Текст книги "Бомба из прошлого"

Автор книги: Джеральд Сеймур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 27 страниц)

Они были среди деревьев и памятников, того немногого, что осталось от лагеря. Они шли, и Ройвен Вайсберг пересказывал то, что слышал сам.

* * *

Ночь мы провели в лесу. Самуил постоянно держал меня за руку. Наступила ночь. Я поняла, что должна лечь, иначе свалюсь с ног. Продуктов не было. То немногое, что мне удалось припасти, осталось в разорванной колючками куртке.

Самуил не позволил мне ни лечь, ни поспать. Он шел и тащил меня за собой. Он искал Печерского, всю русскую группу, частью которой был сам. Прошло, наверно, часов пять, когда мы вдруг обнаружили, что сделали круг и вернулись к лагерю. Я бы расплакалась, но сдержалась, взяв пример с Самуила. Сил не осталось, но мы начали заново.

Еще раньше я рассказала ему, что жила до войны во Влодаве, в нескольких километрах к северу от лагеря, но никогда не была в этом лесу и совсем его не знала, а потому и не могла помочь.

Иногда мы слышали выстрелы и тогда шли в противоположную сторону. Иногда мы натыкались на раненых, которые не могли ходить и только ползали. Однажды нам попался мужчина без ноги, однажды – человек, потерявший зрение. Оба умоляли помочь им, но мы уходили дальше – под их проклятия. Мы остались целыми и здоровыми и не собирались оставаться с ними и помогать калекам. Да и чем мы могли помочь им? Лагерь научил заботиться только о себе.

Пришел рассвет. Рано утром накрапывал дождь. Нам чаще попадались спасшиеся. Прилетел небольшой самолет. Некоторое время он кружил над лагерем, причем так низко, что были видны знаки на крыльях. Стрельба слышалась чаще. Рассвет шел в востока. Там, на востоке, лежал Буг. Мы подумали, что будет правильно идти туда, и что туда скорее всего ушел Печерский. Люди, которых мы встречали, узнавали в Самуиле русского и умоляли взять их собой. Каждый раз он только крепче сжимал мою руку и спешил прочь. Чем больше группа, говорил он, тем больше риск нарваться на немцев. Я не спорила. Среди тех, кого мы видели в лесу, были люди, которых я знала несколько месяцев, которые были добры ко мне, помогали и утешали. Я не ответила им тем же, не вернула долг доброты. Мы превратились в животных и думали только о себе.

До реки оставалось около километра, когда нам повезло найти группу Печерского. С ним были русские и человек сорок других, прежде всего, польских евреев. Все слушали только Печерского, и когда он начинал говорить, остальные умолкали и слушали.

Печерский рассказал, что охрана мостов через Буг усилена, что немцы прочесывают лес, что для поисков беглецов сформированы конные отряды.

Большую часть дня мы провели в одном месте. К нам присоединились еще несколько беглецов. На Печерского смотрели как на спасителя. Мы все знали, что обязаны ему жизнью. В течение дня группа увеличилась до семидесяти человек. Многие считали, что смогут остаться в живых, только если будут держаться вместе с Печерским.

Ближе к вечеру русские собрались отдельно и позвали Самуила. Он встал, выпустил мою руку, которую держал весь день, и прошел мимо польских евреев, жавшихся к русским.

Они сидели сами по себе; Самуил рядом с Печерским, но говорили с ним другие, не Печерский. Эти люди пробыли в Собиборе меньше других и еще сохранили силы. Они говорили о чем-то, но очень тихо, и я ничего не слышала. Потом я увидела, как Самуил решительно покачал головой, потом повернулся и посмотрел на меня. Русские пожали плечами. Разговор продолжился, но Самуил поднялся и вернулся ко мне.

Я не стала спрашивать, о чем шла речь, и почему он покачал головой, как будто от чего-то отказался. Я положила голову ему на плечо и уснула.

Не знаю, сколько я проспала. Наверно, несколько часов. Я забыла про усталость и голод, не видела снов и проснулась уже после полудня. Шел дождь, с листьев капала вода, и она-то меня и разбудила. Русские собирались уходить и уже строились в колонну. Я знала, что нам нужно идти с ними и стала подниматься, но Самуил не тронулся с места и даже дернул меня за руку, заставив сесть.

Я спросила, почему мы не уходим с ними.

Неподалеку снова пролетел самолет. С запада донеслись звуки выстрелов. Русские растворились в лесу.

