Текст книги "Бомба из прошлого"

Автор книги: Джеральд Сеймур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц)

Сообщение пришло в назначенное время.

В утренних сумерках, перед рассветом, они раскопали тайник, подняли свинцовые листы и, сопя и матерясь, достали завернутый в мусорные мешки контейнер. Уже рассветало, когда они сорвали пластик и увидели боеголовку, такую чистую, что при свете фонаря можно было прочитать серийный номер. В первый момент Моленкову даже стало страшно. А вот сосед не испугался. Боеголовку завернули в новые мешки, перевязали проволокой и перенесли в багажник старенького «полонеза», сразу же осевшего под немалым весом. Сверху ее прикрыли брезентом. Потом уложили свои мешки и – это предложил Моленков – повесили над задними дверцами свою старую военную форму.

Прежде чем выехать, полковник в отставке Игорь Моленков прошел по дороге и, отыскав наилучшее для приема место, достал полученный от Виктора мобильный телефон. Требовалось немногое: набрать уже введенный номер и трижды произнести слово «да».

И вот теперь они уже подъезжали к Мурому.

Во что втягивает его этот согнувшийся за рулем старый дуралей, спрашивал себя Моленков, глядя на Яшкина. Хотя нет, не так. Старых дураков здесь двое. Они оба виновны. Оба переступили порог и оказались в уголовном мире. Оба… машина резко затормозила, и его бросило вперед, на ветровое стекло. Моленков едва успел вскинуть руки, закрывая лицо.

Остановились. Яшкин сидел неподвижно, закусив желтыми зубами бледную нижнюю губу.

– Почему стоим?

– Колесо лопнуло.

– Не может быть.

– Заднее левое. Ты что, не почувствовал, как мы на что-то наскочили?

– Запаска есть?

– Есть. Старая да лысая. Новая мне не по карману.

– А если и запаска дырявая?

Яшкин пожал плечами. Слева от дороги растянулось широкое озеро. Судя по лежавшей слева от сиденья карте, они проехали всего лишь сорок восемь километров и уже получили пробитое колесо, которое надо менять на старое и лысое, а до пункта назначения еще 1552 км. И делай, что хочешь – топай ногами, ругайся, проклинай.

Они посмотрели друг на друга и расхохотались.

* * *

На йоркширской пустоши есть огромные белые сферы. Антенны растянулись вдоль пересекающего Кипр горного хребта. Громадные «тарелки» стоят на крышах зданий в предместье Челтнема. За большими компьютерами, установленными как по всему Соединенному Королевству, так и за периметром безопасности военной базы на средиземноморском острове, работают и британские специалисты, и сотрудники американского Агентства национальной безопасности.

Каждый день они перехватывают миллионы телефонных звонков, факсов и почтовых сообщений со всего Северного полушария. Подавляющее их большинство отбраковывается как не представляющее никакого интереса. Незначительное меньшинство сохраняется и попадает на стол аналитиков Центра правительственной связи, работающих в зданиях под «тарелками» в том самом глостерском городке. Что попадает к аналитикам, а что идет мимо них, то решают триггеры. Активируют триггер запрограммированные слова, фразы, произнесенные на десятках языков, а также специфические числа, если они внесены в память компьютера. И еще географические пункты. Определенные области находятся под постоянным наблюдением. Как только компьютер фиксирует сигнал из такой области, память моментально отыскивает совпадения и устанавливает связь. Мужчины и женщины, сидящие перед мониторами в затемненных комнатах, не понимают, что означают те или иные триггеры. Они – всего лишь фильтры, безвестные и безымянные.

Город Саров в Нижегородской области Российской Федерации значится среди тех, что снабжены триггером. Все входящие и исходящие международные звонки четко фиксируются, а местонахождение звонящего или принимающего определяется с точностью до сотни метров.

Звонки, о которых пойдет речь, поступили на монитор молодой женщины, работавшей на третьем этаже главного корпуса ЦПС в крыле «Д». Четырьмя днями ранее был зафиксирован звонок на мобильный в Саров. Длительность соединения составила восемь секунд. Звонивший находился где-то в лондонском районе Найтсбридж. На этот раз звонили уже из Сарова, а приняли звонок в портовом районе восточно-английского города Хэридж. Соединение продолжалось всего лишь четыре секунды. Тот же хэриджский телефон отметился еще раз, когда звонок с него, сделанный уже из Колчестера, приняли в неустановленном пункте возле польско-белорусской границы.

