Текст книги "Бомба из прошлого"

Автор книги: Джеральд Сеймур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

– При каждом удобном случае я старался продвинуть Ноября по возможности дальше – с тем, чтобы он как можно меньше зависел от нас. Он не должен думать, будто его спасение в наших руках. Пока у нас это получается, и мы приближаемся к цели. Сегодня все это видели. Ноябрь и Ройвен Вайсберг шли вместе. Связь установлена. Ройвен Вайсберг – а к нему нас привела наша собачка – крупная фигура в мире организованной преступности, человек, который вполне способен купить и продать изделие из Арзамаса-16. Он…

Его прервал тонкий, пронзительный голосок сзади:

– Я не собираюсь это слушать. Вы что же, вознамерились использовать Джонни Кэррика – да, черт возьми, у него есть имя, а не только файловый номер и кодовая кличка, – в качестве наживки, какой-то полудохлой рыбешки, нанизанной на крючок только ради того, чтобы подцепить вашу чертову щуку? Парень заслуживает много лучшего, чем вы предлагаете.

– Вы очень мило это сформулировали, дорогуша. Как я уже сказал, наш человек внедрен в мир Ройвена Вайсберга. Если мои предположения верны, в ближайшие часы Вайсберг отправится на встречу с продавцами, чтобы получить у них боеголовку. Наш человек должен повести нас за ним, указать, где состоится встреча. А потом уж в игру вступим мы. Вопросы?

Девчонка поежилась, и Дэвис обнял ее за плечи, взяв на себя роль утешителя. Лоусон видел это, как видел и то, что она уже готова возмутиться, обрушить на него град вопросов, но… вся ее злость так и осталась при ней.

Зато заговорил Багси.

– Я задний ход давать не собираюсь. Не поймите меня неправильно, шеф. Я, как и все мы, только «за». Но насколько безопасна эта штуковина? Думаю, мы вправе это знать.

– Уроните ее на ногу, Багси, и никакого грибовидного облака не будет, а будет синяк на пальце. Устройство начинено плутонием или высокообогащенным ураном. Обложите боеголовку несколькими килограммами взрывчатки, вставьте детонатор, подведите шнур к кнопке или пульту дистанционного управления, и у вас на руках то, что называют «грязной бомбой». Такая бомба способна заразить город настолько, что население придется эвакуировать. Ройвен Вайсберг намерен купить ее и затем продать. Иосиф Гольдман нужен для того, чтобы сначала расплатиться, а потом принять платеж. Надеюсь, с вашей помощью – и Ноября, конечно, – нам удастся его остановить. Вопросы?

Напряжение возросло, но еще не выплеснулось.

– А вы не думали поделиться своими подозрениями? – подал голос Дэвис.

– С кем?

– Ну, для начала, раз уж мы в Германии, с местной Службой безопасности. Они ведь наши союзники. Или нет?

– Ненадежные, обремененные бюрократическими процедурами. Следующий вопрос?

– Если устройство из России, а холодная война окончена, то почему бы не поставить в известность русских?

– Вот уже десять лет русские называют инсинуациями все наши заявления насчет уязвимости их ядерного арсенала. Они просто не согласятся признать факт пропажи боеголовки и объявят любую информацию на этот счет провокацией. Так холодная война действительно закончилась?

– Получается, между миром и Армагеддоном только мы и стоим? И мы слишком гордые, чтобы разделить с кем-то бремя ответственности за судьбу человечества. Значит, только мы и он?

– Примерно так, – согласился Лоусон.

– Но это же смешно.

– Тем не менее так оно и есть.

– А если у нас не получится? Если мы потеряем их? Что тогда? Или вы предложите сходить попить пива? И мы будем сидеть в баре и ждать Большого Взрыва?

– Полагаю, мы все понимаем вашу озабоченность.