Я спросила, почему мы не с ними. Он ответил – громко, чтобы все слышали, – что они пошли за продуктами, что им, крепким и здоровым, раздобыть пищу будет легче. Минут через десять он помог мне подняться, а еще через пару минут мы как-то незаметно отделились от остальных.

Почему?

Самуил повел меня на запад. Буг лежал на востоке, и русские ушли туда же, но он пошел в гущу леса, в направлении, как мне казалось, лагеря. Через какое-то время мы увидели конный патруль; немцы сидели на крепких, красивых лошадях с автоматами наготове. Мы замерли за сосной. Какой-то человек выбежал на просеку, увидел немцев и побежал. Я услышала выстрелы, потом смех.

Почему?

Самуил объяснил, что Печерский пошел не за продуктами, и что деньги собирал не для того, чтобы купить у крестьян еду, а только для отвода глаз. Печерский сомневался, что большая группа сумеет перебраться через реку, что прорваться легче небольшим, сплоченным отрядом. Он взял на себя ответственность только за своих русских товарищей.

Я спросила Самуила, почему он не пошел с ними.

Он начал отвечать, сбился, а потом вдруг покраснел. Он мог бы уйти. Его, конечно же, взяли бы. Его, но не меня. Ему сказали, что стоит только сделать исключение для кого-то одного, как причины для исключения появятся у всех. Было решено, что с Печерским пойдут только те, кто был с ним с самого начала.

Я снова спросила, почему он не пошел с ними, не воспользовался своим шансом.

Самуил залился краской. «Я отказался бросить тебя. Сказал, что останусь с тобой. Но они ответили, что не станут менять свое решение».

Я обрела любовь. А еще я знала, что если бы оказалась на его месте, то солгала бы и сделала все, чтобы выжить.

Это была любовь. Мы ушли глубже в лес. Мы были вместе, вдвоем. Самолет не появлялся. Выстрелов больше не слышалось. Мы уходили все дальше.

* * *

Кэррик молчал. Ройвен взял его за руку, и в его голосе зазвучали нотки давней, затаенной злобы.

– Я никому ничего не должен, ничем никому не обязан и ни перед кем не несу никакой ответственности. Да, любовь была, но ее окружало предательство. Эти люди из прошлого и настоящего – чтоб им гореть в аду – ничего для меня не значат. После того, что произошло здесь, после всей произнесенной здесь лжи, я ничем никому не обязан.

– Думаю, что понимаю вас, сэр.

Пробившие кроны лучи пролили золото на прошлогоднюю листву. Кэррику казалось, что он видит их, юношу и девушку, видит начатый ими след, протянутую ими нить. История этого места и рожденные ею образы потрясли и захватили, как потряс и захватил человек, который привел его сюда. Человек почти маниакальной одержимости и силы. Те двое, девушка и юноша, навсегда остались с ним.

Я ничем никому не обязан.Слова эти звенели у него в голове. Вверху весело щебетали птицы, но их перекличка оборвалась вдруг, когда вдалеке завыла бензопила. Он переступил невидимую грань, ту грань, за которой остались мораль и нравственность, и они просто перестали существовать для него. Теперь он шел за Ройвеном Вайсбергом.

* * *

Лоусон приоткрыл глаз.

– Эта штука еще работает? – спросил Стрелок.

– Что за вопрос? Конечно, работает, – ответил Багси. – Сигнал хороший, четкий.

– И что он делает, наш «объект»?

– Ничего не делает.

– Как это?

– Он ничего не делает, потому что не перемещается. Находится у озера, к юго-западу от Окунинки, примерно в километре от деревни. Прибор регистрирует перемещение на расстояние свыше десяти метров, но пока никаких изменений не отмечено. Может, он спит.

– Не самое подходящее место. – Стрелок пожал плечами.

Лоусон выпрямил спину, вытянул ноги и негромко откашлялся.

– Стрелок, садитесь с Багси в машину – пожалуйста, друг мой, – и поезжайте во Влодаву. Круассанов там, возможно, и нет, но какие-нибудь булочки и сыр найдутся. Может быть, пакет яблок. Кофе. Про туалетную бумагу не забудьте. И носки. Предлагаю поехать через Окунинку. И не задерживайтесь.

