Текст книги "Бомба из прошлого"

Автор книги: Джеральд Сеймур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц)

ГЛАВА 2
9 апреля 2008

Он заметил – звонить в дом стали намного чаще, чем раньше.

В тот день, после полудня, привезли цветы. Огромный букет едва поместился у него в руках. Часом позже к дому подкатил другой фургон – для миссис Гольдман доставили платье из магазина на Хай-стрит, которому она покровительствовала. Оба фургона подъезжали едва ли не вплотную к главной двери, так что Кэррику пришлось сначала выглядывать в «глазок», а уже потом открывать дверь и расписываться в получении.

Наверху активность заметно повысилась, что нашло отражение и в изменении модели передвижений самого Иосифа Гольдмана.

Перемену в настроении и частоте звонков Кэррик почувствовал, когда поднялся по передним ступенькам, – комнаты, где семья жила, завтракала и обедала, смотрела телевизор и проживала свою жизнь, находились на втором этаже, а спальни на третьем. Еще выше, в тесных мансардных помещениях, куда попасть можно было только по узкой задней лестнице, спали русские телохранители и экономка.

Прямого запрета не было, но Кэррику дали понять, что без приглашения или сопровождения ему наверху делать нечего. На этот раз он поднялся наверх дважды, сначала с букетом, потом с коробкой, но оба раза в сопровождении Ирэн.

Все в доме как будто куда-то спешили. Причина этой спешки оставалась для него загадкой. Проблема Джонни Кэррика заключалась в том, что ему приходилось вести двойную жизнь – выполнять работу шофера, не навлекая на себя подозрений, и собирать информацию, не забывая об осторожности и постоянно пребывая начеку. Теперь в доме что-то изменилось, другой стала сама атмосфера.

Стоя с букетом цветов за спиной экономки, наблюдая одним глазом за хозяйкой, которая, вскрикнув от восторга, торопливо вскрыла конверт и вслух читала выражение благодарности за щедрый взнос в Благотворительный фонд помощи детям Чернобыля, Кэррик другим глазом увидел за приоткрытой дверью Виктора, разговаривавшего по мобильному телефону. Рядом с ним нетерпеливо переминался с ноги на ногу Иосиф Гольдман, которому приходилось одновременно слушать и жену, и телохранителя. Кэррик спускался вниз, когда зазвонили два телефона. Поднявшись через час по той же лестнице, он услышал за той же дверью приглушенные голоса Виктора и Иосифа Гольдмана. Хозяйка, развернув и приложив к себе платье для коктейля, прошлась по комнате. В какой-то момент взгляды их встретились, ее глаза озорно блеснули, и Кэррик, отреагировав так, как того и требовала ситуация, прошептал одними губами:

– Прекрасно, мэм, вам очень идет.

Расчет, конечно, строился на том, что присутствие в доме Иосифа Гольдмана опытного полицейского, сумевшего благодаря таланту и выдержке за короткий срок достичь первого уровня в таком закрытом учреждении, как 10-й директорат, поможет раскрыть все секреты русского мафиози.

Сам Кэррик надеялся, что постепенно, по мере того как семья и телохранители будут привыкать к нему, он станет в доме если не своим, то хотя бы не чужим. Надежды не оправдались. В результате даже теперь, по прошествии нескольких недель, о жизни и незаконной деятельности Иосифа Гольдмана он знал почти столько же, сколько и в тот день, когда Кэти вручила ему для ознакомления досье, а Джордж, его куратор, ввел в курс дела, и Роб, его связник, провел подробный инструктаж о действиях в условиях критической ситуации. Его общение в доме ограничивалось узким кругом из миссис Гольдман и детей. Экономка Ирэн то ли не знала английского, то ли не считала необходимым пользоваться им. Рабочую комнату, располагавшуюся рядом с кухней, он делил с Григорием, молчуном, который либо спал в кресле, либо курил, либо смотрел футбол по одному из спутниковых каналов. Что касается Саймона Роулингса, имевшего прямой доступ к Боссу, то бывший сержант склонностью к пустому трепу не отличался.

