток, чтобы работать где-то певичкой в баре, а его самого подбросили бабушке с одной лишь сменой белья, он ни разу не видел ее плачущей. Одна мысль постоянно стучалась в голову, мысль, которую он так же упорно гнал: что будет, если она умрет? Его бабушке, Анне, шел сейчас восемьдесят пятый. Силы на исходе. Осталось недолго… Нет, он не мог, не хотел об этом думать.

Ее историю Ройвен знал наизусть…

* * *

25 сентября. В лагерь за колючей проволокой осень пришла быстро. Лето 1943-го выдалось дождливое, и в воздухе постоянно ощущалась сырость. В тот день из минского гетто пришел поезд, доставивший в лагерь около тысячи семисот евреев. Среди них было несколько пленных офицеров Красной Армии.

Пленных русских солдат привели в лагерь строем, и мы видели их из окон рабочих бараков. Один из них выделялся с первого взгляда. Высокий, коротко стриженый, с болезненно-землистым лицом, в пилотке и форме советского офицера. Их привели рано утром, а в полдень, когда объявили перерыв, мы вышли из бараков и окружили их. Они еще не освоились и держались вместе. Было их человек десять, и сюда они попали лишь потому, что еще могли работать. Четыре дня их везли сюда в клетках для скота, не давая ни есть, ни пить, не позволяя сойти даже по естественной надобности.

Конец сентября был для нас тяжелым временем. Мы все, те, кто еще цеплялся за жизнь, вдруг поняли, что беда подступила совсем близко, что кольцо отчаяния затягивается. Слухи ходили разные. До прихода этого поезда из Минска никаких других не было целых три недели. Говорили, что лагерь собираются закрыть, и мы понимали, что если это случится, никто из нас не выживет. Мы жили только потому, что жил лагерь. Закроется лагерь, и нам не жить. Без него наше существование просто не имело смысла.

Те из нас, кто еще хотел жить, создали что-то вроде комитета по организации побега. В последние месяцы несколько мужчин из тех, кого посылали в лес на заготовку дров, ухитрились сбежать. Комитет подсказал им, где спрятаться, как и где искать партизан и куда лучше не идти, чтобы не попасться на глаза польским крестьянам. Каждый раз, когда кто-то из посланного за дровами отряда сбегал, остальных, как и пойманных, расстреливали. Возглавлял комитет Леон Фельдхендлер из Люблина.

После первого же разговора Леона с пленным мы все узнали последние новости. Звали этого русского еврея, единственного среди пленных офицера, Саша Печерский. Он имел звание лейтенанта и сражался на передовой. Леон встречался с ним несколько раз, и содержание их разговоров сразу становилось достоянием всего лагеря.

Тот день выдался хмурый, тучи закрыли солнце, и лишь к северу от лагеря небо полыхало красным отсветом пожара, а над горизонтом поднимался дым. Печерский спросил, что горит. Леон попросил его больше об этом не спрашивать, но русский не отставал. И тогда Фельдхендлер объяснил, что это горят те, кого привезли утром на поезде. Он рассказал Саше о Дороге на небеса, о газовых камерах, о газмейстере Бауэре и его изобретении и рабочих командах, которые отвозят убитых в лес и хоронят в общих могилах или просто сжигают тела. Вот откуда дым и отсвет пламени на тучах. Присутствовавшие при этом разговоре говорили, что в глазах Саши блестели слезы.

Один молодой солдат, примерно моего возраста, стоял в шаге от русского офицера. Лицо у него было чистое и гладкое, ни бороды, ни усов, только пушок на щеках. Леон как раз объяснял Саше, что там за дым, когда солдат повернулся и посмотрел на меня. А я посмотрела на него. Он был такой красивый. Высокий, с тонким лицом и нежными пальцами, остриженный наголо. Он улыбнулся мне. За все те месяцы, что я провела в лагере, мне никто еще не улыбался. Он сказал, что его зовут Самуил, а я покраснела и назвала свое имя. Зачем я это сделала, сама не знаю. Если я и выжила в том лагере, то потому лишь, что никому не доверяла – ни мужчинам, ни женщинам. К нам подошел немец, эсэсовец, и пленных повели на работу.

На следующий день по лагерю пробежал слух о Печерском.

Тот эсэсовец, Френцель, повел бригаду в лес, за дровами. На обратном пути он приказал, чтобы пленные пели. По-русски. И что они пели? Гимн? Любовную песенку? Печерский, он был у них за старшего, сказал петь «Если завтра война». Под эту песню они и вернулись в лагерь. Френцель слов не понимал, но украинцы понимали, однако ничего ему не сказали.