Стрелок вышел из микроавтобуса, Багси вылез за ним. Дэвиса и девушку удалили из легковушки – первый спал на передних сиденьях, вторая – на задних, и машина выехала со стоянки. Лоусон знал, что может положиться на Стрелка, и ставил его выше всех прочих. В памяти всплыла одна из любимых фраз Клипера Рида. В особо тяжелые моменты – агент не явился на встречу или появился вдруг «хвост» – он говорил: «Похоже, Кристофер, надо поджаться, чтоб не обделаться, а?»

Он не стал ни с кем делиться своими соображениями и постарался скрыть усилившееся беспокойство. Время истекало, уходило сквозь пальцы. Все могло случиться очень скоро, а ситуация выходила из-под контроля.

* * *

Ворон смотрел прямо перед собой, не испытывая ни малейшего желания разговаривать, отвечать на вопросы.

– Разве они уже не должны были приехать? – Мужчина из второй машины открыл дверцу и, не спрашивая разрешения, сел рядом. Он уже несколько раз посмотрел на часы и в третий раз задал один и тот же вопрос. Сначала Ворон просто пожал плечами, как будто это могло сойти за ответ. Потом развел руками.

Теперь он сказал:

– Возможно, задержка.

– Какая задержка? – Голос сорвался на визгливую нотку, выдавая страх и тревогу. – Какая может быть задержка?

Проблем у Ворона хватало. Едва ли не самую большую представляли собой новички, специалисты в нужной области, не имеющие никакого практического опыта и крайне досадные. Мальчишки, не нюхавшие пороха и никогда не бывавшие на передовой, действовали на нервы, испытывали терпение и доводили порой до белого каления. Им хотелось болтать, они хотели слишком много знать и не понимали, что являются лишь винтиками в большой и сложной машине.

– Задержка может быть связана с доставкой или передачей груза. Причин достаточно.

– И долго мы собираемся здесь сидеть? Я не привык спать в машине. Я проголодался. Сколько еще?

Но и игнорировать их было нельзя – нарвавшись на грубость, они обиженно замолкали, замыкались, дулись. Любителей со стороны, людей вне проверенного круга посвященных, приходилось приглашать нередко – машина может остановиться без нужного «винтика». Перевод огромной суммы – десять миллионов долларов – зависел от того, какое заключение даст этот перепуганный болтливый идиот, подтвердит ли он, что доставленное устройство содержит некий сердечник сферической формы и размером со средний апельсин, другими словами, есть ли в нем ружейный плутоний. Ворон такое заключение дать не мог. Не могли его дать ни люди, организовавшие его путешествие, ни те, кто примет устройство в грузовом порту Гамбурга и отправят дальше, ни те, кто доставит его к месту назначения и передаст тем, кто пройдет последние метры и осуществит подрыв. Никто не мог гарантировать, что нанесенный урон оправдает расходы, те самые десять миллионов долларов. В Афганистане, где Ворон сражался с русскими и получил изменившее голос ранение в горло, таких мальчишек было немало. Они тоже много болтали и лезли в друзья. Теперь их кости белеют на склонах гор, где их поливают дожди, где с ними играют ветры. Многие погибли потому, что не умели терпеть, выносить молчание; выживали в той войне крепкие, закаленные, немногословные.

Ворон ничем не выразил ни раздражения, ни презрения.

– Будем ждать сегодняшний день и вечер. Если случилась задержка, но груз пришел, мне позвонят, и тогда будем ждать еще, пока его не привезут сюда. Если не позвонят, значит, сделка сорвалась. Продукты я попозже привезу. Я тебя не знаю, но считаю другом. И ты должен знать, что надо мной есть старшие, и им известно твое имя, известно, какие жертвы ты принес и какую преданность явил. О тебе отзываются с уважением.

Ложь давалась ему легко, и голос всегда оставался одинаковым – хриплым, скрипучим. Извинившись, Ворон вышел из машины и направился к кустам – облегчиться в укромном месте и отдохнуть от идиотских расспросов.

* * *

Во рту оставался привкус крови и бензина. Разбитые губы распухли и саднили.

Они приехали в Кобрин. Моленков узнал об этом от Яшкина, проинформировавшего друга о том, что население города, согласно последней переписи, составляет пятьдесят одну тысячу человек. К счастью для Моленкова, развивать тему он не стал, добавив лишь, что в двенадцатом веке Кобрин входил в состав Волынского княжества, в четырнадцатом перешел под власть Великого княжества Литовского, затем оказался под флагом царской России и уже в двадцатом веке достался Польше. В начале Второй мировой войны части польской армии сразились здесь с 19-м танковым корпусом генерала Гудериана. После освобождения Красной Армией Кобрин стал советским, а после ликвидации СССР остался в составе Белоруссии. Никакой другой информации о городе в саровской библиотеке не нашлось, чему Моленков был только рад. Городок оказался скучным, унылым, без каких-либо достопримечательностей. Он отхаркнулся и сплюнул в окно, но от неприятного привкуса не избавился. Взгляд снова вернулся к бензиномеру, стрелка которого застыла в красной зоне.