Разговоры с Роулингсом, когда они оставались вдвоем, не выходили за рамки полузабытых тем: командировка в Северную Ирландию, патрулирование границы, вторжение в Косово, бои в Южном Ираке. Все, что представляло интерес для Кэррика, старательно обходилось. Подозрительных взглядов охранников он на себе не ловил, но они, похоже, жили по твердо установленным правилам полной секретности и молчания. Откровенно говоря, никаких доказательств преступной деятельности, которые можно было бы предъявить в суде, Кэррик так и не собрал.

Сам Иосиф Гольдман относился к новичку равнодушно и едва замечал его присутствие. Неизменно вежливый, но всегда отстраненный. Встречались они редко – на лестнице, в холле, – но и тогда Босс не проявлял к нему ни малейшего интереса. Как дела, как доехали до школы, нравится ли ему машина – вот и все вопросы. Подойти к объекту ближе не получалось. Гольдман вежливо улыбался, но за улыбкой и тихим голосом стояла стена. Легкий, быстрый, элегантный и подтянутый, в дорогом костюме, с короткой стрижкой и модной трехдневной щетиной, Босс ничем не выделялся среди прочих эмигрантов-бизнесменов, приехавших в Лондон, чтобы сделать себе имя и нажить состояние. Неприятное ощущение неудачи крепло с каждым днем, а вот успехом и не пахло. Еще хуже приходилось при встречах с куратором и связником. На их лицах он видел разочарование и знал, что не сможет сообщить ничего нового и при следующей встрече, на барже. «Жучков» в доме и в машине не было – каждый день начинался с того, что Григорий проверял комнаты и автомобили.

Но вот теперь в привычном пульсе домашней жизни появилось что-то новое. Пульс этот участился и окреп. Кэррик не знал, что случилось, но чувствовал – что-то произошло.

Он сидел в «дежурке», перечитывал газету и поглядывал на мониторы.

Если ситуация не изменится, причем в ближайшее время, Джордж и Роб сядут за калькулятор, Кэти предоставит расчет затрат в соотношении с результатами, и начальство решит, что операцию пора сворачивать. А ему придется идти к Роулингсу: «Извини, сержант, и спасибо за помощь, но такая работа не для меня. Попробую найти что-нибудь в этом же роде, но в местах погорячее. В любом случае, я тебе благодарен». Саймон Роулингс парень хороший, прямой и честный. Он, конечно, расстроится. Что предложат потом, Кэррик не знал. Может быть, скажут при следующей встрече. Неприятное это дело – провал.

* * *

Иосиф Гольдман предавался воспоминаниям. Услышал голос Михаила, потом Ройвена Вайсберга и как будто перенесся в прошлое.

Русский еврей, Иосиф родился в Перми, городе, до которого даже фирменный скорый идет двадцать часов. Когда-то именно в Перми Чехов вдохновился идеей «Трех сестер». Потом название города стало ассоциироваться с лагерем особого режима, Пермь-36. Сегодня о Чехове вспомнят немногие, куда прочнее в памяти людей связь с Архипелагом, где содержались и трудились политические узники и обычные уголовники.

Ройвена Вайсберга он знал с десяти лет. Евреи, составлявшие в городе меньшинство, всегда держались вместе. В противном случае их били, унижали и запугивали. С самого начала отношения двух мальчиков строились на взаимной выгоде. Ройвен, бывший на четыре года старше, одним из первых понял, что Иосиф обладает редким талантом понимать деньги, их истинную ценность и пользу, которую они могут принести. Он прекрасно разбирался в цифрах, что и помогло им достичь определенного баланса: Иосиф нуждался в защите и в то же время понимал, где эту защиту можно найти. Они стали неразлучны.

Ройвен крышевал детей, чьи родители были номенклатурой, определявшей жизнь города: известный врач центральной больницы, директор завода, милицейский чин. Крыша защищала не от снега и дождя, а от отморозков, слонявшихся по школьным коридорам и спортплощадкам. Что Ройвен Вайсберг взял под свою «крышу» мальчишку и получает за это деньги, понравилось не всем. Пришлось пустить в ход кулаки. Доходило и до ножей, и до свинчаток. На какое-то время школа, находившаяся за оперным театром имени Чайковского, превратилась в бетонные джунгли, по которым пронесся небывалый шквал насилия. А потом наступил покой.

