Текст книги "Бомба из прошлого"

Автор книги: Джеральд Сеймур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 27 страниц)

Это чувство.

Как удалось им выходить его и взрастить?

Любовь.

Да, любовь. Любовь. Нежность. Забота. Робость.

Я не знала, как долго она проживет. Мои родители любили друг друга и думали, что так будет всегда, что они не расстанутся до самой смерти. Они и представить не могли, что их разлучат и голыми прогонят по Дороге на небеса люди, не понимающие любовь и не признающие ее. Я сама не верила в любовь, пока судьба не свела меня с Самуилом. Для нас любовь была украденными мгновениями. Мгновениями в очереди за едой, когда встречались наши взгляды. Мгновениями у окна мастерской, мимо которой он проходил в составе рабочего отряда. Он поворачивался к окну, и лицо его светилось радостью. Мгновениями во дворе, когда мы стояли вечером и просто смотрели друг на друга, пока не звучал сигнал разойтись. Иногда наши пальцы касались друг друга – его, мозолистые, загрубевшие от работы, и мои, исколотые иголкой.

Однажды он принес мне цветок. Сказал, что это дикая орхидея и что он нашел ее в лесу. Цветок был маленький, хрупкий, с фиолетовыми лепестками. Он принес его из лесу, спрятав под рабочей курткой, а подарил вечером, в сумерках, когда щеток совсем поник. Но я представила, каким он был, и в благодарность поцеловала Самуила в щеку. Физические контакты между мужчинами и женщинами в лагере строго запрещались, и меня могли застрелить на месте, с вышки. Я унесла цветок в барак и положила под соломенный тюфяк, на котором спала.

Мы жили рядом со смертью. Наша любовь могла пережить один день или целую неделю. Мы понимали, что всех нас ждет один конец и что никто не переживет сам лагерь. Если его ликвидируют, нас никто не станет никуда перевозить. Все могло закончиться в любую секунду, и тогда нас погнали бы – испуганных, кричащих, раздетых – по Трубе, навстречу смерти. И тогда, в самый последний миг, мы, женщины, запели бы гимн и спросили бы у Бога, почему Он нас покинул.

Любовь не прибавила мне сил. Теперь мне приходилось тревожиться за другого.

Я доверилась. И, доверившись, потеряла часть силы. Мне это не нравилось, но я ничего не могла с собой поделать.

13 октября я встретила Самуила вечером, и он рассказал, что нужно делать. Еще раньше я заметила, как несколько человек выскользнули из одного из мужских бараков. Среди них были Печерский и Фельдхендлер.

Он сказал, что мне нужно раздобыть одежду потеплее и надеть ее на следующий день.

14 октября был первый день суккота, который идет за Йом Кипуром. Я была не очень сильна в вере, а в лагере она и вовсе не казалась мне чем-то важным.

Мы ходили по кругу – он в одну сторону, я в другую, – и в короткие мгновения встречи я получала от него инструкции. Он сказал, что на следующий день мне нужно держаться поближе к нему и делать то, что делает он.

Самуил ушел, а я сделала еще три круга. Я понимала, какую тайну он доверил мне.

Я прошла еще один круг. Начался дождь. Капли падали на колючую проволоку и блестели в свете прожекторов. За колючей проволокой был ров, а за рвом – минное поле. Он видел, что я отозвалась на его любовь, и сам доверился мне, хотя и не мог быть уверен, что я не пойду к Капо, украинцам или даже к эсэсовцам. Нашлись бы такие, которые бы пошли.

Все, что он сказал, могло означать только одно: попытку побега. Я не была дурой. Дураки в лагере не выживают. Но могли ли мы, безоружные и изможденные, справиться с охранниками, сломить мощь тех, кто называл себя высшей расой?

В ту ночь я не спала. А кто бы смог уснуть, зная то, что знала я? Во всем женском блоке только у меня под тюфяком лежала сломанная, высохшая, но прекрасная дикая орхидея. На следующий день мне предстояло узнать, что возможно, а что нет, и куда приводит доверие.