– Далеко еще?

– После Кобрина километров восемьдесят или девяносто.

Проехали мост через канал, судя по всему, уже давно не использующийся для навигации. Яшкин сказал, что он является частью системы, соединяющей Днепр с Бугом.

– Да плевать мне на канал. Меня бензин интересует, которого нет.

В Кобрин въехали рано утром. На открытом рынке, за мостом, устанавливали первые прилавки, развешивали одежду, раскладывали овощи. Солнце стояло низко, молочное пятно на сером небе, и длинные тени от прилавков отражались в зеркалах лужиц. Горючее они попытались раздобыть ночью, в Пинске.

Сонный город с опустевшими улицами тонул в темноте. Они долго сидели на скамейке возле старой церкви, и никто их не потревожил: ни один милиционер не поинтересовался, почему они ночуют под открытым небом, ни один скинхед не вылез попинать их ногами или использовать в качестве груши. Потом отправились на поиски бензина. Искать горючее пришлось потому, что умник Яшкин, знавший историю едва ли не каждого городка на всем протяжении полуторатысячного маршрута, не подумал бросить в багажник такую необходимую вещь, как резиновая трубка. Такую трубку нашли на кране у деревянного домика в пригороде Пинска. Тут же на глаза им попался сверкающий, очевидно, только что вымытый «мерседес». Моленков достал из кармана перочинный ножик, перебрался через ограду и уже примерялся к бензобаку, когда сработала сигнализация. Отставной полковник перемахнул с трофеем через ограду и влетел в машину. Яшкин дал газу.

– Ты, случаем, не идиот, Моленков? – спросил он. Моленков расщепил разбитые губы – нет. – Это же был дизель.

Через какое-то время они заметили припаркованный у тротуара дряхлый «москвич». В то, что старичок оснащен сигнализацией, верилось слабо. Яшкин остался за рулем и, подъехав, выключил двигатель. Моленков, выбравшись из «полонеза», подкрался к «москвичу», отвернул крышку бензобака, опустил в него резиновую трубку, вернулся к «полонезу», поднес трубку ко рту и потянул. Бензин хлынул в рот, и в тот же момент к воротам дома, скаля зубы, подлетел здоровенный ротвейлер. С перепугу Моленков охнул и проглотил все, что было во рту. В доме зажглись окна. Пес уже штурмовал ворота.

Они ретировались.

Прошло четыре часа, но привкус во рту держался. К тому же бензин попал на разбитые губы и в царапины на подбородке.

– Надеюсь, дотянем, – сказал Яшкин. – Кстати, здесь…

– Хватит с меня уроков истории.

Яшкин скорчил гримасу.

– Кобрин – приграничный город, а значит, милиции там выше крыши. «Позаимствовать» горючего – не получится, а купить – денег нет. Клянчить опасно – можно привлечь к себе внимание. Остается только надеяться, что дотянем на своем.

– Ладно, предположим, до Буга добрались. А что дальше?

– Нет, ты точно идиот.

– Это еще почему?

– Потому что мы купим бензоколонку, – рассмеялся Яшкин. – У нас будет миллион долларов. Мы сможем…

– Так мы до Буга доедем? – хмуро перебил его Моленков.

Яшкин посерьезнел, поджал губы, наморщил лоб.

– Не знаю. Может, нам не хватит одного литра. Может, у нас уже нет этого литра. Прибор ответа не дает.

Экономя горючее, ехали медленно. Моленков по-прежнему не сводил глаз со стрелки, клонившейся книзу в красной зоне.

Судя по карте, впереди оставалась только одна деревня, Малорита, потом шли пустошь, леса и болота и затем тонкая голубая ниточка – Буг.

– Позволишь идиоту задать еще один вопрос? Мы опаздываем. Мы отстали от графика, пока искали горючее в Пинске. Нас будут ждать?

– Будут. Ты слишком себя накручиваешь.

