Текст книги "Бомба из прошлого"

Автор книги: Джеральд Сеймур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

За годы службы Стрелок научился многому – питаться холодными консервами, заворачивать собственные фекалии в фольгу, отбивать интерес к себе у овечек, коров и собак и, разумеется, перемещаться бесшумно по пересеченной местности.

К агенту он подкрался сзади.

– Не шуми, приятель.

Кэррик дернул головой.

– Не вскакивай, не кричи. Спокойно, – прошептал Стрелок, стягивая маску. – Веди себя естественно, как будто ничего не случилось.

В кармане лежал небольшой, размером со спичечный коробок, пакетик. Он осторожно вынул его и огляделся.

– А теперь повернись немножко. Сюда.

Агент повернулся, и Стрелок испытал чувство, близкое к шоку. Он видел парня – правда, с большего расстояния – в Берлине, Варшаве, Хелме и Влодаве, – но сейчас, оказавшись рядом, едва узнал того телохранителя, с которым схватился не так уж давно на тротуаре в Сити. Агент как будто состарился на несколько лет.

– Хорошо. Теперь сними куртку. Не спеши. Без резких движений. Полегче.

Взгляд затравленный, бледность, морщины у рта и глаза…

Глаза вдруг вспыхнули.

– Вот что, друг, времени у меня в обрез. Снимай куртку.

Агент прищурился, нахмурил лоб… Пальцы сами по себе возились с «молнией».

– Ты… Я видел тебя… – запинаясь, пробормотал он.

– Видел, да… А теперь сбрось куртку и расстегни рубашку.

– В Лондоне… ты… Ты стрелял. Ты пытался…

– Не все так просто, как кажется. Не очень-то я и пытался. Главную роль играл ты. Руки разведи.

Стрелок размотал крепившиеся к устройству матерчатые полоски. Одну перебросил агенту через плечо, другую пропустил подмышкой.

– Ты стрелял… ты пытался убить…

– Успокойся. Ты мне тоже врезал… по яйцам. Синяк только недавно сошел.

– Но ты же хотел его убить.

– Ты просто не в курсе дела.

– Две пули, «какое еще не в курсе»?

Стрелок ухмыльнулся. Да, вот же простак попался. Он повернул агента, скрепил полоски «липучкой» и только тогда увидел на поясе Ноября кобуру, из которой высовывалась рукоятка пистолета. Да, мистеру Лоусону вряд ли понравится, что их человек получил оружие от плохих парней. Определенно не понравится.

– Вот так. Теперь все в порядке. Сработал ты отлично, но визуальное наблюдение затруднено, так что теперь будем держать тебя с помощью маяка. Готово.

Он убрал руки. Вот только с пистолетом нехорошо получилось. И мистер Лоусон точно будет недоволен. Стрелок поморщился – запах немытого тела ударил в нос. Впрочем, он сам, наверно, издавал такой же аромат. Все пахли, как полежавшие в болоте утки или полуразложившиеся еноты в придорожной канаве. Глаза агента сердито блеснули.

«Ладно, рубашку застегнет сам», – подумал Стрелок.

– Ну, вот и все. Имей в виду, мы все время рядом. Держись.

– Ты пытался убить моего Босса, – прошипел Ноябрь. – Ты дважды в него выстрелил. Если бы я не вмешался, он был бы мертв. Я сам мог поймать пулю. У меня даже оружия не было. Я думал, это какие-то мафиозные разборки. Стрелять в безоружных… чертов трус.

– Мертв? Трус? У тебя слишком богатое воображение. – Знавшие Стрелка, работавшие с ним никогда не считали его болтуном. Если он и открывал рот, то лишь по необходимости. Как и Эдриан с Деннисом, Стрелок тоже устал. Последние четыре ночи он спал лишь урывками и чувствовал, что вот-вот может сорваться.

– Воображение? Я сам слышал два выстрела.

Стрелок схватил агента за плечо.

– Я стрелял холостыми. Не знал? Ты же вроде бы десантник. Все было не по-настоящему. Все, кроме того, что ты врезал мне по яйцам. Ты мог разве что получить ожог. Это была подстава. Чтобы тебе поверили. И они поверили. Как и сказал босс. Так что не называй меня трусом.