Директриса и начальники из Отдела образования сначала пришли в ужас при виде сидящих за партами учеников, физиономии которых украшали синяки и боевые шрамы, а потом подивились наступившему внезапно миру. Директриса, женщина умная и решительная, быстро установила причину и волны насилия, и последовавшего за ней умиротворения, а поняв, купила «крышу» и для себя. Купила у еврейского подростка, Ройвена Вайсберга. Целых три года никто из учеников не попадал в больницу, а кражи школьного имущества полностью прекратились. Директриса не писала никаких отчетов и объяснений того, почему статистика правонарушений сначала взлетела, а потом упала. Выводы отчета, так и оставшегося ненаписанным, совпали бы с рассуждениями еще одного еврейского мальчишки, Гольдмана. Крышующий не знал страха, отличался небывалой жестокостью и не терзался угрызениями совести из-за того, что отправил кого-то на больничную койку Что касается самого Иосифа Гольдмана, то он с одиннадцати до тринадцати лет был банкиром.

Никто не учил его искусству инвестиций, основам экономики, управлению финансами. Писклявым, еще не ломавшимся голосом он объяснил Ройвену Вайсбергу, куда можно вложить доходы от крышевания, что следует купить и как лучше спрятать деньги. Велосипеды, кожаные куртки, алкоголь поставлялись на продажу именно тогда, когда их не хватало, и спрос достигал пика. Новый бизнес вышел за школьные стены и распространился на городские улицы. Навещая уличных торговцев, здоровяк Вайсберг предупреждал их об опасности пожаров, а приходивший после него Иосиф Гольдман, мальчишка с прыщавым лицом и в больших очках на горбатом носу, на коленке рассчитывал месячный доход ларька и определял стоимость «крыши». С теми, кто отказывался платить, случалась неприятность – их ларьки сгорали. С конкурентами, предлагавшими свою «крышу», разбирались жестоко. Равных Ройвену Вайсбергу в городе не было.

Потом появились перебежчики. Косноязычные, неуклюжие мальчишки из других банд приходили и умоляли принять их в бригаду. В восемнадцать лет Вайсберг стал авторитетом в одном из самых бандитских городов Советского Союза, а Гольдман – его бригадиром. В их распоряжении было больше двадцати боевиков, на которых и держалась бандитская «крыша». А потом Вайсберг исчез.

Когда друга забрали в армию, Иосифу Гольдману едва исполнилось тринадцать. Он остался без «крыши». Баланс силы качнулся. «Крыша» обвалилась, а без нее город Пермь превратился в мрачное, пугающее место. Гольдман залег на дно и переключился на теорию, размышляя над тем, что делать с накоплениями. За последующие два года недавнего бригадира трижды избили, разорвав при этом одежду и раздавив очки, и он считал, что легко отделался – по крайней мере его не связали по рукам и ногам и не бросили в Каму.

Через два года Ройвен Вайсберг вернулся в Пермь – еще более крепким, закаленным, жестоким, – и Иосиф Гольдман снова оказался под «крышей». Он знал, кому обязан всем. В тени «крыши» они оба пошли вверх. Таунхаус в Найтсбридже, вилла возле Албуфейры на альгарвском побережье, пентхаус с яхтой в Каннах и статус мультимиллионера с охраной для себя и семьи – ничего этого не было бы без Вайсберга.

Он оделся. В соседней комнате жена надела доставленное днем маленькое черное платье. Вечером их ждал прием по случаю запуска новой коллекции в галерее на Корк-стрит, и Иосиф знал, что, возможно, примет участие в аукционе и поборется за акварельный пейзаж, цена на который может подняться до четверти миллиона. Наградой победителю станут аплодисменты за щедрость, ведь половина выручки пойдет на благотворительность. Сзади к нему подошла Эстер. Он уловил аромат ее духов, повернулся, поцеловал в плечо и попытался застегнуть ожерелье, но пальцы, обычно такие уверенные, как будто онемели. Эстер даже вскрикнула тихонько, когда застежка защемила кожу.