 
Если завтра война, если враг нападет,
Если темная сила нагрянет,
Как один человек, весь советский народ
За любимую Родину встанет.
Это был вызов, и все так и поняли.
 

Еще через три дня о Печерском заговорили снова. В лесу Френцель выбрал толстое дерево и сказал, что никто из русских не повалит его за пять минут. Саша взялся за топор и свалил дерево за четыре с половиной минуты. Френцель предложил ему в награду сигарету, но Саша отказался и от сигареты, и от полбуханки свежего хлеба, предложенной одним из украинцев. Сказал, что ему и лагерной пайки хватает. И вот что я тебе скажу: с появлением Саши в лагере что-то изменилось. Никто не смел бросать вызов немцам и украинцам. О том, чтобы отказаться от подачки, сигареты и хлеба, никто и помыслить не мог. К вечеру в лагере все только и говорили о Печерском.

Каждый раз встречая Сашу, я видела с ним Самуила. Он всегда был с ним, хотя и держался чуть позади, как бы прикрывая тыл. Он повсюду искал меня, а я искала его. Мне казалось, что долгие месяцы в лагере выжгли во мне все чувства, что душа моя остыла навсегда. Но когда я видела Самуила, как будто луч солнца падал на сердце. Все было, словно в первый раз. Я вдруг позволила себе думать о будущем. Я запрещала себе эти мысли, но они все равно приходили.

На четвертый день после прибытия русских пленных прошел новый слух. Говорили, что немцы планируют закончить все работы к 15 октября. Мы знали, что дальше нам не жить. Раньше о конце говорили невнятно, но теперь, когда дату узнали точно, лагерь разделился на две части. С появлением Печерского настроение изменилось. Одни были готовы к сопротивлению, другие предались отчаянию и говорили только о том, как нас проведут по Гиммельштрассе, загонят голыми в камеры, и газмейстер Бауэр откроет клапан. В тот вечер даже охранники вели себя по-особенному: не пускали в ход плетки, не кричали.

Ночью Саша Печерский пробрался в женский барак и встретился с Леоном Фельдхендлером. Я об этом, конечно, не знала. Фельдхендлер сказал, что всецело доверяет Саше и готов помочь в осуществлении побега. Они сидели в самом конце барака и разговаривали шепотом, чтобы никто не подслушал. Самуил пришел с Печерским, и мы недолго постояли у окна, держась за руки. Пальцы у него были тонкие, как у музыканта. Он рассказал, что жил до войны в Перми, а в плен попал, когда пошел в разведку. Я сказала, что жила во Влодаве, что мой отец был часовщиком и что все мои родные погибли, а потом спросила, есть ли у нас хоть какая-то надежда. Он ответил, что мы должны положиться на Сашу Печерского, что все зависит от него, и он – наша единственная надежда. Я спросила, что они задумали. Он не знал.

Надежда была слабым огоньком, и я, чтобы не дать ему угаснуть, питала его верой. Я доверилась человеку, который просто взял меня за руку. Я смотрела в окно и ругала себя за слабость. Деревья за колючей проволокой казались такими далекими, и между нами и лесом стояли караульные вышки и ходили патрули, лежали минные поля и рвы с водой. Помню, в лесу кричали совы.

* * *

Он подошел ближе. За долгие годы Тадеуш Комиски научился передвигаться по лесу быстро и бесшумно.

Они сажали сосны.

На ногах у него были старые сапоги, под ногами – прелые листья и опавшие иголки. День был сумрачный, шел дождь, но он пробирался осторожно, не ступая на сучья.

Саженцы, в метр высотой, привезли на трех тачках. Одни выкапывали ямки, другие помещали в них деревца и подкладывали компост, третьи присыпали ямки землей, четвертые поливали из шланга, протянутого к старой цистерне, пятые разрыхляли землю для новых посадок. Тадеуш подумал, что они похожи на обычную лагерную команду, только без надзирателей, без плеток, без автоматов… Он помнил тех, других, помнил немцев-эсэсовцев и украинцев-караульных. Помнил, хотя и был тогда ребенком.

Мужчины и женщины сажали деревья и расчищали дорожку. Были среди, и люди пожилые, но большинство все же составляла молодежь. Работали они четко, усердно, с желанием – не то что лагерные команды. Он слышал сильные, бодрые голоса, но не слышал смеха.

Тадеуш подошел еще ближе. Люди остановились перекусить. Спрятавшись за деревом, он видел, как они, не обращая внимания на дождь, открывают фляжки и достают сэндвичи из пластмассовых контейнеров.

Последние три дня он почти не ел и теперь жадно ловил запах кофе и бутербродов. Ноги несли вперед, но выйти из лесу Тадеуш не решался.