Дежурившая у монитора молодая женщина не понимала значения полученной информации – это было за пределами ее уровня доступа, – но она впечатала код, открыла надежный электронный канал и передала информацию о звонках, добавив как приложение спутниковые снимки. Один из них показывал грунтовую дорогу в Сарове, идущую с востока на запад. С севера к дороге подступал лес, южнее тянулись небольшие одноэтажные дома. На следующем снимке была видна автомобильная стоянка в Хэридже, на третьем – промышленный парк на окраине Колчестера, на четвертом – улица в Найтсбридже. На последнем снимке был виден смешанный, березы с соснами, лес, широкий круг, занимавший единственное расчищенное место, и проходящий рядом железнодорожный путь… Все так просто.

Она вышла из-за стола и подошла к кофеварке.

Паутина сплелась.

Триггеры не сработали бы, если бы звонок был принят на расстоянии двадцати пяти километров от города. Кто-то допустил ошибку. Сообщения и приложения, отправленные молодой женщиной, уже достигли Лондона и попали в чудовищно безобразное здание на южной стороне Темзы, дом на Воксхолл-Бридж, или ДВБ, как называли его все, кто в нем работал.

* * *

Деревья раскачивались под ветром. Их высаживали исключительно по прямой, так что они образовывали прямоугольные формы, свидетельствовавшие о том, что здешний лесник питал слабость к порядку казарменного типа. Казалось, даже ели росли здесь строго вертикально. Между ними, бросая дерзкий вызов установленному порядку, виднелись хаотично разбросанные березы. Лишенные силы хвойных, они торопливо тянулись вверх, спеша ухватить свою долю естественного света. Многие из них согнулись едва ли не пополам под тяжестью высыпавшего за зиму снега. Кроны елей шевелились, двигались с ветром, но, посаженные близко одна к другой, почти не позволяли дневному свету добраться до колючей лесной подстилки. Ройвен Вайсберг сидел на земле между деревьев и ждал звонка.

С неба падал легкий дождь, но дувший с востока, из-за реки, ветер и густые кроны отклоняли капающую воду. Редкие струйки стекали между берез, но там, где сидел Ройвен, было сухо. Впрочем, личный комфорт его совершенно не заботил. Ройвен думал о том, что случилось здесь более шестидесяти лет назад, и снова вспоминал те истории, что знал наизусть. Он слышал пение мелких птах и крик совы. Его это не удивляло, потому что место издавна, еще до тех событий, о которых Ройвен вспоминал, называлось Совиным лесом. Удивительно было другое: за весь день сова подала голос только раз, утром. А еще сюрпризом стало птичье пение. Ему говорили, что птицы здесь не живут – не строят гнезда и не откладывают яйца – после тех страшных событий. Они порхали невысоко над землей, садились ненадолго на ветку, выдавали трель и улетали. Наблюдая за ними, Ройвен не находил объяснений такому поведению. Как могут они столь беззаботно радоваться жизни? Неужели не знают, что это за место? Неужели не понимают, что здесь на всем лежит проклятие массовой смерти?

За спиной зазвонил телефон. Ответ занял несколько секунд, и покров тишины снова опустился и на него, и на деревья.

В тишине всегда включалось воображение. Его не интересовал Михаил, стоявший где-то неподалеку, метрах в пятидесяти от него, прижавшись спиной к стволу дерева, над кучкой окурков. Он не пытался представить, как будет сопротивляться и кричать албанец, которого Михаил приведет завтра на склад. И даже не задумывался о последствиях принятого Михаилом звонка.

Ройвен как будто видел их, оживших призраков его мыслей. Они спасались бегством. Героизм одних и паника многих определяли его существование. Он был их созданием, их порождением. Неясные фигуры перемещались, как будто плыли над землей то быстро, то мучительно медленно, просачиваясь мимо крепких стволов елей и колышущихся ветвей берез. Для него они были так же реальны, как лес. Казалось, стоит лишь протянуть руку – и дотронешься. Страшная, жуткая, рвущая душу картина. В окружающей тишине слышался вой собак, выстрелы, сирены.