Пару секунд они смотрели в глаза друг другу. Ноябрь первым опустил взгляд.

Стрелок включил приемник – индикатор вспыхнул зеленым. Сигнал был хороший, сильный.

Не говоря ни слова, он повернулся и растворился в темноте.

Первые пятьдесят ярдов – на карачках, потом еще сотню, согнувшись вдвое. Из машины доносилось негромкое похрапывание. Стрелок поставил приемник на приборную доску, забрался на заднее сиденье, слегка подвинул Денниса и закрыл глаза. Зеленый огонек действовал успокаивающе.

* * *

Яшкин поставил перед собой цель. Можно даже сказать, бросил себе вызов.

Цель отставного майора Олега Яшкина заключалась в следующем: найти в белорусском городе Пинске что-то такое, что подняло бы настроение, разогнало меланхолию и вернуло к жизни отставного полковника Игоря Моленкова.

Свет дня уже погас, но дождь все лил, когда «полонез» вкатился в город. Первое впечатление: Пинск – та еще дыра.

– Похоже, милое местечко, – с натужной бодростью объявил он.

– Глаза протри, – проворчал Моленков. – Медвежий угол.

– А мне нравится. Главное – перекусить, выпить да завалиться часика на три-четыре.

– Надеешься, здесь можно прилично поесть? Без тараканов на кухне и с чистыми стаканами? Да ты оптимист. Что нам известно о Пинске?

– Знаешь определение оптимизма? «Что ни есть, все к лучшему». Мне это сказал академик Поляков, физик-теоретик. А само выражение принадлежит немецкому философу Лейбницу.

– Чушь собачья. Так что ты знаешь о Пинске?

Яшкин мог бы пересказать то немного, что узнал их путеводителя. Что Пинск стоит у слияния двух рек, Пины и Припяти, что в одиннадцатом веке это был крупный славянский город, подвергшийся разграблению казаками, которые закапывали пленных живыми в землю. Канал, соединяющий город с Вислой и Балтийским морем пребывает в запущенном состоянии, но зато в городе есть церковь святой Варвары и францисканский монастырь. Жаль только, что в путеводителе ничего не говорилось о том, где можно поесть и поспать.

– Ничего я не знаю, кроме того, что надо загрузить брюхо, вздремнуть да ехать дальше.

– Да, – тяжело вздохнул Моленков. – А потом передать нашу посылку.

Парковочную стоянку отыскали на окраине старого города. Полутемная, скупо освещенная площадка. Узкие улочки вели к центру городка. Машин было мало – да и те как будто спешили убраться куда подальше, – а пешеходов еще меньше, и они тоже не горели желанием задерживаться. Яшкин искал взглядом неоновые вывески, которые обещали бы стол, кровать и надежный гараж, но видел только темные углы. График позволял немногое: перекусить, поспать и – снова в путь. До места встречи – по расчетам Яшкина – оставалось всего лишь сто тридцать пять километров. Он вышел из машины, подошел к багажнику, открыл замок.

Несколько секунд Яшкин смотрел на укрытый брезентом груз, потом отбросил пакеты, засунул руку под накидку и положил ладонь на контейнер. Подождал. И улыбнулся. Чего он ждал? Что почувствует тепло? Конечно, нет. Может, надеялся получить какое-то свидетельство, что оноживо? Пожалуй, нет. Яшкин понимал сомнения и опасения друга и относился к ним терпимо. Моленков ведь не прожил с нейпятнадцать лет. Она не лежала в его огороде, под луком и морковкой, капустой и картошкой, под снегом зимой. Он не тащил еена тележке по раскисшей дороге, не проходил с нейчерез КПП Арзамаса-16. Яшкин убрал руку, поправил брезент и захлопнул крышку багажника. Потом обошел машину, подергал все дверцы и, убедившись, что все заперто и потенциальным воришкам не оставлено ни малейшего шанса, повернулся к другу.

– Сюда! – Моленков помахал ему рукой. – Налево. Похоже, тут что-то есть.