– Привет, друг, – прозвучал голос за спиной. – Вы тут один? Присоединяйтесь.

Он понял, потому что немного знал немецкий, и сжался, словно попал в западню. С одной стороны, большая группа, с другой – один человек, но голод перевесил страх. Он повернулся. Немец был молодой, гладковыбритый, с приветливым лицом. Застегнув ширинку, он сунул в карман туалетную бумагу и потянулся за стоявшей у дерева лопатой.

Комиски молчал.

– Я вас напугал? Извините. Пойдемте. Меня зовут Густав.

Его взяли за руку. Он не упирался. Когда-то в школе он учил немецкий, но здесь, в лесу, услышал впервые за последние шестьдесят пять лет.

Густав подвел его к группе и что-то сказал своим товарищам. Те закивали, заулыбались. Кто-то протянул бутерброд, кто-то – пластиковую чашку с кофе. Тадеуш с жадностью набросился на еду, торопливо запивая ее горячим кофе. Наверное, из вежливости никто даже не посмеялся над ним. Ему дали еще один бутерброд.

– Мы из Касселя, – объяснил один из немцев. – Антифашистская группа. Евреев среди нас только двое, но национальность для нас не важна. Мы строим мемориал Дороги на небеса. У двоих из нас здесь погибли родные, но остальные приехали потому, что это достойное, благородное дело. Дорога на небеса – это тот путь, по которому евреев вели от железнодорожных платформ к газовым камерам. Обсадим дорогу соснами, расчистим. В этом году не закончим, может быть, в следующем.

Ему дали яблоко и подлили кофе. Горячий напиток ожег губы. Он сжал яблоко.

– Под деревьями поставим камни с именами тех, кто прошел по дороге смерти. И камни, и деревья простоят много лет, и память о том, что здесь произошло, не умрет. Забыть чинившееся здесь зло было бы преступлением.

Тадеуш впился в яблоко зубами.

– Вы ведь уже не молоды. Извините, но, может быть, вы жили здесь в то время? А помните ли что-нибудь?

К нему тянулись руки. Люди предлагали завернутые в целлофан сэндвичи и фрукты. В животе у него заурчало. В ушах завыли сирены, затрещали автоматы, захлопали винтовки – караульные вели огонь с вышек.

– Вы помните… помните… помните… помните?

– Вы были здесь… здесь… здесь… здесь?

Помнил ли он? Да. Это осталось с ним навсегда. Он, Тадеуш Комиски, прожил здесь, в лесу, всю жизнь. Чашка с остатками кофе выпала из пальцев. Пятно растеклось по штанине. Он отбросил недоеденное яблоко, вскочил и побежал.

* * *

Они спустились в подвальное хранилище посольства.

– Могу сказать только одно: хорошо, если бы Лоусон не пожаловал. Ладно. Вот что у нас есть. – Резидент передал Стрелку два пакета. Большие, увесистые, обернутые плотной бумагой, вроде той, в которую он заворачивал когда-то подарки, что посылал детям на день рождения. Только вот подарков в них не было – суд запретил Стрелку любые контакты со всеми его отпрысками от трех развалившихся браков, – и пришли они не с обычной почтой, а с дипломатической курьерской.

– Только не вздумайте открывать их здесь, – предупредил резидент. – Опись я видел, а больше и знать ничего не хочу. Этот чертов Лоусон снова взялся за свое? Ладно, я в ваши игры не играю. Распишитесь.

Стрелок пробежал глазами по документу – речь шла о доставке и получении «неустановленных предметов», – поставил подпись там, где стояла «галочка», и сунул пакеты подмышки. В том, что оказался справа, находился полотняный мешочек с автоматом «хеклер-и-кох»; в том, что слева, – портплед со свето-шумовыми и дымовыми гранатами, девятимиллиметровым пистолетом «глок», боеприпасами в количестве, достаточном для снаряжения пяти магазинов, и полевая аптечка.

– И чтобы не было никакого недопонимания – пожалуйста, передайте это многоуважаемому мистеру Лоусону, – если какой-либо из данных «неустановленных предметов» будет использован в границах Германии, то и его, и вас, и всех прочих, кого он привлек под свое крыло, ждут большие неприятности. Старик ведь все еще живет в «добрых старых временах», да? От меня лично добавьте, что времена, когда мы здесь изображали из себя оккупационную державу, давно миновали. Как говорится, без обид и ничего личного, но убирайтесь-ка отсюда поскорей.

Ему указали на дверь, провели к лестнице, протащили через фойе и чуть ли не вытолкали из посольства.