Здесь, в Совином лесу, хранилось наследство Ройвена Вайсберга. Он не знал, что сделанный со спутника снимок этого места был отправлен приложением в здание, известное как ДВБ, и что фотография запечатлела серо-белый холмик. Такой холмик находился сейчас и неподалеку, метрах в восьмидесяти от него, но его скрывали ели и березы. Для Ройвена история, имевшая начало, была ценна только в том случае, если имела и конец. Он знал ее от начала до конца.

Эту историю ему рассказывали много раз. Она стала кровью, бегущей по его жилам. Он сам был ее ребенком, знал каждую строчку, каждый эпизод. Маленьким мальчиком он плакал у бабушки на плече, когда она рассказывала ему об этом.

И вот теперь Ройвен рассказывал ее себе. Рассказывал так же, как это сделала бы она, с самого начала. Над ним шумели деревья и пели птицы, на него падал дождь. Это была история Анны, и он знал, что никогда, до самой смерти, не сможет забыть ее или избавиться от нее. Не сможет и не захочет.

* * *

Однажды летним утром 1942-го нам сказали приготовиться покинуть Влодаву. Большинство наших уже уехали в предыдущие четыре месяца, но куда они попали, мы не знали. Домой нас не пускали, так что жить приходилось в синагоге и вокруг нее. Место это обнесли оградой, отделив от поляков, так я узнала, что мы – евреи, что мы не такие, как другие, что мы – недочеловеки.

Я не знала, куда мы поедем. Если среди нас и были такие, кто знал что-то, они не рассказывали. Я верила всему, что мне говорили. Нам сказали, что каждый может взять по одному чемодану или сумке, и в последний час перед отъездом все – мужчины, женщины, дети – собирали самое ценное, старики зашивали в подкладку пальто золотые монеты, а старухи выковыривали брильянты из ожерелий, колец и брошей и прятали в одежду.

В синагоге постоянно не хватало продуктов, и в то утро мы, кажется, не завтракали и отправились в путь голодными и уже усталыми.

После того как нас построили и пересчитали, офицер сказал, что мы пойдем в пересыльный лагерь, а оттуда нас отправят на новое местожительство, в Украину. Проходя по улицам, некоторые из нас заметили, что дома, где они жили, уже заняты поляками.

Мы держались вместе – я, папа и мама, два моих младших брата и старшая сестра, родители папы и отец мамы, три моих дяди и две тети. Мы надели наши лучшие одежды. Впереди колонны ехал на белом коне офицер, сзади – тоже немцы на лошадях, а по бокам шли пешие украинские солдаты. За мостом через Влодавку была деревня Орчовек. Я никак не ожидала, что деревенские встретят нас так, но за почти два года, что мы прожили возле синагоги и не видели поляков, многое изменилось.

Люди стояли по обе стороны дороги, как будто их предупредили, что мы будем идти. Они кричали на нас, бросали в нас камни и грязь, оскорбляли. До войны, когда не было занятий, я часто работала у отца в часовой мастерской. Среди тех, кто стоял вдоль дороги, я узнавала людей, которые приносили в ремонт часы. Они благодарили его за работу и нередко просили подождать с оплатой. Я не понимала, почему нас ненавидят. В моего отца плеснули отходами. Грязь попала на шарф, который мне подарили на восемнадцатилетие. Я посмотрела на немецких офицеров, но они вовсе не собирались нас защищать, а только смеялись.

За Орчовеком, где дорога поворачивала на восток, к деревне Собибор, конный офицер повел нас к железнодорожной ветке, которая шла к Хелму. Помню, что в конце лета 1942-го часто шли дожди. Дорога была разбитая. Я оказалась одной из немногих, кто надел лучшие туфли, и одной из многих, кто потерял обувь в грязи и шел по лужам босиком.

Те, кто постарше, не поспевали за офицером на белой лошади, и те, кто помоложе, помогали им, поддерживали, но некоторым все равно приходилось бросать чемоданы на дороге. Я помогала родителям отца, братья помогали дедушке, а сестра, хотя и болела полиомиелитом, помогала нашим тетям. Немцы покрикивали на отстающих, а кого-то даже подгоняли плетками.