Интересно, можно ли здесь есть рыбу, или Пинск все же находится слишком близко к чернобыльской зоне? Рыбу он съел бы с удовольствием – карпа или леща, а еще лучше щуку… с приправой… с картошечкой… Мечта! Да что щука – он слопал бы все, что угодно, и запил бы пивком. Здесь ведь должен быть пивзавод. Ни о чем другом, кроме еды и пива, не хотелось даже думать. Ноги и поясница ныли – позади столько дней пути. Голод заставил позабыть о бдительности, и Яшкин даже не огляделся. Да и чего тут опасаться? Пустая, если не считать Моленкова, улица, вдалеке мигающий красным и зеленым светофор. Он даже не спросил себя, почему пустынна улица, и в какую часть Пинска их занесло.

Память с опозданием выдала информацию из путеводителя, который он прочел еще в читальном зале саровской библиотеки. Во-первых, в Белоруссии варят пиво. И даже не одно какое-то, а целых три. Названия двух отложились – «Крыница» и «Лидское». Он попытался вспомнить третье…

– Возраст, дружище. Проклятый склероз. Не могу даже вспомнить, какое пиво здесь варят. Два названия помню, а третье – никак. Вылетело из головы.

Моленков должен бы усмехнуться или отпустить какую-нибудь беззлобную шутку насчет дырявой памяти, но, подняв голову, Яшкин увидел, что его спутник стоит, согнувшись, с открытым в немом крике ртом.

Удар обрушился сзади, и перед глазами поплыли круги. Он захлебнулся на вдохе и не смог даже вскрикнуть. Второй удар пришелся по ногам, и Яшкин свалился на темный тротуар. Двое прошли мимо. Тени в сумерках. Ни сил, ни воли сопротивляться уже не было. Впрочем, подняться и прийти другу на помощь он не смог бы даже при всем желании.

Моленков остался один.

К глазам подступили слезы, но Яшкин сдержал их, зажмурившись. Острая боль растекалась по руке, шее, спине. Может быть, Моленков еще помнил, чему учился на курсах самообороны в далекой молодости. Может быть, прежде чем стать замполитом, он занимался в спортзале, где его натаскивали делать броски, ломать людям руки и ноги. В любом случае Яшкину пришлось довольствоваться ролью пассивного наблюдателя.

Они засмеялись. Эти ублюдки смеялись!

Подойдя к Моленкову, они на мгновение остановились, и их смех, омерзительное хихиканье, разнесся по улице. Моленков стоял в странной позе, пригнувшись и подняв, как это делают в кино, руки. Должного впечатления эта «боевая» стойка не произвела. Два-три удара прошили неуклюжую защиту, дубинка взлетела и опустилась. Моленков мешком свалился на землю, и в ход пошли тяжелые ботинки. И все же он не сдался. Они набросились на него, как гиены, а Моленков отбивался ногами. Должно быть, ему удалось укусить кого-то из нападавших, потому что тот вскрикнул и коротко выругался. Новый град ударов. Яшкин подумал, что ему, наверно, не хватило бы смелости схватиться с двумя молодчиками.

И все же силы быстро иссякли. Моленкова прижали к тротуару. Жадные руки обшарили карманы и забрали бумажник. Потом один из парней вернулся к Яшкину.

Он знал, что не будет сопротивляться, не станет брать пример с друга. Сжался, подтянул ноги к животу, закрыл руками лицо. Его тоже обыскали, залезли под куртку, вытащили бумажник, давным-давно, тридцать один год назад, подаренный женой на Первое мая. Парень выпрямился. От него несло пивом и табаком. Приоткрыв глаз, Яшкин увидел черную кожаную куртку, татуировку на шее, бритую голову, на которой танцевали капли дождя.

И он вдруг понял то, что из упрямства отказывался понимать. Понял, что они больше не офицеры, а два старика, которым даже не пришло в голову проявить элементарную осторожность в чужом, незнакомом городе, этом дерьмовом Пинске. Из кошельков взяли деньги и кредитки – впрочем, здесь от них толку все равно не было, – вытряхнули мелочь. Сволочи, они даже не спешили, словно знали, что их никто не тронет. Пересчитали деньги, бросили пустые бумажники на тротуар и спокойно, не оглядываясь, удалились.

Яшкин сделал, что мог. Подполз к Моленкову, заглянул в глаза, прислушался к стонам и хрипам, вырывавшимся из разбитых в кровь губ.

– Что ты там говорил про оптимизм? – пробормотал Моленков.