– Черт бы вас побрал, мистер Лоусон… Кстати, а Клипер Рид был бы того же мнения? Если вы провалите…

– Я не намерен проигрывать. – Он постарался не выдать, как глубоко оскорбили его эти слова. Какое непочтительное отношение к Клиперу. Но не объяснять же, что техасец достоин большего уважения. С Клипером были связаны его лучшие годы, и он до сих пор помнил, как переживал, когда американец срочно уехал из Берлина. Лоусон уже тогда знал, что в Штатах друга ждет отставка. Однажды, двадцать семь лет назад, он даже написал письмо в отдел кадров ЦРУ, но оно вернулось в чистом конверте с припиской «корреспонденция не переправляется согласно полученным от адресата указаниям». Остались только воспоминания, шутки да наставления. То письмо он бросил в шредер и больше не писал и даже не пытался узнать, что случилось с его наставником. Но прошлое сохранил, сберег. И вот теперь какой-то молокосос позволяет себе насмехаться над великим человеком. – С вашей помощью я не проиграю.

Наступившая в салоне тишина как будто придавила всех.

* * *

Он чувствовал себя чужим в этом городе. Никогда прежде Ворон не бывал в Дамаске. Снятый им дом находился в двух улицах от северного края площади Семирамиды. Продукты он купил на улице и принес с собой в квартиру.

Лежа на кровати, он слушал, как шуршит над головой электрический вентилятор, но и этот монотонный звук не помогал отвлечься. Мысли не давали покоя. Ворон не испытывал ни обиды, ни возмущения. И в самолете, который доставил его в Сирию, и на улицах древнего города он размышлял о своем положении и том, что уготовано ему будущим. Некоторые, оказавшись в похожей ситуации, заставляли себя не думать о любимых, находили женщину и начинали новую жизнь. Он не мог. Не мог представить себя с другой, не мог представить, что держит на руках других детей. Они не знали, что он сделал и что собирается сделать. Те, кого он оставил, понятия не имели, кто он в действительности. Но скоро они все узнают.

Так будет. Этого не избежать. В ранний, предрассветный час, через неделю, месяц или год дверь его дома распахнется, и на виллу хлынут люди из министерства внутренних дел, а за ними и американцы из ЦРУ. Комнаты обыщут, мебель перевернут, а его забившуюся в уголок семью забросают вопросами. Так будет. Никакая осторожность, никакая секретность не спасет – следы остаются всегда. После окончания операции всегда всплывают имена. Сама атака откроет дорогу будущим расследованиям. Сейчас о нем никто не знает, но через несколько часов после взрыва, когда компьютеры отследят все маршруты, его имя и фотография материализуются из пустоты. Он пустится в бега, будет скрываться, пока однажды не допустит ошибку или не попадет на предателя. И выдержит ли любовь жены и детей то испытание, что ждет их впереди, когда следователи перевернут весь дом.

Он принесет им боль и не сможет даже попросить прощения. Он – солдат, призванный на войну и получивший шанс ударить по врагу.

* * *

– Пожалуйста, не надо. Не делай этого, – сказал Сак.

– Что случилось? – Мать стояла у входа в кухню, подбоченясь и растерянно качая головой.

– Ничего не случилось.

– Я уже сказала, что нам нужен адрес того места, где ты будешь находиться. Это естественно. Чтобы связаться с тобой…

– Нет.

– С чего вдруг такая таинственность? Ты же едешь по школьным делам. Они ведь знают, где ты будешь.

– Не надо звонить в школу. Им это не понравится.

Его отец, не больше матери понимавший, что происходит, подал голос с дивана.

– Но ты же сам сказал, что ты не сможешь принимать звонки на мобильный.

– Не звоните в школу. – Он сорвался с места, взбежал по ступенькам и скрылся в своей комнате.

Захлопнув дверь, Сак бросился на кровать.

Что они там делают? Отец наверняка опять растянется перед телевизором, а мать, прибравшись на кухне, уйдет спать. Он смутил обоих. Все началось с реплики матери. «Ты сказал, что не знаешь, как называется отель, в котором остановишься. Если нам вдруг понадобится связаться с тобой… По мобильному мы не дозвонимся, но в школе ведь должны знать…» Конечно, она ни о чем не догадывалась. Святая невинность. Но она и раньше уже ловила его на лжи. Какой из него конспиратор…

Но теперь дороги назад нет.