Что случилось? Что отвлекло его?

Причин было много.

Два месяца назад Виктор уехал по семейным делам в Саров и вернулся с предложением о покупке. Через курьера Иосиф известил Вайсберга о предложенном товаре и о согласованной цене. На товар уже нашли покупателя. Дело сдвинулось. Но иметь дело с такими вещами ему еще не приходилось. Они могли провернуть выгоднейшую сделку и загрести кучу денег, в которых, вообще-то, никто из них не нуждался. Но деньги были властью и подтверждением власти.

И, наконец, этим утром два старичка отправились в далекое путешествие.

Вот что отвлекало Иосифа Гольдмана и вот почему пальцы у него были в этот вечер такие неловкие.

Он не заметил красной отметки на шее жены. Сказал, что на мероприятие в галерею можно взять с собой Григория и Виктора, а Джонни останется дома с детьми.

– Саймон не приедет? – спросила она.

– У него сегодня выходной. Ничего, Джонни с детьми справится.

– Он им нравится. И мне тоже.

– Саймона лучше оставлять для нас, – сказал он с наигранной небрежностью, – а за ребятами и Джонни присмотрит.

Ройвен Вайсберг, услышав о предложении из Сарова, ухватился за него обеими руками, как будто не видел никакого риска. Иосиф же – может быть, потому что давно не видел своего защитника и не ощущал над собой защитной ауры его уверенности, – уже давно не находил себе места. Эта сделка его пугала.

Эстер нахмурилась.

– Милый, у тебя все хорошо? Ты не заболел?

– Все в порядке.

– Это из-за того, что у Саймона выходной? Он…

– Забудь! – бросил он. – И Саймона, и Джонни – забудь. Думай лучше о том, что нас ждет. Делай то, что у тебя получается, то, что ты умеешь, а я буду делать то, что хорошо получается у меня.

* * *

– Не рвись без нужды, Кристофер. Мир вертится и без тебя. Вот придет беда, тогда и носись как сумасшедший.

Высказывания Клипера Рида, будь они записаны, могли бы стать Библией для Лоусона, но ему это было ни к чему, потому что он помнил их все и знал наизусть, со всеми интонациями.

Он и носился как сумасшедший. И Люси заразил своим сумасшествием. Саров, при всей своей важности, проблемы не представлял – о Сарове он знал все. Как, впрочем, и любой ветеран, успевший застать времена холодной войны. На мониторах, его и ее, висела карта Найтсбриджа с выделенной на ней одной, конкретной улицей и тремя зданиями на ней. Номер двенадцатый представлял собой мастерскую нескольких архитекторов; студии располагались внизу, старший партнер занимал верхний этаж. Номер четырнадцатый был сдан в аренду на сорок девять лет некоему Иосифу Шломо Гольдману, который и проживал в нем с семьей и обслугой. И, наконец, номер шестнадцатый находился в собственности некоего благотворительного фонда, помогавшего «дамам», оказавшимся в «нелегком положении». Проследив звонки по мобильному, сделанные из одного их этих зданий, Люси установила связь с Саровом и глухим лесом у реки Буг. Об этой реке он тоже знал много, как знал обо всем том, где прошла когда-то Красная Армия.

– Поверь мне, Кристофер, – говорил Клипер Рид. – В этот бизнес влезть можно, было бы окошечко приоткрыто. И если оно приоткрыто, не воспользоваться случаем – преступление. Окна – я по своему опыту знаю – имеют обыкновение захлопываться перед тем, кто не решается ухватить свой шанс. Здесь не совещание собирать надо – просто прыгай.