Потом подошел состав. Увидев вагоны, я подумала, что в них перевозят скот – они были грязные и ужасно воняли. Я сказала, что на восток нас наверняка повезут в других, но отец почему-то не засмеялся, хотя и был человеком веселым и никогда не унывал, даже в синагоге.

Мы шли по лесной дороге часа два. Офицер на белом коне выкрикнул какой-то приказ, и украинцы стали сгонять нас прикладами в кучу. Я подумала, что мы прибыли в пересыльный лагерь. Он был большой, и его окружала колючая проволока с вплетенными в нее еловыми ветками, так что видны были только крыши каких-то зданий и караульные вышки с солдатами и пулеметами. Я заметила, что пулеметы смотрят на нас. Но разве мы – старики, женщины, девчонки – могли представлять какую-то угрозу для вооруженных солдат? Что мы могли им сделать?

Я была такая наивная. Может быть, и к лучшему.

Нас построили у ворот. Пять шеренг по двадцать человек в каждой. Женщины с детьми впереди, мужчины позади. Мама попыталась поцеловать папу в щеку, но украинский солдат отогнал ее прикладом. Папа сказал что-то, но я не расслышала.

Офицер на белой лошади оглядел нас, как какой-нибудь кайзер или император, и указал на меня плеткой. Солдат схватил меня за плечо и вытащил из строя. Почему? Почему меня? Мне было восемнадцать, и старшая сестра говорила, что я красивая, и что волосы у меня отливают, как вороново крыло. Мужчины в синагоге шептались за моей спиной, но мама никогда ни о чем таком со мной не говорила. Из всей группы вывели только меня одну.

Меня повели к другим воротам, главным. Перед тем как войти, я остановилась и повернулась, но меня ударили по ногам сапогом, и я никого не увидела. Ни маму с папой, ни братьев с сестрой, ни дедушек с бабушкой, ни тетей и дядей.

Меня вели по дорожкам, окруженным с обеих сторон колючей проволокой, на которой висели еловые ветки. Потом я услышала шорох ног, негромкие, усталые голоса, хриплый кашель и отрывистые крики. Передо мной открылись другие ворота. Я прошла дальше. Ворота закрылись за мной. Там стоял запах… неприятный запах… Но никто: ни едва волочившие ноги мужчины, ни кашлявшие надсадно женщины, ни немцы с плетками и автоматами, – как будто не замечали этой вони, этого запаха гари и тлена.

Ко мне подошла еврейка и повела к длинному, приземистому сооружению. Я узнала, что она – Капо, и что я должна ее слушаться. Потом послышались другие звуки. Выстрелы. Как одиночные, так и очередями. Я спросила, кто стреляет и почему, но Капо не ответила.

Позднее, уже к вечеру, я узнала, что попала в лагерь номер 1, и что утром меня отправят на работу. Потом лагерь накрыло черное дымовое облако. Я заметила, что с неба падают мелкие чешуйки серого пепла.

Я ничего не понимала, и невежество спасло меня. Оно стало моим благословением. Простодушные не знают зла. Но невинность не вечна и долго защищать от зла она не может.

* * *

– Ну как, капрал, справишься?

– Без проблем, сержант.

– Уверен? Может, хочешь, чтобы я подержал тебя за ручку?

– Обойдусь.

Перебрасываясь нехитрыми шуточками, они как будто возвращались в доброе старое время, когда Саймон Роулингс был сержантом, а Кэррик – капралом парашютно-десантного полка. На гражданскую службу Роулингс пришел уже с военной медалью. Каждый из них сказал бы, что в минуту смертельной опасности человек забывает даже о старой, проверенной годами дружбе. Их дружба закалилась на улицах иракских городов: когда взорвавшаяся у дороги бомба швырнула «лендровер» в кювет и тяжело раненный капрал Кэррик почти потерял сознание, сержант Роулингс шел в патруле и отставал от «лендровера» на две машины. Именно он взял командование на себя и принял решительные меры: позаботился о раненом и организовал оборону, обеспечил посадку вертолета и добился, чтобы капрала доставили в госпиталь на военной базе, расположенной в пустыне неподалеку от Басры. И пока Кэррик дожидался отправки домой, в Англию, именно сержант Роулингс навестил его в госпитале.