Был момент, когда он стоял перед металлическими воротами виллы на окраине Кветты… Тогда он еще мог. Но вместо того чтобы повернуться и уйти, набрался смелости и позвонил. Потом, под большим ореховым деревом, сидя на выжженной земле, наслаждаясь радушным приемом, он уже не мог и не хотел отступать. Впервые за всю жизнь он ощущал собственную важность, значимость. Не смог отказаться и позже, когда по пути из школы его подозвали к подъехавшему автомобилю и сказали, что и когда надлежит сделать. Не попросили, а приказали взять отпуск на работе, объяснить причину отъезда семье и оставить дома телефон, потому что мобильный, если его включить, можно отследить.

Он лежал на кровати, а у двери уже стояла собранная в дорогу сумка. Неудавшаяся жизнь проплыла мимо. Сак не представлял ни всего масштаба той игры, в которую включился, ни того, сколько еще людей участвуют в ней вместе с ним.

* * *

– Послушай, Яшкин…

– Что?

– Да не перебивай! Я только хотел сказать, что мне уже лучше.

– Отлично. Жаль выпить нечего. Могли бы отметить.

Погар проехали давно, за спиной остался и унылый городишко Стародуб. Теперь они были на трассе М13. Не потому, что сами ее выбрали – просто ничего другого не оставалось. Впереди их ждали Клинцы, где планировалось переночевать. Моленков чувствовал, что дурное настроение друга объясняется именно этим решением. Их обгоняли все кому не лень, и каждый считал своим долгом посигналить, потому что каждый видел в стареньком «полонезе» досадное недоразумение, помеху.

– Ну, чего надулся? Обиделся, что я не спросил, почему тебе полегчало?

Моленков улыбнулся.

– Мог бы вежливо осведомиться, и я бы любезно ответил и объяснил.

– Пошел ты. Так в чем дело?

– Знаешь, я наконец-то чувствую, что удача с нами. Понимаешь? По моим расчетам, через тридцать пять минут мы будем в Клинцах и…

– Я ничего о Клинцах не знаю. Ни о его истории, ни об архитектуре, ни о промышленности. И где мы будем спать, тоже не знаю.

– Ты можешь не встревать? Получается, что за пять дней мы покрыли почти три четверти пути. Мы живы-здоровы, не подрались, не поломались. И с каждым километром все ближе к цели, к миллиону долларов. Неплохо, да? Вот почему я думаю, что удача с нами.

– Веришь в удачу, дружище?

– Верю. Разве не удача, что часовой не остановил тебя на КПП, не проверил тележку и не нашел ту штуку? Разве не удача, что я, политработник, не засек, что именно ты прячешь у себя на участке, и не доложил, куда следует? И разве не удача, что ты, друг мой, доверился именно мне? Да, я верю в удачу.

Моленков, посерьезнев, кивнул.

– Думаю, ты ее заслужил.

Мимо проносились большегрузные машины. Пассажир одного грузовика, опустив стекло, прокричал что-то обидное. Яшкин ответил неприличным жестом. Моленков повернулся и, проклиная годы и занемевшую поясницу, провел рукой по брезенту. Его жена умерла, сын тоже. Почему им не хватило немного удачи?

– Хочешь узнать, что такое удача? – усмехнулся Яшкин.

Он повернулся – в глазах приятеля вспыхнули лукавые огоньки.

– Готов послушать?

– Валяй.

– Слышал, как повезло ученым Арзамаса-16, проводившим первое испытание?

– Нет.

– Случилось это 29 августа 1949 года. Операция под кодовым названием «Первая молния» проходила на семипалатинском полигоне. Программой создания атомной бомбы руководил тогда Лаврентий Берия. На испытание он приехал лично. Устройство взорвали, оно сработало, что стало настоящим триумфом для Игоря Курчатова. В небе еще висел «гриб», а Берия уже зачитал поздравительное письмо от Сталина, адресованное ученым, которые обеспечили успех проекта. Потом, уже в тесном кругу, Курчатов сказал, что им всем, и ему в том числе, по-настоящему повезло, и что, кроме поздравительного письма от вождя, у Берии был при себе другой документ: приказ расстрелять виновников провала. Так что если бы бомба не взорвалась, их бы просто расстреляли. Один конверт лежал в правом кармане Берии, другой – в левом. Да, Курчатову, можно сказать, повезло. А вот тем, кто жил в зоне радиоактивного заражения, повезло куда меньше. Их ведь никто не эвакуировал и даже не предупреждал об опасности. Как всегда, за удачу надо попотеть. Что-то ты не больно весел, старина. По-моему, мы свою удачу заслужили. Осталось только забрать причитающееся.