Насчет того, что архитекторы могут быть как-то связаны с Саровом или заболоченной лесной глухоманью в восточном уголке Польши, у него были сильные сомнения. Что касается благотворительного фонда, то его из короткого списка вычеркнула Люси. Она работала с ним с 1980-го. Если бы его выгнали после отказа работать в ближневосточном отделе, она, не раздумывая, ушла бы вместе с ним. Люси жила в небольшой квартирке за рекой и проводила вечера в компании длинношерстного голубого кота по кличке Норвежский Лес. Она не задавала вопросов, если знала ответы, и говорила только тогда, когда это было нужно. За это ее и ценили. Кристофер Лоусон никогда не повышал на нее голос, не критиковал и не оспаривал ее мнение. В других отделах высказывали предположение, что они любовники, но большинство сходилось на том, что Люси не любит никого, кроме своего кота, а Лоусон только свою работу. Две родственные души…

Теперь Лоусон спустил собак на офицера по связи из «этого бардака за рекой», потребовав немедленно направить запрос в здание на северной стороне Темзы. Ему нужны подробные досье на Иосифа Шломо Гольдмана и всех тех, кто проживает под одной с ним крышей. В заключение Лоусон рявкнул, что сделать это необходимо сейчас же, и что задержки он не потерпит. Люси тем временем связалась с источником в спецотделе Скотланд-Ярда. Она никогда не укоряла Лоусона за грубость по отношению к другим, и те, кто испытал на себе жгучую хлесткость его языка, с изумлением обнаруживали, что в общении с ней он вполне способен демонстрировать минимальный набор любезностей.

– Жизнь никого не ждет, Кристофер, – разглагольствовал Клипер Рид. – Мгновения удачи проплывают мимо, как паутинка, как бабочка. – Ты либо хватаешь такой миг, либо упускаешь его. И, поверь мне, эти мгновения никогда не возвращаются. Так что хватай и держи покрепче.

С тех пор как Кристофер Лоусон в последний раз работал с американцами, учился у них и слушал их, минуло двадцать шесть лет. Источник в спецотделе вышел на связь раньше, чем офицер по связи из секретной службы. Люси записала под диктовку несколько фамилий, Лоусон выхватил у нее листок и пробежал глазами список: Иосиф Шломо Гольдман, Эстер Гольдман, их дети, Григорий и Виктор, какая-то женщина, значившаяся «экономкой», а также Роулингс и Кэррик. Лоусон заявил, что этой информации недостаточно, что ему нужно больше по каждому и что он идет на самый верх, к директору.

Люси знала, что ему не назначено, но именно в этот день недели директор принимает у себя политиков, проявляющих особый интерес к сбору информации и, следовательно, являющихся союзниками.

– На первый взгляд, Кристофер, мы имеем дело с бесформенными, спутанными клубками. Искусство нашей профессии в том и состоит, чтобы распутывать их, придавать пряже форму. В наше поле зрения попадают люди – мужчины и женщины. Некоторые знают друг друга, иные нет. Одни связаны, другие никогда не встречались. Ты видишь эти клубки, видишь спутанные узлы. Ты смотришь на них до тех пор, пока в хаосе не проступает порядок, пока нити не образуют узор. И вот тогда к тебе приходит успех. Ты идешь туда, куда ведут нити. Сквозь хаос.

Наверху, в приемной – политики задержались в кабинете, где их угощали кофе и крохотными, на один укус, пирожными, – Лоуренс обрисовал ситуацию директору, успев уложиться в отведенные секунды.

– Дело в Сарове, Фрэнсис. Я не могу игнорировать то, что так или иначе связано с этим городом. Спроси, куда я двинусь дальше, и я скажу, что не знаю. Даже представления не имею. Но Саров требует внимания. Я не знаю, с кем мы имеем дело, но надеюсь выяснить это до конца дня. Есть у меня чувство, что, когда колесо закрутится, лишнего времени уже не будет. Поверь, все связанное с Саровом, означает, что в деле замешаны серьезные люди.

* * *

Он наблюдал за домом из-за деревьев. Ждал, пока покажется тот, кто нужен. Но в доме не было никого, кроме собаки.

Сгустилась тьма, и кроны перестали защищать от льющего сверху дождя. Капли падали на голову и на плечи, защищенные толстой кожаной курткой. Время от времени Ройвен Вайсберг вытирал лицо. Гораздо чаще он запускал руку под рубашку и почесывал предплечье в том месте, где темнел застарелый рубец.