– Вот что я тебе скажу, капрал. Прыгать и скакать ты уже вряд ли будешь, да и носить этот берет тебе, по-моему, осталось недолго. Как и мне. Думаю, пора найти работенку полегче. В прошлый отпуск мне предложили место в охранной фирме. Сейчас этот бизнес на подъеме, вакансий немало, и берут обычно спецназовцев, морских пехотинцев да десантников. Пули там свистят не так часто, да и задницу рвать не приходится. Надеюсь, у тебя все заживет, так что будем на связи.

Сержант ушел, оставив листок с номером телефона, а на следующий день Кэррика эвакуировали домой. Нога, после того, как рану почистили и зашили, выглядела далеко не так плохо, как в развороченном «лендровере». Врачи поставили его на ноги и дали костыли. Сначала он едва ковылял, но потом мышцы и кости срослись, так что от ранения остались только неприятное воспоминание да легкая хромота.

Парашютистам хромать нельзя, а вот полицейским можно. Кэррик ушел из армии четыре года назад, а уже через три месяца после демобилизации поступил в полицию Западной Англии. Ему было тогда тридцать два года, и нога представляла собой не самое лучшее зрелище. Но время шло. Он сменил место работы и специализацию. Ему показали фотографию из службы наблюдения. Иосиф Гольдман, русский, занимающийся отмыванием грязных денег, стоял на ступеньках своего лондонского дома в окружении двух русских телохранителей, тогда как третий, крепкий, поджарый парень, открывал дверцу бронированного «ауди» восьмой модели.

– Я знаю его… Господи, он же спас мне жизнь в Ираке. Точно, он. Сержант Роулингс, рота «Зулу» 2-го парашютно-десантного полка…

Им устроили как бы случайную встречу, за которой последовало собеседование у Иосифа Гольдмана. Не последнюю роль сыграли, должно быть, как рекомендации Роулингса, так и растущие опасения самого Босса, почувствовавшего горячее дыхание то ли конкурентов, то ли агентов Москвы. Так или иначе, но Кэррику предложили работу. Куратор сказал, что у них есть три месяца, после чего будет решено, есть ли смысл продолжать операцию или ее стоит свернуть. Офицер по связи пояснил, что трех месяцев должно хватить, чтобы решить, были ли средства потрачены с пользой или выброшены на ветер.

Время шло, но результат оставался нулевым. Кэррик отвозил детей в школу и привозил домой после занятий, возил Эстер Гольдман по магазинам, выставкам и мероприятиям, но большую часть времени проводил в подвальной комнате, где следил за мониторами и ждал вызова наверх. Компанию ему чаще всего составлял Григорий. Ближе всех к семье был Виктор, доверенный человек Иосифа Гольдмана. Саймон Роулингс, водитель Босса, никогда о нем не говорил и напоминал моллюска, постоянно прячущегося в раковине.

– За последние две недели ни одного, черт возьми, выходного.

– Что, сержант, даже в бар сходить некогда? – усмехнулся Кэррик, уже зная, каким будет ответ.

– Ну, ты наглец, капрал. Я уж и не помню, когда в последний раз пропускал стаканчик. Может, ты подскажешь?

– Скажу только, что при мне такого не было.

– И не только при тебе. Это продолжается вот уже три года, пять месяцев и две недели – с тех пор, как я сюда попал. В паб я еще заглядываю, но выпивки себе позволить не могу. Завязал.

– Ладно, тогда счастливо. А если попозже?

– Может быть, там будет видно. Шутка, Джонни.

Кэррик понимал: здесь так заведено, и изменить сложившийся порядок невозможно. Вся семья и в первую очередь Босс зависели от Саймона Роулингса именно потому, что на него можно было положиться. Он стал незаменимым. И при этом – в чем Кэррик почти не сомневался – Роулингс понятия не имел, чем занимается его хозяин.

– Ладно, тогда всего хорошего…

Роулингс забрал пальто и вышел из дежурной комнаты. Григорий оторвался на секунду от телевизора – шла передача о домашнем ремонте – и лениво помахал рукой. Кэррик взглянул на часы, подошел к доске с крючками и взял ключи от «мерседеса». Пора забирать ребят из школы.