– Что ни есть, все к лучшему…

Бывший замполит поднялся, пошатываясь, на ноги. Яшкин помог другу.

– Кое-какая мелочь у меня осталась, так что на туалет хватит, а вот в кошельке пусто.

– Что еще пусто, если не совсем, то почти?

– Не знаю.

Они стояли, поддерживая друг друга, отдуваясь, борясь с болью. Но хуже боли было чувство унижения.

Моленков попытался улыбнуться, но только скрипнул зубами.

– В наше время быть оптимистом трудно, но без денег не обойтись. Надо заправить бак. Поголодать можно, но без бензина не обойтись. – Он покачнулся и начал оседать. Яшкин поддержал друга, потом обнял за пояс и повел по улице. Возле какой-то старой церквушки они нашли скамейку. Отсюда была видна парковочная стоянка. Через минуту Моленков уже задремал, тихонько посапывая. Яшкин знал, что и сам долго не продержится.

И тут память прояснилась. Он вспомнил и возрадовался. Он вспомнил, как называется пиво. «Аливария»! Впрочем, будить друга Яшкин не стал.

* * *

Он услышал свист, потом его позвали по имени.

Кэррик не знал, сколько просидел в темноте под деревом, но, поднимаясь, потерял равновесие, пошатнулся и, чтобы не упасть и не соскользнуть вниз, схватился за дерево.

И свист, и голос прозвучали едва слышно, но отчетливо и чуждо на фоне непрерывного, ровного и глухого ворчания реки. В просветах между рваными тучами показалась луна, по воде пробежали бледные мерцающие полоски. Дождь налетал порывами, и Кэррик, пока сидел, успел изрядно промокнуть. Схватившись за дерево, он подумал, что если бы не удержался, то наверняка упал бы в реку и ушел под воду. И, возможно, уже не выбрался бы на берег. В такой ситуации легко запаниковать, хлебнуть воды или удариться головой о какую-нибудь корягу. А можно просто потерять в темноте ориентацию, поплыть не в ту сторону и, вместо того чтобы вернуться к берегу, где можно схватиться за куст или камень, попасть в объятия течения. Да, если бы упал, то мог бы, пожалуй, утонуть.

Он пошел вдоль берега – туда, откуда донесся свист. «Сбруя» сидела хорошо и почти не ощущалась, а вот сам прибор при ходьбе врезался в кожу на пояснице. Витая мысленно вдалеке, Кэррик едва не столкнулся с Ройвеном Вайсбергом – в последний момент выглянувшая луна вырвала из темноты лицо и плечи.

– Что мне делать, Джонни?

– Расскажите мне, сэр.

– Они придут на тот берег.

– Вы встречаетесь с ними там, сэр?

– Встречаюсь и забираю то, что они доставят. Переправляю через реку. О чем я не подумал, так это о том, что река разольется. Планировал воспользоваться веревкой – зацепить здесь за дерево и протянуть над водой. Но забыл про паводок. Что мне теперь делать?

Там, под деревом, пока сумерки переходили в вечер, а вечер скатывался в ночь, Кэррик успел подумать о многом. О приказе, который так и не прозвучал в пустом помещении склада, о поцелуе в щеку возле Вислы, под стенами Старо Място, об оружии, которое получил в знак доверия… о дружбе.

Он ненадолго задумался. А когда собрался с мыслями и открыл рот, даже не понял, что одна чаша весов начинает перетягивать другую. Однажды их группа провела целую неделю в полевом лагере, в горах Брекон, неподалеку от деревни Мертир. Целью сборов было выявление потенциальных лидеров и оценка их качеств в походных условиях. Взвод Кэррика получил задачу переправить через разлившуюся реку офицеров-кандидатов. Победила группа, командир которой предложил лучшее решение.

– Насколько велик груз, сэр?

– Вес – примерно пятьдесят килограммов. Размеры – около метра в высоту и полметра в поперечине. Полагаю, груз заключен в защитный контейнер.

– А если он намокнет?

– Думаю, лучше не рисковать.

– Люди, которые доставят груз на тот берег, могут переправить его сюда?

– Нет, они уже не молоды.

Кэррик помнил, как их командир организовал переправу через разлившуюся горную речушку.

– Вы не могли бы, сэр, найти небольшую лодку?