Они свернули с трассы М13 и покатили к Клинцам.

* * *

Тяжело отдуваясь, Лоусон подошел к машине. Дэвис следовал за ним с сумками. Машина стояла у тротуара, позади микроавтобуса, в полутора сотнях метров от отеля.

Девушка, Чарли, открыла заднюю дверцу.

– Они впереди. Все уже загрузились, сейчас отъезжают. Мы тоже готовы.

Лоусон проскользнул на заднее сиденье и резко захлопнул дверцу. Терпеть рядом с собой Дэвиса он не собирался. За последние часы они едва обменялись несколькими фразами. Продолжать общение не было ни малейшего желания. Лоусон предпочитал покой и тишину. Минут десять назад, еще в номере, он, складывая вещи в сумку, заметил вдруг лежавшую рядом с блокнотом ручку и, наклонившись за ней, зацепил локтем телефон. После отъезда из Лондона он так ни разу и не позвонил Лавинии, а еще раньше ни словом не обмолвился, куда собирается. Он мог бы поднять трубку, набрать номер, сказать что-нибудь на автоответчик или даже поговорить с ней самой.

– Все в порядке?

– Лучше не бывает, – с противной ухмылкой отозвался Дэвис.

– Мы готовы, – добавила Чарли.

Телефон, трубку которого он так и не снял… номер, который так и не набрал… Лоусон нахмурился. Его не было дома две ночи, и вполне возможно, что Лавиния этого даже не заметила.

– Небольшая коррекция. – Его как будто осенило. Боже, что же с ним было? Как он мог забыть? Совершенно из головы вылетело. А ведь… Сидевшие впереди повернулись и уставились на него. – Выскочило из памяти. Люк… Прошу извинить.

Он рассказал, что нужно сделать.

Потом выбрался из машины, забрал из багажника сумку и направился к микроавтобусу. Черт возьми, а ведь если в ДВБ станет известно, что Кристофер Лоусон пропустил деталь собственного плана, в коридоре выстроится, пожалуй, длиннющая очередь желающих взглянуть на него хоть одним глазком. Он отодвинул боковую дверцу.

– Я с вами, джентльмены. Они выедут завтра.

* * *

За рулем автомобиля, стоявшего позади машины Гольдмана, сидел Михаил. Ройвен подошел и открыл дверцу. Иосиф Гольдман выскользнул наружу из салона с проворством крысы. Ройвен что-то сказал ему. Гольдман не ответил, только вытаращился удивленно. Ройвен ткнул пальцем в Кэррика, который сидел с равнодушным видом человека, не подозревающего, о чем идет речь. Гольдман вроде бы попытался возразить, но Ройвен не стал даже слушать и только нетерпеливо тряхнул головой.

Понурый, явно расстроенный Гольдман вернулся к машине с той стороны, где сидел Кэррик. Рядом с ним Виктор, все слышавший и все понимавший, бесстрастно смотрел прямо перед собой. Кэррик открыл дверцу.

– Он хочет, Джонни, чтобы ты поехал с ним.

– Извините, сэр?

– Ройвен хочет, чтобы ты ехал в одной с ним машине.

– Я работаю на вас, мистер Гольдман. Как скажете, так и будет.

Гольдман опустил глаза.

– Спасибо, Джонни. Поезжай с ним.

– Если вам так надо, мистер Гольдман.

– Да, Джонни, так надо.

Он перешел в «ауди». Михаил встретил его ледяной улыбкой. А что, если он все же не прошел то испытание, дрогнул? Что, если он уже покойник? Но ведь Ройвен потом даже помог ему пройти от склада к машине. Непонятно.