Человека в доме звали Тадеуш Комиски, ему было семьдесят три, и он родился в этом доме. Информацию Вайсберг получил от священника, школьного учителя и соцработника. Он знал то, что рассказала ему бабушка, и надеялся, что еще до конца дня услышит то, что хотел узнать. Расстанется ли Комиски с нужными сведениями добровольно? Вряд ли. Значит, придется применить силу. Впрочем, пока дом оставался пустым.

За спиной у него ждал Михаил. Как всегда, спокойный, молчаливый, невозмутимый. Ройвен Вайсберг смотрел на дом. Его глаза давно привыкли к темноте. Дом построили на вырубке, иначе, в окружении елей и берез, его вообще не было бы видно. Вайсберг и так различал лишь силуэт. Света в доме не было, в противном случае он просачивался бы под дверью. Не было и огня – над трубой не вился дымок. Перед домом стоял грузовик без двигателя, а чуть в стороне – конюшня с повисшей на петлях дверью. Когда-то о конюшне заботились, теперь она медленно разваливалась. Вайсберг чувствовал, что надо уходить.

Собака в доме почуяла его присутствие.

Как? Ответа на этот вопрос Ройвен Вайсберг не знал.

Судя по тону лая, пес был большим догом. Если так, то его придется убить. Вайсберг не испытывал по этому поводу никаких чувств. Михаил тоже. Он приходил за Комиски уже трижды и ни разу его не застал. Что ж, в четвертый должно повезти.

В лесу Вайсберг хотел найти могилу. В полукилометре отсюда стоял памятник, к которому вела проселочная дорога – по ней ездили лесорубы. Памятник представлял собой невысокий округлый холмик из пепла. Могил здесь было немало, и в них, под слоями перегнивших листьев и иголок, лежали, может быть, сотни, а может быть, тысячи скелетов. Место их упокоения не отмечал ни камень, ни какой-либо другой знак. Он приходил сюда и раньше, приходил, чтобы узнать, где лежит одно-единственное тело. Рано или поздно Камински [3]3
  Так в печатном оригинале. Очевидно, имеется в виду «Комиски». – Прим. верстальщика.


[Закрыть]скажет. Но поляк не появлялся.

В лесу ухнула сова. Ухнула, как и в ту ночь, когда могилу заполняли телами.

* * *

Расстояние не мешало, глаза у Тадеуша Комиски оставались такими же зоркими, как и в детстве.

Живности в лесу было много: лоси, кабаны, волки рыскали по всему национальному парку, растянувшемуся к западу от дороги на Люблин. Он слышал крик совы, охотившейся неподалеку от его дома. Зрение у Тадеуша Комиски было никак не хуже, чем у лося, кабана, волков и совы, не хуже даже, чем у орла, сидевшего у макушки ели рядом с гнездом.

Весь день и весь вечер он наблюдал за мужчиной в толстой кожаной куртке. Всю свою жизнь, с шести лет, он знал, что этот человек придет, сядет и будет ждать… Придет из-за его отца. Из-за того, что тот сделал. Возвращаться в дом на опушке Тадеуш Комиски не решался, хотя там и сидел его некормленый пес. Пес и подсказал, что мужчина в куртке сменил позицию, перейдя от памятника ближе к дому Всю жизнь он носил бремя знания, что этот человек придет. Раньше, в молодости, бремя не давило так сильно. Он уже не помнил, сколько раз, три или четыре, видел его в лесу, и сколько лет прошло с тех пор, как он увидел его впервые.

Люди приезжали сюда каждое лето. Проходили по тропинке от парковочной площадки к горке пепла, минуя фундамент башни. Обходили горку по кругу, останавливались у памятника и иногда клали живые цветы. Некоторые углублялись в лес, следуя по проложенным лесниками тропам, слушали птиц и, напуганные чащей, тревожно озирались. Потом поспешно уходили.