– По-моему, я видел где-то лодку.

– Нам нужна небольшая, сэр. На двоих. Чтобы мы с вами поместились.

Стоя на берегу разлившегося от прошедших дождей Буга, Джонни Кэррик даже не заметил, что одна из чашечек весов преданности и верности опустилась чуть ниже.

ГЛАВА 17
16 апреля 2008

Чтобы добраться до озера, пришлось пройти не меньше трех миль.

Примечательно, что Ройвен Вайсберг, русский, успевший пожить в таких городах, как Пермь, Москва и Берлин, пробирался через лес с уверенностью обитающего здесь дикого зверя. Кэррик следовал за ним, стараясь по мере возможности не отставать и не терять из виду спину «объекта». Когда же такое все-таки случилось, наказание не заставляло себя ждать: откуда-то выскакивали вдруг деревья, ветки били по лицу.

О близости озера Кэррика известили крики птиц и плеск воды. Они шли по широкому проселку, и в какой-то момент он оступился, угодив в оставленную трактором глубокую колею. Продолжая движение по инерции, Кэррик ткнулся Ройвену в спину, и в тот же миг вылетевшая из темноты рука схватила его за горло. Он захрипел и тут же услышал негромкий смех. Та самая рука, что держала его за горло, помогла подняться. Смех же прозвучал как-то странно, словно донесся из другого мира. Еще несколько шагов, и им открылось озеро. Они пришли, не воспользовавшись ни картой, ни компасом, ни Джи-пи-эс. Ничего этого и не требовалось – Вайсберг знал лес не хуже какого-нибудь местного жителя, оленя или кабана.

Деревья подходили к самой воде.

– Я был здесь однажды, – сказал Ройвен. – Какой-то человек удил рыбу. Я не стал с ним заговаривать, а он не заметил, что за ним наблюдают. Потом подвел лодку вот к этому месту, привязал и ушел.

Кэррик так и не узнал, зачем русский приходил к озеру, зачем скрывался в лесу, выслеживал ли добычу или был ею.

В прореху туч заглянула луна, и по воде побежала мерцающая дорожка. Запищали птицы. Он подумал о тех секундах, когда Ройвен сжал, а потом освободил его горло, о спонтанной реакции и последовавшей за этим разрядке.

Лодка была на месте. Прежние способности вернулись, и он видел в темноте гораздо лучше, чем в начале их прогулки по ночному лесу.

Над вдававшимся в берег узким заливчиком нависло старое дерево, под которым и темнело нечто, напоминающее лодку. Памяти, уверенности в себе и рассудительности Вайсберга оставалось только позавидовать.

– Я все сделаю, сэр. Сделаю сам.

Держась за ветки, он спустился к реке, ступил в воду и провел ладонями по корпусу, ощупывая лодку. Точнее, не лодку даже, а плоскодонный ялик вроде тех, которые некоторые привязывают к катерам и яхтам на Темзе или Гранд-юнион-канале. Он вспомнил о молодой женщине, занимавшейся с ним любовью на борту баржи, а потом оказавшейся в объятиях молодого человека, приехавшего с командой старика. Воспоминания не мешали пальцам снимать размеры ялика, лодчонки узкой, с одной поперечной скамейкой посередине. Борта ялика поднимались над водой дюймов на девять. Кэррик мало знал о лодках. На Спрее [5]5
  Так в печатном оригинале. Очевидно, имеется в виду «Шпрее». – Прим. верстальщика.


[Закрыть]ими не пользовались из-за слишком быстрого течения и обилия скрытых препятствий. К тихим заводям, где лососи метали икру, рыбаки добирались вброд. Что касается десантников, то на воду и лодки они всегда смотрели свысока, предоставляя заниматься ими другим, тем, кого называли «капустными шляпами» – иными словами всех, кто не носит красный берет, – имея в виду в первую очередь морскую пехоту с ее зелеными беретами. У берега ялик держался благодаря веревке, один конец крепился к кольцу на носу суденышка, а другой к ветке прикрывавшего бухточку дерева. Узел поддался легко, и Кэррик, взявшись за конец, потянул. Получилось даже легче, чем можно было ожидать. Ялик выскользнул на глинистый берег.