Ройвен протянул ему мятную конфетку. Совсем непонятно.

Михаил дал газу, и они помчались в берлинскую ночь. На восток.

ГЛАВА 12
14 апреля 2008

В Варшаву приехали на рассвете. Небо на востоке еще только начало сереть. И все вокруг было серое. Серое небо отделяла от серой земли повисшая в воздухе полоска дыма. Почему его пересадили из машины Гольдмана в машину Вайсберга, Кэррику так никто и не объяснил.

За шесть часов, что они провели в пути, его ни о чем не спрашивали. Михаил с ним не разговаривал, лишь иногда перебрасывался парой фраз с Вайсбергом – на русском. Молчание угнетало. Радио работало, но сообщало только метеосводки и комментировало дорожную ситуацию. В машине было тепло, и в долгие отрезки тишины Кэррика начинало клонить ко сну. В конце концов он решил, что, забирая его к себе, Вайсберг лишний раз хотел обозначить, кто здесь главный. Все просто. У кого-то оказалось что-то ценное и желаемое, и Вайсберг, как и положено вожаку стада, взял то, на что положил глаз.

Уже за Познанью, приближаясь к Варшаве, Кэррик понял, что ошибся в своих рассуждениях. Сталкиваясь с прежними противниками, он видел, что ими руководит жадность, потребность занять преимущественное положение в существующей иерархии, получить очередное звание. В преступном мире жадность – важнейший фактор. Но как ни старался он приклеить привычные ярлыки к Ройвену Вайсбергу, как ни пытался подогнать его под тот или иной стереотип, результат получался неизменно неудовлетворительный. Никаких признаков хозяйки, жены или любовницы в квартире он не заметил – всем там явно заправляла старуха, бабушка Вайсберга. Богатства или хотя бы достатка тоже не увидел. Старая, массивная мебель наверняка бы оказалась на свалке где-нибудь в Лондоне или Бристоле. Не было роскошной машины – спидометр «ауди» накрутил больше ста тысяч километров. Самая обычная одежда, далеко не стильная прическа. На улице мимо такого пройдешь и не заметишь.

Хотя нет. Он, Кэррик, заметил бы, если бы только посмотрел Вайсбергу в глаза.

За окном потянулись предместья польской столицы, и мысли приняли новый оборот. За спиной у него, на свободном сиденье, лежала брошенная небрежно кожаная куртка с потертыми рукавами и обтрепанными обшлагами. Сам Вайсберг сидел в чистой, аккуратно выглаженной рубашке с короткими рукавами. Там, в Берлине, он снял куртку сразу после того, как пересадил Кэррика из машины Гольдмана в свою. Потом, когда он усаживался сзади, правый рукав задрался, и Кэррик снова увидел след от пулевого ранения.

Теперь, когда Михаил свернул на эстакаду, он решил, что понял этого человека. Там, на складе, настроение резко изменилось после того, как Кэррик, доведенный до предела, перешел в контратаку и бросил телохранителю обвинение в трусости и нерасторопности.

Когда Иосиф Гольдман похвастал, что его защищает человек, готовый встать под пули, чтобы заработать своей кусок хлеба, вот тогда Ройвен Вайсберг ощутил свою уязвимость в мире постоянной опасности. Над этим можно было бы посмеяться – один преступник, обеспокоенный своей безопасностью, забрал у другого телохранителя с такой же легкостью, как забирают бронежилет. Потребность в безопасности, в защите – вот в чем дело. Однажды в детстве дед взял Кэррика с собой в горы. Стояла золотая пора осени, пора гона, когда олень-самец, вожак стада, покрывает своих самок. Вооружившись биноклем и подзорной трубой на треноге, дед с увлечением следил за происходящим, Кэррик же отчаянно скучал и ожил только тогда, когда соперничество между самцами едва не переросло в прямое столкновение.

Несколько молодых оленей приблизились к вожаку, и тот ответил на вызов угрожающим ревом. Малодушные отступили, но смельчаки вступили в бой – рога ударили в рога, брызнула кровь.