На бумажные пакеты падали капли дождя. Он прошел по Вильгельмштрассе мимо немецких постовых, пробрался по лабиринту бетонных блоков, установленных на случай террористической атаки. Спорить с резидентом было бесполезно, хотя Стрелок и мог бы кое-что сказать. Дело в том, что ему нравился мистер Лоусон. Прогулка по Вильгельмштрассе, заполненной в этот час толпами спешащих домой госслужащих, давалась нелегко, и дело было вовсе не в двух пакетах. В ванной, перед завтраком, он долго стоял у зеркала, разглядывая интимную часть тела. Прошло три дня, но синяки оставались, радуя радужным разноцветьем. Стрелок не жаловался, нытиком не был никогда. И вообще он был чертовски доволен, что мистер Лоусон позвонил именно ему.

Стрелком он стал двадцать шесть лет назад, когда был молодым морпехом и смотрел на улицы Лондондерри через оптический прицел. От боевика ИРА, когда тот достал из багажника машины карабин М-1, его отделяло добрых одиннадцать сотен ярдов, и тем не менее пуля нашла цель. «Лучшей демонстрации снайперского мастерства я еще не видывал, – заявил потом командир роты. – Да ты, черт возьми, настоящий стрелок». Прозвище прицепилось да так и осталось. Он был Стрелком во взводе спецназа, когда женился на Леанне, был Стрелком в тренировочном центре Лимпстоун, когда женился на Мэвис, был Стрелком во время первой войны в заливе, когда женился на Адели. И остался им теперь, когда уже не был ни на ком женат.

Свернув с Вильгельмштрассе, он увидел вдалеке микроавтобус. Дождь усилился, но бумажные пакеты держались.

Тем, что теперь у него появилась наконец работа, тем, что бессмысленное прозябание в тесной однокомнатной квартирке на окраине Плимута закончилось, он был обязан Кристоферу Лоусону. Больше ему никто не звонил. Ни чертовы жены, ни дети. Друзей у него не водилось, и он убивал время, складывая фигурки солдат времен наполеоновских войн и ожидая звонка. Надо признать, одиночество в компании игрушечных солдатиков давалось нелегко.

Дойдя до микроавтобуса, он отодвинул дверцу и запрыгнул в салон. Все были на месте, кроме Денниса. Лоусон сидел впереди, рядом с Эдрианом. Окна уже запотели. Стрелок втиснулся между Багси и Шринксом, развернул промокшую упаковку и бросил мешочки на колени Дэвису и девчонке. Первый буркнул недовольно, вторая пискнула, но Стрелок пропустил их возражения мимо ушей. Лоусон оглянулся и вопросительно вскинул бровь. Стрелок кивнул.

– Как там мой коллега?

– Обливал вас грязью, мистер Лоусон.

– Чего и следовало ожидать. Если я прав, ему недолго осталось. Что ж, пора приподнять занавес.

Что-что, а приподнимать занавес у мистера Лоусона получалось отлично. Стрелок устроился поудобнее и приготовился слушать.

* * *

– Я уже говорил вам в Лондоне, что речь может идти о доставке ядерной боеголовки с российской территории – а точнее, из бывшего закрытого города Арзамас-16, – для продажи одной русской же криминальной группировке. Я также полагаю, что после завершения этой сделки последует другая, то есть перепродажа боеголовки другому покупателю, который попытается устроить взрыв в одном из городов Западной Европы или Соединенных Штатов Америки. Цель операции «Стог» – помешать сделке. Для достижения этой цели я и пытаюсь внедрить нашего человека, Ноября, как можно глубже в упомянутую организацию. Кое-чего мы уже достигли.

Лоусон взял паузу. Объяснения, по его мнению, лучше давать постепенно, небольшими порциями. Это эффективнее, чем выкладывать все сразу единственно ради того, чтобы удержать внимание публики. Пауза в монологе позволяет осмотреться, понаблюдать за лицами слушателей, отметить, где тебя поддерживают, а где нарастает неприятие.

– Возьмем, к примеру, историю из «Оливера Твиста». Забудьте про самого Оливера и вспомните Сайкса. У Сайкса была собачонка, многократно битая дворняжка, не державшая зла на своего подлого хозяина и повсюду за ним следовавшая. Убив милую девушку, Сайкс сбежал. Добропорядочные граждане бросились на поиски негодяя, желая схватить его, предать суду и повесить, но потеряли след. Сайкс наверняка бы избежал наказания, если бы не преданный пес, который и нашел беглеца. Сравнение, возможно, не совсем верное, но вывод ясен. Преследователи пошли за собакой, и собака привела их к цели. У нас есть собака, которую мы называем Ноябрем. Понятно?

Вопросов не последовало, но Багси пустил по кругу коробочку с мятными конфетками. Лоусон посмотрел на девушку и Дэвиса, обнаружил возмущение и тихо порадовался.