Кэррик перевернул утлое суденышко, и из него полилась дождевая вода.

– Это хорошо, сэр, что вода. Значит, все в порядке. Понимаете, сэр? Это значит, что течи нет.

А вот похвастать своими достижениями он не мог. Речушка в Бреконских горах, казавшаяся тогда стремительной, опасной, даже в половодье не могла сравниться с могучим потоком, проносившимся сейчас перед ним. Но отступать было поздно. Он сам предложил план, когда требовалось всего лишь не открывать рот. Лежавший на берегу ялик казался хрупким и ненадежным для той работы, что предстояло выполнить.

– Думаешь, получится, Джонни? Сможем переправиться?

– Да, сэр. Получится.

Ройвен Вайсберг обошел ялик, взялся за нос и поднял. Кэррик попросил подождать минутку и отошел на несколько шагов, за деревья. Там он быстро сбросил на землю куртку, расстегнул рубашку и, удостоверившись, что поблизости никого нет, снял маячок.

Вернувшись, Джонни Кэррик поднял ялик за корму, и они, поделив груз на двоих, тронулись в обратный путь.

* * *

Багси видел координаты на маленьком экране. Цифры не менялись, и индикатор мерцал ровным зеленым светом. На коленях у Багси лежала карта, на которой он, подсвечивая фонариком, отмечал новое положение, когда источник сигнала перемещался. Время от времени сон брал верх, и тогда Багси проваливался на какое-то время в дрему. Если координаты менялись, индикатор переключался с зеленого на красный.

Деннис и Эдриан устроились здесь же, в микроавтобусе, на передних сидениях. Каждые несколько минут кто-то из них открывал глаза, и тогда Багси клал руку ему на плечо и шептал на ухо успокаивающие слова. Эти двое вымотались больше всех, и им отдых требовался в первую очередь. Парни проделали отличную работу, ведя пешее наблюдение, заслужили пару часов покоя. Теперь за них работал «жучок» и работал, надо признать, прекрасно.

Сам Багси сидел, прижавшись к двери, а две трети места занимал мистер Лоусон. Раза два он пытался отвоевать себе еще часть пространства – сначала легонько ткнув Багси локтем, а потом резко атаковав пяткой. Обе попытки не удались – Багси отстоял свою территорию, – после чего шеф притих. За спиной у него, между сумок и пакетов, притулились Стрелок и Шринкс. Второй спал, первый – бодрствовал. Багси подумал, что если игра не закончится в ближайшее время, нужно будет найти какую-нибудь канаву и устроить постирушку. Он и сам источал далеко не чарующий аромат, но сейчас, когда в микроавтобусе собралось шестеро мужчин, вонь от белья, носков и тел стояла такая, что хотелось заткнуть нос. И никто не мог сказать, когда же все кончится.

Свет индикатора не менялся, и цифры как будто застыли.

Багси не завидовал и не жаловался, но равновесие в наспех собранной оперативной группе немного нарушалось. К мистеру Лоусону это не относилось; он, как и положено старшему, занимал верную позицию, позволявшую в случае изменения ситуации действовать быстро и решительно. А вот легковушка оставалась свободной. Обе машины стояли на некотором удалении от дороги, на достаточно безопасной, скрытой от посторонних глаз парковке пустующего кемпинга, на примерно равном удалении от реки и того места, где находился маячок.

Итак, легковушка была свободна. Потом туда отправилась девушка. А за ней потянулся этот высокий парень, «приятель» мистера Лоусона. Багси вдруг поймал себя на том, что завидует парнишке – девушка приятная. Жена как-то сказала, что ему могут нравиться только те, что работает с ним вместе. Те, что умеют летать…

Цифры на экране не менялись. И индикатор мерцал ровным зеленым светом.

Собрались на рассвете. С первыми лучами все вышли к точке, координаты которой соответствовали широте и долготе, указанным в зашифрованном сообщении.

Михаил и Виктор расположились на флангах строя, метрах в двухстах от Ройвена Вайсберга и англичанина, так и не заслужившего до сих пор их доверия. Позади этой пары занял пост Иосиф Гольдман, в задачу которого входило наблюдение за рекой и белорусским берегом. Согласно инструкциям, люди из Сарова должны были прибыть в темное время суток и подать сигнал фонариком. Пока никаких сигналов никто не подал.