Иногда такие схватки заканчивались победой молодого претендента, и тогда старый вожак уходил с поляны, где паслось стадо. Когда такое случалось и свергнутый повелитель удалялся – униженный и одинокий, – дед Кэррика приходил в возбуждение, громко вопил и теребил внука, призывая брать с него пример.

На курсах и в офисе, когда время позволяло, опытные офицеры всегда подчеркивали, что каждый крупный преступник больше всего боится быть свергнутым молодым конкурентом. Такие люди не уходили, конечно, на покой, не удалялись на виллу с бассейном и патио и не отказывались от старых привычек. Нет, они до последнего старались держаться на плаву, цепляясь за силу и власть. И едва ли не все заканчивали одинаково – надевали стальные браслеты, потому что хотели провернуть еще одну, «последнюю», большую сделку или погибали от пули киллера прямо на улице. Кэррик помнил, с какой силой сжал его плечо Вайсберг, когда они шли от склада к машине.

Машина свернула с эстакады на съезд и вскоре остановилась перед отелем, уходившим, казалось, едва ли не под облака. К ним поспешили носильщики, но Михаил решительно покачал головой. Припарковавшись, они взяли свои дорожные сумки и вошли в фойе. К стойке портье подошел один Михаил, он же и взял электронные карточки-ключи. Кэррику, как, впрочем, и Вайсбергу, не пришлось даже расписываться. Через несколько минут к ним присоединились Гольдман и Виктор. Интересно, что за все то время, пока Кэррик служил у Гольдмана, он никогда не воспринимал его иначе, как «объект» и считал мелкой рыбешкой в сравнении с Вайсбергом, которого на протяжении двух дней знакомства никогда не воспринимал как «объект».

Ему сказали, что можно отдохнуть и выспаться, поскольку потом будет не до отдыха и сна. Стоя перед лифтом, а потом уже в кабине, поднимающейся к сороковому этажу, он не сразу вспомнил, кто есть на самом деле, какое задание выполняет и что дело касается национальной безопасности. Иногда все бывает так сложно…

* * *

Он стоял у окна с зеркальным стеклом, по которому неутомимо стучал дождь.

– Я вот думаю, не наложат ли они в последний момент в штаны?

Виктор пожал плечами.

– Предложение исходило от них. Если бы они не рассказали, откуда бы я что-то узнал?

Ройвен состроил гримасу.

– Будем надеяться, что они все-таки приедут.

– У них свой интерес.

– Оба уже не молоды. Такое путешествие для них в новинку. Все незнакомое.

– Я сам за них отвечаю.

– Ты в них веришь?

– Да.

Окна его номера выходили на Дворец культуры, памятник сталинской эпохи. Ройвен облизал нижнюю губу.

– У нас все согласовано?

Виктор озадаченно посмотрел на него.

– Идти на попятную поздно. При всем уважении, шеф, отступать нельзя. Сделка есть сделка. Дело не только в нас и в тех двоих. Завязано много людей, и колесо уже закрутилось.

Ройвен изобразил улыбку и лишь тогда повернулся к Виктору.

– Ладно. Раз ты с ними договорился и раз уж ты в них уверен, так тому и быть. Сделаем все, как условились. Ты понимаешь, что я делаю это из-за прошлого?

– Да.

– Что нам известно об этих двоих?

– Мы знаем, что они выехали, и этого достаточно. – Виктор помолчал. – Хочу спросить тебя кое о чем.

Вайсберг выслушал. Вспомнил, что говорила бабушка. Вспомнил, как Иосиф Гольдман расхваливал своего телохранителя. Он даже принял предложенный совет. А потом схватил Виктора за руку, сжал ее сильными, как тиски, пальцами, и, понизив голос, сказал, что для Джонни Кэррика эта проверка станет последней.

* * *

Она распознала его сразу и вывела заключение: хорош. Во-первых, не пользовался этими дурацкими прозвищами, так что она не была для него Чарли, а он не был Дельтой. Объяснил легко, с улыбкой, так что она и сама усмехнулась.

Они остановились у двери. Он позвонил.