Ему шел сейчас семьдесят второй год. Отец, возложивший на него пожизненное бремя, умер более сорока лет назад, мать годом позже, и оба испустили дух здесь, в этом деревянном доме, за которым наблюдал сейчас человек в кожаной куртке. Может быть, дом уже давно надо было спалить. Облить бензином и сжечь. Чтобы не осталось ничего. На нем лежало проклятие. В 1964-м он женился на Марии, а через одиннадцать месяцев она умерла при родах на той самой кровати, где умерли его отец и мать. Он похоронил жену с мертворожденным ребенком в грубо сколоченном сосновом гробу. Если бы он встал у камня, то увидел бы за невысокой стеной деревья вдоль Буга и кладбище, но он не был там много лет. Из-за того, что сделал отец, на дом легло проклятие. Оно убило его мать, его жену и ребенка, девочку, которая так и не жила никогда. А проклятие жило.

Наказание за зло, совершенное отцом, перешло на него самого. Тадеуш не забывал о нем ни на минуту. Ответственность лежала и на нем. Это он шестилетним мальчишкой прибежал домой и рассказал отцу о том, что видел. Отец, возможно, и не поверил ему, потому что заколебался, но тут мать напомнила об обещанном вознаграждении. Он отвел отца в лес, и зло было сотворено в надежде на награду – два килограмма сахара. В тот день, когда на дом было наложено проклятие, шел тихий дождь.

Тадеуш различал контур плеч сидящего под деревом человека, а когда тот поворачивал голову, даже различал отблеск лунного света на бледной коже. Мужчина не кашлял, не шевелился, только просовывал иногда руку под куртку и, похоже, почесывал правое плечо, но насекомые, обитавшие в лесной подстилке, наверно, уже ползали по нему. Он не потягивался, не хрустел костяшками пальцев. Раньше, вечером, Тадеуш Комиски видел, как незнакомец осторожно и бесшумно прошел по лесу в поисках, вероятно, той могилы, что служила отметиной содеянного зла и причиной проклятия… А ведь вознаграждения отец так и не получил.

За спиной человека в куртке, в двухстах метрах от памятника, сидел другой. Он тоже наблюдал и слушал, но еще и курил сигареты.

Тишину нарушал только крик совы да шум дождя. Тадеуш Комиски ждал, пока чужаки уйдут. Ждал, хотя и знал, что и тогда, когда они уйдут, покоя не будет – рано или поздно они вернутся. Может быть, их звала могила. Проклятие сводило его с ума, из-за него у Тадеуша Комиски случались галлюцинации.

Совершенное в шесть лет навсегда сломало его жизнь.

* * *

Они тронулись дальше.

– Твоя тачка, майор, это история нашей жизни.

– Наша жизнь, полковник, дерьмо. Согласен, что и моя тачка ничем не лучше.

– Какая жизнь, такая и машина. Ломаная. И то, и другое – дерьмо.

– Знаешь, когда я только купил ее, в 1986-м, она казалась мне сказкой, чем-то вроде медали. Машина – это символ, знак личного успеха. Четыре цилиндра, 1500 кубиков, последняя модель… Почти «фиат». По утрам, выезжая на ней, я чувствовал себя – извини, друг, – счастливым. Я гордился собой.

– И все равно это кусок дерьма.

Первый день путешествия еще не закончился, а они уже потеряли четыре часа.

Не успели поднять задок, как полетел домкрат, подточенный той же ржавчиной, что уже погрызла дверцы и кузов. Машина осела на левое заднее. Моленков вытащил домкрат, а Яшкин со злости зашвырнул его в прибрежные камыши. Потом они сидели на запаске у скособочившегося «полонеза» и ждали помощи. Каждую проезжавшую машину встречали криками, жестами и мольбами о помощи. Первые четыре пролетели мимо. Пятая машина, фургон, остановилась, но шофер сразу обратил внимание на просевший зад и пару раз попытался выяснить, что такое тяжелое везут в багажнике под брезентом двое старых вояк. Пришлось от его помощи отказаться. Уже темнело, когда остановился купе. У сидевшего за рулем школьного учителя истории, чья жизнь, похоже, тоже была своего рода историей, нашелся нужный домкрат. За то время, что ставили запаску, они узнали, как зовут его, жену и детей, где он преподает, каких успехов добились его ученики и чем он увлекается. Уставшие от ожидания и рассказов спасителя, они все же поблагодарили его и помахали на прощание. Четыре часа коту под хвост.