Они уже провели на западном берегу Буга более трех часов. Вечность. Будь Гольдман католиком или православным, он мог бы сказать, что «утратил веру» и «стал агностиком». Приверженцем иудейской веры Иосиф не был никогда – ни в детстве, ни во взрослой жизни, но произнес бы что-то вроде молитвы, если бы увидел на другом берегу вспышку или услышал свист Михаила или Виктора. Однако ничего не произошло, и все вернулись к месту сбора, где он и сидел теперь, поглядывая на спрятанную под кучкой хвороста лодчонку, которую принесли откуда-то Ройвен и Джонни. Его страстное желание осталось неисполненным, надежда угасла. Иосиф Гольдман не мог вспомнить, когда ему было так же плохо: к пытке холодом добавлялось накатывающее волнами отчаяние. Ночь тянулась невыносимо долго, потом тьма поблекла, луна съежилась в серое пятно, и наконец первые лучи коснулись деревьев на дальнем берегу. Больше всего на свете ему хотелось достать из кармана мобильный, набрать номер и услышать голос Эстер, но ослушаться, нарушить категорический запрет он не смел.

Ночь прошла, и все собрались – кашляя, потягиваясь, зевая, проклиная новый день. И только Джонни, его спаситель, был тих и задумчив. Иосиф Гольдман заметил, что куртка у него расстегнута и рубашка вылезла из брюк. Неужели ему жарко? Странно. Дождь шел всю ночь, с редкими перерывами, во время которых выглядывавшая из-за туч луна освещала реку.

Конечно, эти двое устали. Перед тем как отправиться на позиции у реки, Ройвен коротко сообщил, что они с Джонни нашли лодку у деревни Окунинка и пронесли ее через лес на руках, чтобы не повредить корпус. Путь получился неблизкий, тем более что приходилось таиться от проходивших по дороге машин и маневрировать в темноте между деревьями. Какое невероятное упорство, какое напряжение сил… Вот только лодка выглядела такой маленькой, почти игрушечной рядом с широкой, грозной рекой.

– Может быть, они и не придут, – пробормотал Иосиф Гольдман, стуча зубами и обращаясь к тем, кого это могло заинтересовать.

Ему ответил Виктор.

– Придут. Я обо всем договорился. Они придут.

– Может, у них что-то случилось. Машина сломалась… Может, они передумали и…

– Если они не появятся, я сам отправлюсь туда и лично переломаю обоим кости. Придут.

– Может, они передумали, поняв, что делают. Ну зачем им миллион долларов? – Иосиф поймал себя на том, что путается, мешает русские слова с английскими. – На что можно потратить такие деньги? Нет, думаю, они не придут.

Иосиф заметил, как подпрыгнули брови у Джонни Кэррика, когда он услышал, о какой сумме идет речь, и как быстро он отвел глаза. Может быть, Виктор тоже это заметил. Конечно, Джонни не знал, что за груз придет из-за реки, и, наверно, не мог даже представить, что может стоить таких денег.

– Все просто, – сказал Ройвен. – Вечером занимаем те же позиции.

– Значит, будем ждать. Только вот чем заниматься эти двенадцать часов до вечера? Чем?

Виктор посмотрел на него неприязненно, Михаил усмехнулся, а Ройвен не потрудился даже ответить, и Иосиф подумал, что эта сделка купли-продажи расколола их группу, что так, как раньше, уже не будет. Они поднимались вместе, в Перми и Москве. Потом Ройвен пошел выше уже в Берлине, а он, Гольдман, обосновался в самом Лондоне.

– Пойдем, – сказал Ройвен, обращаясь к Джонни. – Прогуляемся.

– Да, сэр.

Они ушли, скрылись за деревьями, а Иосиф Гольдман еще долго, пока не заболели глаза, всматривался в дальний берег, думая о том, что им ни в коем случае не следовало приезжать сюда. И чем больше он думал об этом, тем острее ощущал страх. Что же они сделали? И каковы будут последствия того, что они сделали?

* * *

Путешествие, коим была жизнь Ройвена Вайсберга, можно было бы сравнить с размотанной ватной нитью.

Кэррик стоял на краю леса и слушал. Голос звучал ровно и бесстрастно.