* * *

Кэррик ехал в машине с Ройвеном Вайсбергом, за рулем сидел парень с татуировкой на шее. Вышли у неубранной кучки прошлогодних листьев, на пересечении улиц Мила и Заменгофа. Оба автомобиля тут же умчались, но Кэррик успел заметить, с какой ненавистью взглянул на него Михаил. Лицо Иосифа Гольдмана не выражало ровным счетом ничего, и на своего спасителя он даже не посмотрел, как будто поставил на нем крест. Зачем Вайсберг привез его сюда? В чем цель предполагаемой прогулки?

Кэррик искал ответы и не находил, а спрашивать не спешил. Какое-то время Вайсберг стоял молча у кучи листьев, потом повернулся к нему, но вовсе не для того, чтобы дать какое-то объяснение этой странной экскурсии.

– Ты не еврей, Джонни?

– Нет, сэр.

– Имеешь что-нибудь против евреев?

– Вроде бы нет, сэр.

– Знакомые евреи есть?

– До того как поступить на работу к мистеру Гольдману, таких знакомых не было.

– Знаешь, что случилось с евреями в этой стране, в этом городе, здесь?

– Немного, сэр. Только то, что нам говорили в школе.

– Здесь было еврейское гетто. – Ройвен говорил спокойно, тихо, даже с ноткой благоговения. – Сюда согнали евреев со всей Варшавы и ближайших городов. За стенами гетто собралось почти полмиллиона человек. Отсюда их, тех, кто не умер от голода и болезней, увозили в лагеря смерти. В апреле 1943-го немцы решили ликвидировать гетто и отправить всех в лагеря. К тому времени туда удалось переправить достаточно оружия, чтобы начать восстание. Ты не еврей, Джонни, поэтому не буду утомлять тебя подробностями. Восстание продолжалось без нескольких дней месяц. Люди, руководившие восстанием из подземного бункера, предпочли плену самоубийство. У них была своя организация, во главе которой стоял Мордехай Анилевич, но ты не еврей и потому, наверно, ничего о нем не слышал. Гетто уничтожили, всех евреев убили. Мы сейчас стоим на том месте, где находился бункер.

– Спасибо, сэр.

– За что ты благодаришь меня?

– Вы рассказали мне о том, чего я не знал.

Они прошли по улице. Возле парка, все еще заметенного прелой листвой, стоял памятник из больших гранитных блоков. Вырезанные на сером фасаде фигуры изображали полуобнаженных женщин и голых по пояс мужчин, некоторые из которых держали в руках оружие.

– В этом городе много памятников, Джонни, но мертвых не вернешь.

– Да, сэр.

– Стал бы ты презирать человека, который смотрит в прошлое и не может забыть то, что тогда творилось?

– Если бы я был евреем, сэр, если бы то, о чем вы рассказали, случилось с моими соотечественниками, с моими родными, то ни забыть, ни простить не смог бы.

Ройвен Вайсберг положил руку ему на плечо. Они перешли на другую сторону улицы.

– Скажите, сэр, разве те люди, восставшие, не получили помощи? Разве христиане-поляки не помогли им?

– Христине пришли. Пришли и стояли за немецким кордоном. Они надели свои лучшие платья и костюмы и смотрели, как уничтожают гетто. А когда все закончилось, поляки выстроились на улицах и смотрели, как ведут к поездам выживших, тех, кто жил с ними в одном городе, по соседству. Нет, евреям никто не помог.

Вайсберг по-прежнему говорил спокойно, бесстрастно, не выдавая эмоций. Глядя на остроконечные шпили и купола церквей, Кэррик думал, что это, наверно, и есть Старый город.

* * *

– Куда направляетесь?

– Мы едем в Минск, там у нас встреча однополчан.

К ним подошли двое таможенников. Один наклонился к Моленкову, другой просматривал документы.

– Где служили?

– Мы занимались охраной особо важных военных объектов. – Моленков с улыбкой похлопал по медалям. Таможенник усмехнулся.

– Насколько я понимаю, товарищ полковник, такая встреча не обойдется без выпивки, а?

Моленков повернулся к Яшкину. За спиной у них, едва прикрытый брезентом, лежал груз, за который им грозило пожизненное тюремное заключение, и который стоил миллион американских долларов. Груз, хранивший в себе четырехкилограммовый шар плутония, Pu-239. Моленков сделал серьезное лицо.