* * *

Во всем здании именно его не любили больше всех. За исключением двух человек – генерального директора и личного помощника – у него не было здесь ни друзей, ни приятелей, ни верных товарищей. Каждое утро через главные ворота в этот массивный дом у реки входило до двух тысяч человек, и каждый вечер они проходили через те же ворота в противоположном направлении. Еще больше народу работало здесь в ночную смену и в выходные. Кроме Фрэнсиса Петтигрю и Люси, никто не знал его достаточно хорошо и никто не мог бы замолвить за него доброе слово. Подобно вирусу, неприязнь распространялась по этажам ДВБ сверху вниз, от руководителей департаментов и начальников отделов к заведующим подотделами, а через них к шоферам, аналитикам, машинисткам, архивистам, охранникам и столовским работникам. Основой неприязни была его неприкрытая грубость, нежелание, как выражался Шекспир, «наводить на лилию белила» там и тогда, где и когда другие охотно пользовались самыми нежными кисточками, нетерпеливость, вспыльчивость и упрямый отказ соглашаться с заниженными стандартами. Знавшие его за пределами работы поговаривали, что жена обращается с ним, как с непрошеным гостем, а их единственный ребенок живет где-то далеко-далеко, чуть ли не на другом краю света. Говорили также, что ему нет никакого дела до чувств самых близких.

Кристоферу Лоусону исполнился шестьдесят один год, из которых тридцать восемь было отдано Секретной разведывательной службе. Никто не называл его Крисом, и никто не пытался обратиться к нему с товарищеской фамильярностью. Надменный, грубый, колючий, он каким-то образом сохранял свое место. Его последний ультиматум был принят; начальство отступило перед выдвинутым требованием. Его высшую ересь пропустили мимо ушей. Другие мужчины и женщины с примерно таким же стажем службы тоже выдвинули требования: в каком корпусе они желают работать, чем согласны заниматься, а чем нет. Всех их вежливо выпроводили на пенсию, а их пропуска аннулировали. Третьи, осмелившиеся озвучить самую страшную ересь – что «война с международными террористами» проигрывается, что в ней вообще невозможно победить, что тектонические плиты глобальной мощи сдвинулись и на прежнее место их уже не вернуть, – получили ярлыки пораженцев и были изгнаны до конца недели.

Причина того, что Кристофер Лоусон остался в своем кабинете, заключалась в непревзойденном умении собирать информацию. Если бы не этот талант, его уже давно выставили бы за дверь, как и всех прочих.

– Стервятники кружат над вами, Кристофер, но я не позволю им добраться до ваших костей, – сказал генеральный директор. – Я вас не отдам. И буду держать подальше от арабского отдела. Займетесь нераспространением ядерного оружия. Возьмете русское направление. Хочу напомнить, хотя и не рассчитываю на вашу память, что пятно от крови остается на ковре навсегда. Я ценю вас и защищаю, сам при этом подставляясь, так что не злоупотребляйте моей поддержкой.

А Люси, его личная помощница, сказала:

– Мне наплевать, мистер Лоусон, что говорят о вас другие. Я останусь и перевода просить не буду. Не сомневайтесь, ножки моего стула застыли в бетоне.

И что Лоусон? Разумеется, ему и в голову не пришло поблагодарить этих двоих за поддержку.

Да, его сильно не любили. Но столь же сильно – пусть и с неохотой – уважали. Уважение рождалось из успехов. Успех был следствием способности вычленять и идентифицировать, казалось бы, незначительные крупицы информации и полностью фокусировать внимание на них. Этому нельзя научиться у инструкторов. Такой талант редок. Бог наделил им Кристофера Лоусона, и он понимал это, а потому свысока смотрел на коллег, начисто лишенных его чутья. Именно на его мониторе появилась информация о звонках, связанных с русским городом Саровом.

Неделя прошла тихо и спокойно. Лоусон просмотрел пару газет, в которых писали о сокращении вооружений. Люси привела в порядок его компьютерные файлы. Потом ему на глаза попалось слово «Сэров». Он знал, где находится этот город, знал, что там делают, знал, какое название носил Саров в советское время… Газеты полетели в сторону. Кристофер Лоусон почуял след, и его глаза заблестели.