– В этом мире, Игорь, кто-то побеждает, а кто-то проигрывает, и…

– Какой глубокий психологический анализ текущего состояния общества! Ничего другого от бывшего политработника я и не ожидал. Кому же демонстрировать прозорливость, как не замполиту.

– Ах ты, гад… Это ведь твое колесо полетело. И машина твоя. А что касается победителей и проигравших, то в нашей стране эти два типа контактируют друг с другом очень не часто. Первых – мало, а вторых слишком много. Ситуация у нас редкая. Мы – проигравшие, нас выперли из армии после многих лет верной службы. Мы – жертвы тотального неуважения. У нас нищенские пенсии, которые и получить-то нелегко. Но мы сделали скачок в новый мир, в мир победителей. Разве тебя это не бодрит? Нет? А должно бы.

Яшкин задумчиво нахмурился, а потом задал вопрос, давно не дававший ему покоя.

– По-твоему, я делаю это только из жадности и зависти к другим?

Ответ бывшего замполита не заставил себя ждать.

– Нет, дело не в жадности и не в зависти. Я всю жизнь работал с людьми и всегда искал в них слабое место. В тебе этого нет. Они нас предали. Они создали государство, где властвуют преступники, где правит коррупция; государство, пораженное отвратительными болезнями; государство, в котором верность и честь не в почете. Ты не сделал ничего такого, чего должен стыдиться. Я помню тот вечер, когда ты рассказал мне о том, что спрятано у тебя на огороде. Ты нервничал, потому что рассказывал о самом большом твоем секрете. Помню, я еще тогда позавидовал твоей выдержке и твоему мужеству. Не каждый смог бы вытащить из Зоны то, что вытащил ты. Время для разговоров прошло – будем делать дело.

Яшкин усмехнулся и повернулся к приятелю. Усталое лицо с резкими чертами, длинные седые волосы убраны назад и перехвачены на затылке резинкой, возле глаз – глубокие морщинки, на щеках – серая щетина. Он знал, как нелегко ему приходится, – жизнь катится к закату, а рассчитывать не на что. Они оба оказались в одной дырявой лодке. Губы растянулись в улыбке.

– У меня такое чувство, что «полонез» не подведет.

Они пожали друг другу руки. Свет фар пробивался сквозь сумерки. Дорога бежала вперед – мимо широких озер, по шатким деревянным мостам, через дремучие леса. В багажнике, накрытый сумками и брезентом, лежал груз, доставить который они взялись. Руки крепко держали руль, и дорога убегала вдаль.

* * *

Ее предупредили насчет того, с кем предстояло встретиться. За Кристофером Лоусоном, сказал начальник, закрепилась репутация отъявленного грубияна. Прижимая к груди картонную папку, она прошла по Миллбанку на северной стороне реки, мимо высоких башен, галереи Тейт, военно-медицинской школы, потом повернула к мосту и, оказавшись на другом берегу, увидела перед собой громоздкую массу зданий, в которых размещалась другая секретная организация.

Рабочий день закончился, и основной поток служащих, спешащих к станции Воксхолл, откуда электрички развозили их по домам, поредел. Она обнаружила его легко – не слишком высокий и даже без растущих со лба рожек – и улыбнулась, потому что он уже дважды посмотрел на часы. Ее это не беспокоило – в любом случае до назначенного времени оставалось еще более тридцати секунд.

Он смотрел мимо нее – наверно, ждал кого-то постарше, скорее всего мужчину. Ей сказали, что он будет в плаще и трилби – «с ковчега его, что ли, сняли», – добавил начальник. Вообще, все это выглядело странно. Зачем встречаться на каком-то идиотском, продуваемом холодным ветром мосту, если существует такая вещь, как электронная почта, и масса других, куда более комфортных и укромных местечек – как на ее берегу, так и на его. Но ничего не поделаешь, приказ есть приказ. Наверно, именно так привыкли делать дела эти замшелые ветераны.