– Майор Яшкин, вы допускаете, что на встрече боевых товарищей в Минске будет иметь место распитие спиртных напитков?

– Ни в коем случае.

– Ни в коем случае, – торжественно и с полной серьезностью повторил Моленков.

– И, кстати, – вставил Яшкин, – мы никогда не употребляем до завтрака, а завтракаем, вы уж поверьте, очень рано.

Таможенники расхохотались и вернули паспорта. Моленков вспотел.

– Даю руку на отсечение, – сказал своему товарищу один из таможенников, – что эти старперы налижутся еще до полудня.

Яшкин повернул ключ зажигания.

Еще километр – и белорусская таможня. Над вагончиком – печально обвисший флаг. Дальше – деревья, тучи и горизонт. Руки дрожали, на лбу выступили крупные капли пота, и Моленков ничего не мог с этим поделать. Вытащив из кармана носовой платок, он вытер лицо и шею, потом смял платок и сжал пальцы в кулак. Не помогло. Они пересекли едва заметную на асфальте белую линию и остановились.

– Что ты знаешь об этой проклятой стране?

Яшкин пожал плечами.

– Немного. Знаю, что когда два парня, участвовавших в международном соревновании по воздухоплаванию, сбились с курса и оказались над Белоруссией, их шары расстреляли боевые вертолеты. Оба погибли. Дипломаты от Соединенных Штатов и Европейского союза уехали из страны из-за постоянного давления и запугивания. Здесь убивают журналистов, бросают в тюрьму оппозиционеров. Власти ведут словесную войну с Москвой и Вашингтоном. Это государство, где до сих пор бродит тень Сталина. Здесь правит один человек. Экономика в состоянии стагнации. Никто не любит Беларусь, а ей на всех наплевать. [4]4
  Следует иметь в виду, что в уста российских офицеров вложено восприятие Белоруссии английским автором.


[Закрыть]

– И им это нравится?

– Особенно ветеранам вроде нас с тобой.

Свет никак не менялся на зеленый, и опущенный шлагбаум никак не поднимался. Наконец из вагончика кто-то вышел и махнул им рукой – проезжайте.

– Видишь, Моленков? Здесь ни черта никто не работает. Детекторы радиоактивности? Какие, к дьяволу, детекторы! Разве свиньи летают?

К машине подошел человек в форме. Моленков неуклюже сполз с сиденья, вышел из машины и медленно выпрямился. Медали звякнули. Таможенник неторопливо обошел «полонез», остановился у заднего колеса, наклонился к окну. Моленков протянул паспорта, но произнести речь о братстве двух народов и встрече ветеранов-однополчан в Минске не успел.

– Что везете? Есть ли запрещенные предметы?

Моленкова снова пробил пот.

* * *

Она похвалила сад. Отметила со вкусом подобранные обои. Восхитилась стилем прически миссис Лавинии Лоусон. Ее пригласили в кухню и угостили чаем, а она приятно удивилась цветочному дизайну чашки. Ничего особенного, просто применила на практике то, чему учили инструктора.

Должно быть, она слушала их внимательно и что-то усвоила, потому что в противном случае ее вряд ли пустили бы дальше крылечка. Но победа мало что для нее значила.

– Спасибо, что согласились со мной встретиться, – сказала Элисон.

Жена Кристофера Лоусона поднялась, чтобы помыть посуду.

– Я вам очень признательна. Понимаю, мой визит некстати…

Хозяйка повернула к ней ухоженную головку. За мозаичным стеклом виднелся ухоженный сад, довольно большой для скромного домика в юго-западном пригороде Лондона.

– Меня никто сюда не посылал, и я никого в известность не ставила. Мой начальник, наверно, расшумится, если узнает, что я у вас побывала. Мне хотелось бы объяснить, зачем я здесь. У вас три варианта, миссис Лоусон. Вы можете попросить меня уйти, и я уйду. Можете позвонить мне на службу или в офис вашего мужа, и меня уволят в самое ближайшее время. А можете поговорить со мной, и я вас выслушаю. Видите ли, у меня проблема.