Нить зацепилась здесь, сделала большую петлю, но вернулась, и катушка оказалась пустой. Перед ним лежала старая, ведущая в никуда и теряющаяся в жухлой прошлогодней траве железнодорожная ветка. Здесь началось и здесь должно было закончиться то, что управляло жизнью Ройвена Вайсберга.

Он уже узнал о лагере, находившемся в двух километрах от деревни Собибор, построенном на этом самом месте. Месте для живых, а в сущности, ходячих мертвецов, созданном в соответствии с положениями операции «Рейнхард» на пустыре, подальше от глаз свидетелей. По завершении оно стало площадкой для убийства. Здесь не использовался принудительный труд, здесь только убивали. Убивали евреев.

Он увидел два деревянных домика. Один был выкрашен бледно-зеленой краской. Немецкие офицеры-эсэсовцы из лагерной команды называли их Ласточкино Гнездо и Веселая Блоха; теперь здесь жили рабочие лесхоза. Он видел платформу, к которой доставляли евреев из Голландии, Франции, польских гетто, городов Германии, Белоруссии и Украины. Они сходили на эту платформу, залитую сейчас солнечным светом, и отсюда начинался их путь к смерти.

Слушая, Кэррик ждал, когда же у Ройвена Вайсберга дрогнет голос, но этого не случилось. История излагалась абсолютно равнодушно, словно любое проявление страсти в этом месте было бы неуважением к памяти тех, кто сходил с платформы.

Четверть миллиона убитых. Воображение не справлялось с такими масштабами. Они шли по посыпанной песком дорожке, между только что высаженными соснами, по дороге, получившей название Дороги на небеса. «Система уничтожения работала, – продолжал негромкий, монотонный голос, – потому что жертвы в последние минуты жизни вели себя „покорно“ и шли туда, куда их вели, словно „овцы“». Между посаженными недавно соснами лежали камни с памятными табличками. Выйдя на поляну, они миновали огромный, грубо обработанный каменный блок и статую на постаменте, изображавшую женщину с ребенком на колене. Стихии сгладили острые углы и грани, оставленные резцом скульптора.

На деревьях пели птицы. Ветер трепал верхушки сосен и ворошил устилавшие землю листья берез.

Ни ограждений, ни бараков. Кэррик слушал рассказ об убийстве, но газовые камеры давно исчезли, и от них не осталось даже следа. Закрыв глаза, он слушал о смерти, о работающих танковых двигателях, гоготе гусей, последних нотах гимна, доносящихся из-за дверей. Потом наступала тишина. Двигатели останавливались. Двери открывались, и рабочие муравьи, служившие ради продления собственного существования еще на один день, вытаскивали и уносили окоченевшие тела. Кэррик видел женщин, сортировавших одежду и вещи тех, кто приехал сюда в полном неведении или в покорности неизбежному.

Кэррика стошнило. В желудке почти ничего не было, но его рвало желчью. Кашель царапал горло. Он видел женщину у скамьи, бабушку Ройвена Вайсберга. Она перекладывала вещи, еще хранившие тепло тех, кто уже умер. Когда в желудке ничего не осталось, он, устыдившись собственной слабости, забросал лужицу прелыми листьями.

Здесь и только здесь, в Собиборе, произошло восстание. Ни в одном другом лагере ничего подобного не случалось. Там, где стояли столбы с натянутой между ними колючей проволокой и бараки для заключенных, теперь росли деревья. Караульные вышки давно исчезли. Кэррик слушал тихий шорох ветра, веселое щебетанье птиц. Слушал рассказ о Печерском, советском офицере, еврее, возглавившем восстание, и слышал треск автоматных очередей, разрывы мин, панические крики бегущих к лесу людей. Он знал, что даже если закроет глаза и уши, картины и звуки ужасной жестокости никуда не денутся и навсегда останутся с ним.

Ничто в жизни Кэррика не приготовило его к этому месту, к рассказу о тех, кто пошел на проволоку. Кто взбирался по ней. Кто прошел через минные поля. Это место стало историей. В голове беспорядочно кружились слова – «отвага» и «отчаяние», «страх» и «голод». Это место вошло в историю, потому что здесь люди совершили невозможное. А еще он узнал о лжи, предательстве и обмане.