Моленков услышал в ответе и уверенность, и твердость. Но не соврал ли Яшкин? Что будет, если они, добравшись до Буга и выйдя в нужную точку в определенное время, за час до рассвета, подадут сигнал и не получат ответа с другого берега? Может быть, его друг все же соврал, и их уже никто не ждет, потому что они потеряли время.

* * *

Звонок.

Пошарив в кармане, Лоусон нашел-таки чертов телефон. Номер знали немногие: разумеется, Люси, помощница директора, Лавиния, которая получила его много лет назад, но скорее всего потерявшая бумажку или сунувшая ее в шредер, инженер из технической мастерской, где делали всякие разные штучки, да еще парочка парней из здания над Темзой. И, конечно, сам директор. Мелодию звонка – шутки ради – выбрал Клипер. «Deutschland Über Alles».Впрочем, у Клипера Рида Лоусон позаимствовал не только это.

Звонок разнесся по всему лесу. Лоусона встретили изумленными взглядами. Он подумал, что разбудил, должно быть, всех. Шринкс выглядел так, словно подумывал сделать его предметом серьезного исследования, а вот Дэвис всем своим видом старался показать, что неуместный жест достоин не удивления, а глубочайшего сожаления. Впрочем, Кристоферу Лоусону не было до них никакого дела. А вот до того, что «жучок» не шевелился уже несколько часов, хотя солнце успело подняться довольно высоко, дело было. Он поднес телефон к уху.

– Да.

– Кристофер?

– Да.

– Это Фрэнсис. Линия надежная?

– Да.

Он не собирался тратить время на болтовню. И даже звонок самого директора попадал в категорию «нежелательное вторжение». Голос шел издалека и, проходя через шифровальные устройства и встроенный в телефон чип скремблера, терял индивидуальные характеристики и приобретал резкое металлическое звучание. Разумеется, линия была надежная. Лоусон прислушался.

– Меня не было на месте последние двадцать четыре часа, но я так понял, что ты не звонил. Какая обстановка?

– Обстановка вполне удовлетворительная. Живописная. Мы в лесу, довольно близко от Буга. Южнее Влодавы и…

Его нетерпеливо перебили. Никто из тех, кого знал Лоусон, не позволил бы себе так разговаривать с директором.

– Что у нас с наблюдением? Цель в поле зрения? Я имею в виду… Черт возьми, Кристофер, ответь коротко: мы контролируем ситуацию?

– Да, – моментально, без малейших колебаний, ответил Лоусон.

– По-твоему, все идет так, как ты мне докладывал?

– Да.

– Переправа под наблюдением? Люди готовы?

– Да.

– Скоро?

– По моим расчетам, в ближайшие часы.

– Сил достаточно? В подкреплении необходимость есть?

– Нет.

– Кристофер, скажу один раз и повторять не намерен. Что будет в случае провала, о том и думать не хочется – это апокалипсис. Провал неприемлем. Может, все-таки прислать кавалерию?

– Милое предложение, но нет, спасибо.

– Мне только трубку снять. Польский батальон будет на месте через час, в крайнем случае через два. Зону перекроют так, что и мышь не пробежит.

– У нас хорошая позиция, Фрэнсис, так что в кавалерии нужды нет. Причины те же. Мы ведь все обсудили и согласовали. Ресурсов у меня достаточно.

– Ладно. А теперь скажи мне еще раз, что у тебя все под контролем.

– У меня все под контролем, Фрэнсис. Ситуация развивается предсказуемо, сюрпризов не ожидается.

– Что с агентом? Как держится?

Вопрос директора требовал честного ответа, и Лоусон такой ответ дал. Глядя на дорогу, он ждал, что на ней вот-вот появится машина со Стрелком и Багси. Лоусон знал, что они привезут и о чем доложат.

– Мне пора, Фрэнсис, так что извини.

И он отключился.

* * *

Накануне вечером Тадеуш Комиски убедил себя – без особенного труда, – что идти в лес за дровами для священника, когда хлещет такой дождь, бессмысленно. От мокрых дров тепла мало, а вот дыма много. Но к утру дождь прекратился, выглянуло солнце, и оправдать собственное бездействие он уже не мог.

Денег на заправку трактора не было, и расходовать остатки горючего не хотелось. Тадеуш решил, что выйдет пораньше, соберет сломанные ветром сучья и, может быть, найдет что-то подходящее в местах, где работали лесозаготовители. А уж потом он вернется домой за трактором. Ни для кого, кроме отца Ежи, он ничего подобного делать бы не стал.