Тарелки, чашки и бокал были вытерты и заняли свои места в буфете, но при этом миссис Лоусон почти не сводила глаз с гостьи.

– Я не занимаю никакой важной должности, выполняю скучную работу и в настоящее время поддерживаю связь между своей службой и службой вашего мужа. Некоторое время назад мне поручили передать ему кое-какую информацию – я не хочу останавливаться на деталях, – и мы встретились в дождь, неподалеку от набережной. Нужды в том не было, но я назвала ему имя работающего под прикрытием полицейского, занятого важным расследованием и подобравшегося близко к главной цели. Подумала, что это может помочь вашему мужу Мистер Лоусон сказал, что речь идет об угрозе государству, и я решила, что будет правильно назвать имя нашего агента. У нас о вашем муже отзываются не слишком хорошо. Я объясняла такое отношение обычной мужской завистью, но потом побывала у него на службе и услышала то же самое. Мистера Лоусона характеризуют как человека эгоистичного, крайне самоуверенного, беззастенчиво использующего людей ради достижения своих целей. Миссис Лоусон, я вверила вашему мужу судьбу человека и теперь не могу отделаться от сомнений. Что если я поступила неправильно? Вы, разумеется, ничем мне не обязаны и можете указать на дверь и сломать мою карьеру. А можете поговорить со мной.

Готовясь к встрече, Элисон выбрала стиль уличного подростка: коротко подстриженные темные волосы, никакой косметики, никаких украшений. Она даже отказалась от сережек. Искренность и простота стали ее девизом. Обычно это срабатывало.

– Вам известно, чем я занимаюсь? – спросила хозяйка.

Еще одно оружие – честность и прямота.

– Прежде чем прийти к вам, я заглянула в личное дело. Вы ведь помогаете жертвам насилия, да?

– Наши улицы захлестнула волна преступности.

– Да.

– Денег не хватает, ресурсы недостаточны, а число пострадавших постоянно растет.

– Понимаю.

Ей предложили еще кофе, и она не стала отказываться. Супруга мистера Лоусона оставила на краю раковины посудное полотенце, вернулась к столу, села напротив Элисон и отодвинула свежую, но еще не раскрытую газету.

– Что ж, моя милая, я действительно могу выставить вас за дверь и сломать вашу карьеру. Вы ведь не бывали здесь прежде?

– Нет.

– Тогда слушайте.

И Элисон слушала. Она умела слушать, могла подтолкнуть собеседника к откровенности одним лишь взглядом невинных глаз.

– Пять дней в неделю я выхожу из дому в семь часов утра и возвращаюсь в семь часов вечера. Вам повезло застать меня сегодня. Я почувствовала себя не очень хорошо – наверно, простудилась – и осталась дома. По выходным я занимаюсь документацией, проверяю счета, читаю отчеты. Понимаете ли, мы ведь фактически и не живем вместе. Да, мы обитаем под одной крышей, спим в одной постели, едим за одним столом, но на разговоры у меня уже не хватает сил. Он сам готовит себе завтрак, я готовлю ужин и решаю кроссворд, он – какую-нибудь головоломку. Перед сном мы читаем – недолго, минут десять – и засыпаем. Утром идем к одному и тому же поезду. Идем вместе и обычно всегда спешим. Он никогда не возвращается домой раньше меня. Вы понимаете, что это за жизнь? Мы всего лишь бываем рядом.

Когда-то нас связывал сын. Теперь уже не связывает. Он во Вьетнаме, в районе Плейку, помогает местным компаниям наладить производство строительных материалов, которые можно было бы продавать в Европу. Он не приезжал домой уже два года и в последний свой приезд они с отцом не обменялись друг с другом ни словом. Откровенно говоря, я тоже давно с ним не разговаривала. У нас нет общих увлечений – у меня на них просто не хватает времени. Раньше мы вместе отдыхали, теперь – нет. Я езжу в Италию и Францию, где беру уроки живописи. Он – когда им удается выставить его в отпуск – отправляется в Западные графства, ходит по деревням, отыскивает церкви четырнадцатого и пятнадцатого веков, останавливается в дешевых пансионатах. Кристофер живет ради работы.

Он – одержимый. Все остальное не имеет для него никакого значения. Думаю – сам он никогда не признается, – Кристофер рос в одной из тех военных семей, где проявление чувств не одобряется, потом попал в интернат и университет. Мы познакомились в Оксфорде, где у него, кстати, дела шли совсем неплохо, а по окончании его завербовали в секретную службу по рекомендации кого-то из старых знакомых. Кристофер из тех людей, которые считают, что нельзя откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Это противно его натуре. Установив однажды такие стандарты, он до сих пор их придерживается, а тех, кто не дотягивает, считает слабаками и неудачниками и отбраковывает. Рано или поздно этому наступит конец. Ему устроят проводы, закатят вечеринку, на которой меня, конечно, не будет. Дом придется продать, купим что-нибудь поскромнее в Кингсвере или за рекой, в Дартмуте. Может быть, тогда мы и найдем друг друга.

Знаете, мы были нормальной парой, с ребенком. Его послали на три года в Берлин. Мы ходили гулять на Олимпийский стадион. Каждую неделю мне приходилось принимать гостей, развлекать коллег мужа и их жен. Как-то в субботу он пригласил одного американца. Я даже поругалась с ним из-за этого – число гостей нарушилось, и мне едва удалось найти для пары секретаршу из резидентуры. Звали его немного странно, Клипер А. Рид-младший. Я подавала лосося с салатом – уверяю вас, милочка, это блюдо запомнится мне надолго, – когда он закурил первую сигару. Потом была говядина, что-то еще, фруктовый салат и меренга, а он все курил и курил, дымя как паровоз, рассыпая пепел по скатерти. Я дошла до сыра, а он закурил вторую. При этом рот у него не закрывался, и он не ел и не пил вина, а только требовал чаю, и мне пришлось несколько раз бегать в кухню за чайником. Поначалу гости пытали не обращать на него внимания и разговаривать между собой, но получилось наоборот. Этот американец никого не слушал и не слышал, кроме себя самого. К концу обеда все за столом слушали только его лекцию об искусстве шпионской работы, которую он перемежал анекдотами: о стычках со «Штази» и КГБ, о победах и поражениях, о закладке тайников и приемах наблюдения. Можете мне поверить, все были зачарованы. В комнате стояла такая тишина, что – простите за клише – было слышно, как муха летит. После одной истории – об агенте, подстреленном и утонувшем в Шпрее, возле Обербаумбрюкке, – все еще долго молчали. Он рассказал об этом абсолютно бесстрастно, как будто речь шла о задавленном на дороге кролике. На этом вечер, собственно говоря, и закончился. Помню, гости почти сразу стали расходиться. Кристофер ни разу об этом не упоминал и во время рассказа оставался равнодушным слушателем, но я сердцем почувствовала, что он был там и агент погиб у него на глазах. И вот что я вам скажу, моя милая, мой муж подпал под чары этого американца. Клипер Рид полностью его изменил, слепил по своему образу и подобию. Не стоит, наверно, и говорить, что к обеду его я больше не приглашала.

Где Кристофер сейчас? Не знаю. Его жизнь – работа. Он может быть где угодно. Я в его дела не посвящена. Он вернется, постирает одежду, возможно, даже погладит, но ничего мне не скажет. Он не из тех, кого называют крестоносцами, кто идет в бой под знаменем патриотизма или какой-нибудь идеологии, но для него неприемлемо поражение. Взять хотя бы эти глупые кроссворды в газетах. Он бесится, если не может их решить, но внешне это никак не выражается, и он никогда не обратится за помощью. Вариант с неудачей никогда даже не рассматривается, и никакие разговоры о поражении им не воспринимаются. Вот почему он лишился любви собственного сына и поставил на грань разрыва наши отношения.

Боже, как время бежит! Я, наверно, задержала вас. Знаете, я впервые рассказала кому-то о Кристофере. Следовало ли вам называть ему имя того полицейского? Не знаю. Помогла ли вам чем-то? Сомневаюсь. Я не знаю, где мой муж и какой опасности подвергается. Теперь, после всего, что вы услышали, ваше отношение к нему изменилось? Или он по-прежнему вам нравится?

Элисон поднялась.