Ни собаку, ни дробовик Тадеуш брать с собой не стал, а вот короткую лучковую пилу прихватил.

Обходя стороной вырубки, по которым проезжали рабочие, он бесшумно и легко, словно привидение, передвигался между деревьев. Может быть, из-за усталости или из-за того, что он – и пес тоже – не ел уже несколько дней после того, как отец Ежи приносил мясной пирог, а может быть, из-за того, что, закрыв за собой дверь, ощутил долгожданную свободу, Тадеуш не стал рассчитывать заранее, куда стоит пойти в поисках более или менее сухих деревяшек.

Священник спрашивал, жил ли он здесь в войну? И вот теперь Тадеуш вдруг понял, что оказался совсем близко, метрах в ста, от того места, где все случилось и все началось. Ему даже послышались голоса.

В тишине леса голоса разносились далеко. Он пригнулся, потом опустился на колени и увидел двух мужчин, одного из которых тут же узнал по короткой стрижке, мощным плечам и тяжелой кожаной куртке. Второго – того, что помоложе, – он раньше не встречал. Этот носил другую стрижку, выглядел не так грозно и слегка прихрамывал. Они стояли в нескольких метрах от первой могилы, неподалеку от того места, где недавние дожди обнажили белесые кости. Тадеуш Комиски собрал их в мешок, отнес подальше и вернулся за отвалившимися от большого скелета голенью и предплечьем. Потом выкопал еще одну могилу и закопал останки человека, смерть которого и породила проклятие.

В падающих между деревьями солнечных струях танцевала мошкара. Согретые весенним теплом, птицы порхали с ветки на ветку над старой могилой. Знай они, где искать, взяли бы шагов на пятнадцать вправо. Могила была около полутора метров в длину, полметра в ширину и метр в глубину. Тадеуш Комиски приходил сюда часто, словно влекомый некоей силой к месту, бывшему мукой проклятия. За прошедшие с тех пор годы земля здесь слегка просела. По обе стороны от могилы стояли два дерева, ствол одного из которых раздвоился. Указателей хватало, и он точно знал, где были те двое, девушка и парень. Могилу занесло опавшими листьями и осыпавшимися иголками, а две зимы назад на нее упал большой сук. Священник сказал: «Можешь не отвечать, но помни – только исповедь очищает человека от чувства вины».Они пошли дальше.

Тадеуш вряд ли мог бы объяснить, почему идет за ними. Он стоял спиной к огромной горке пепла, месту последнего упокоения четверти миллиона человек, но проклятием для него стала другая могила, та, в которой лежал всего лишь один человек. Солнце поднималось все выше, и он передвигался между деревьями легко, скрытно и неслышно, совершенно не чувствуя боли в суставах. За долгие годы в полном призраков лесу он научился многому и сейчас говорил себе, что хочет всего лишь выяснить, куда направляются эти двое, и что как только узнает, повернет назад и отправится собирать хворост. Двое мужчин прибавили шагу, даже не догадываясь, что прошли там, где он перезахоронил кости.

* * *

– Их предали, – сказал Ройвен Вайсберг. – Бабушку и дедушку предали. С того момента, как ее отправили в гетто во Влодаве, а его взяли в плен, они постоянно были окружены ложью и предательством. Их предавали все – отдельные люди, системы и целые народы. Было ли кому-то дело до них? Нет, никому. Они были мелочью, пешками, пылинками и могли рассчитывать только на себя. Свою судьбу они держали в собственных руках – все остальные, чужие могли обмануть и предать. Этому учили и меня, и я знаю – так оно и есть. Все случившееся здесь, в лагере, для меня живо. Ты понимаешь, Джонни?

Его ясные глаза опасно блеснули и вцепились в Джонни. Они стояли вблизи того места, где река сужалась, и откуда разливалась потом по полям. Берега здесь были крутые и поросшие деревьями, и поток несся с устрашающей силой. Неподалеку лежала их лодка, неподалеку сидели, опустив головы, русские и Иосиф Гольдман. Над ними тянулись вверх тонкие струйки дыма. Та невидимая борьба, что шла внутри него, закончилась. Он увидел место, где был Собибор, услышал историю жизни и теперь перед его внутренним взором стояла хрупкая, седоволосая женщина в черном, вырастившая внука таким, каким он стал. Он понял нечто важное и сам как будто стал частью этого места. То, что он сделал ночью, возле озера, перед тем, как взяться за корму лодки, было забыто.

– Да, сэр, – сказал Кэррик.