– Вы очень мне помогли. Прошу извинить за то, что отняла у вас столько времени. И, знаете, я не на стороне большинства – мне нравится ваш муж. То, во что он замешан, близится, как мне представляется, к завершению. И спасибо вам.

* * *

В тот же день Ворон приехал из аэропорта в город.

На вокзале его встречали. Контакт знал свое дело. Ворон лишь в последний момент заметил быстро приближающегося мужчину, а потом почувствовал, как в ладонь вложили свернутый в трубочку листок. Лицо мужчины совершенно не запомнилось.

Он стоял на тротуаре узкой улочки с магазинами, жилыми домами и отелем. Здесь не было того богатства, что бросалось в глаза на каждом шагу в Заливе. Серые бетонные стены с невзрачными дырками окон, тусклые витрины со скупым набором выставленных для продажи вещиц. Бумажка, переданная контактом, оказалась кусочком карты с улицей, на которой он стоял. Фойе отеля освещалось чахлым светом слабосильной лампочки. Он назвал вымышленное имя, вымышленные паспортные данные и заплатил наличными за ночь вперед. Ему вручили ключ и конверт с написанным карандашом номером комнаты. Ворон оторвал уголок конверта и увидел краешек авиабилета.

Нужно ли гостю что-нибудь? Может быть, женщина? Ворон покачал головой и улыбнулся в сморщенное лицо за стойкой далеко не первоклассного отеля «Белгрейд». Потребности в женщинах он не испытывал. Ни сейчас, ни раньше.

* * *

На платформе в Вулверхемптоне Сак ожидал поезда на Бирмингем. График допускал опоздание в один и даже два часа. Атмосфера в доме становилась все тяжелее и тяжелее, и каждый раз, когда он появлялся из комнаты, на него сыпалось все больше и больше вопросов. Когда вернешься? Почему с тобой нельзя будет связаться? Достаточно ли у тебя денег? Карточки? Наличные? Так что уехать пришлось пораньше.

На вокзале в Бирмингеме ему предложили сесть на прямой поезд до Лондона. В Лондоне он переедет на вокзал «Евростар», сядет на ночной поезд и к утру будет на месте.

Сак испытывал приятное волнение – ему доверяли, его ценили.

* * *

Ему показали памятники и таблички на стенах.

Кэррик стоял перед громадной композицией из отлитых в бронзе фигур – в военной форме, с касками на голове, винтовками, автоматами и гранатами в руках, они как будто перебегали от одного укрытия к другому. Ройвен Вайсберг сказал, что монумент установлен в память о другом восстании, восстании поляков-католиков, случившемся через год после падения бункера и руководимом людьми, которые не сделали ничего, чтобы помочь евреям. Кэррик видел – на фоне красной кирпичной стены – статую мальчишки с автоматом и со сползшей на лоб каской. Под руку бронзовому ребенку кто-то сунул букетик цветов. Поляки-христиане, сказал Ройвен, поддерживали своих, но не поддерживали евреев. Они прошли по тем же улицам, на которых когда-то расстреливали пленных, и увидели таблички, отмечавшие места, где находились командные пункты повстанцев. Они прошли над люками, которые вели в канализацию, через которую осуществлялось снабжение повстанцев и через которую немногие выжившие потом ушли из города. Кэррик держался бесстрастно – в конце концов он ведь всего лишь слуга, охранник, – но резкие высказывания Вайсберга в адрес тех, кто, сражаясь за свою свободу, ничем не помог евреям, задели его крепко. Здесь все пропиталось горечью поражения. Здесь повсюду вставали тени, напоминавшие о бойне неслыханных масштабов.

– Хочешь знать, сколько народу погибло в том восстании? Говорят, здесь полегло двадцать тысяч бойцов и двести двадцать пять тысяч мирных жителей. Но, Джонни, евреев погибло еще больше.

Уже смеркалось, когда Ройвен провел его через широкую площадь, мимо закрывавшихся на ночь магазинчиков. Хлопали ставни и двери. Кареты с запряженными лошадьми еще ждали туристов, но улицы почти обезлюдели, а начавшийся дождик прогнал и последних прохожих. Впереди лежал Старый город, и Кэррик, следуя за Вайсбергом, все еще не знал, зачем они идут туда.