Обедая в кафе на Гарденбергерштрассе, Люк Дэвис смешно копировал Лоусона – делал заказ, не заглядывая в меню, выбирал вино с таким видом, будто никто, кроме него, в винах не разбирается. Впечатление испортил лишь английский акцент, с которым Люк изъяснялся на немецком. Сама Кэти сидела на том самом месте, где тридцать с лишним лет назад сидел сам Лоусон, и, глядя на Люка, думала, что с ним можно неплохо провести время, но не больше.

Он нажал на кнопку три раза. Три долгих звонка.

Потом они вернулись в тот же пансионат, из которого лишь недавно выписались, и Люк взял себе свою комнату, а ее записал в ту, что занимал Лоусон. Ближе к ночи они – по его настоянию – посидели в баре и немного выпили и поговорили. Она оттаяла и рассказала о своей работе. Оба впервые делились такого рода впечатлениями с посторонним, и Кэти решила, что это, наверно, из-за возраста. Поднявшись наверх, остановились у двери. Постояли, поулыбались друг другу. Потом он пожелал ей спокойной ночи, а она – того же ему. Ночь и впрямь оказалась спокойной. Кэти хорошо выспалась и открыла глаза только тогда, когда рядом хлопнула дверь. Единственное, о чем они не поговорили – потому что скучно и не смешно, – это о Ноябре. Сказать по правде, после того, как он сел в «ауди» и уехал, а Лоусон вдруг внес изменение в план, она как-то не вспоминала о Джонни Кэррике.

На звонок ответил голос – резкий, сухой, донесшийся из зарешеченного динамика.

И снова Люк показал себя с наилучшей стороны. Оказывается, он говорил не только на немецком, но и на русском. Причем, достаточно неплохо, чтобы не испугать старуху.

Он представился студентом, евреем. Кэти тоже была студенткой, но не еврейкой. Он изучает историю Холокоста, она – современную историю России. Фрау Вайсберг им порекомендовали как свидетельницу событий Второй мировой войны. Откуда у них адрес? Его дала им Эстер Гольдман, проживающая сейчас в Лондоне. Разве миссис Гольдман не предупредила? Жаль. Она говорила, что никто лучше не расскажет о страданиях и героической борьбе еврейского народа. За дверью послышался вздох. Звякнул ключ. Дверь открылась.

Когда они репетировали этот разговор, Кэти спросила:

– Откуда ты знаешь, что она пострадала во время войны?

– Женщина с ребенком в лесу. Фотография в кухне. Это партизаны. Ей не было еще и двадцати, а волосы уже седые. Понятно, что пострадала. Что еще?

– Она может позвонить Гольдману на мобильный. Проверить, приходил ли к ним кто-то.

– Звонить не станет – все звонки отслеживаются. Вопрос безопасности.

– Ладно, а если позвонит Эстер Гольдман?

– Тогда мы погорели. Но я практически уверен, что и в Лондон она звонить не станет.

Кэти состроила гримаску.

– Ладно, если что, отвечать тебе.

Лифт шел плавно и быстро.

– Не забудь старый прием с ванной. Тебе нужно увести ее. Главное – внуши, что ты безобидна.

Она и сама знала, что к чему, поскольку прошла соответствующую подготовку и закончила те же курсы, что и Джонни Кэррик. Опыт работы под прикрытием у нее уже был – внедрение в группу украинских и албанских проституток, работающих напротив станции Кингс-Кросс. Играя роль наживки, ей нужно было выявить сутенеров. Потом ее задействовали в еще трех операциях. Что делать, она знала, но против дополнительного инструктажа не возражала.

Чушь и бред. Вот что открывает двери.

Кэти умела улыбаться – мило, слегка наивно, трогательно, – и Люк Дэвис тоже был хорош. Их угостили чаем. Слабым и невкусным. Кэти улыбалась, Люк кивал, словно все, что говорилось, шло прямиком от Бога. Впрочем, задерживать их никто не собирался. Не прошло и пяти минут, как Анна Вайсберг заявила об этом ясно и недвусмысленно.

Кэти еще раньше заметила в поведении старухи признаки сильного волнения. Ответы ее становились все короче, пока не сократились до одного-единственного слова. Наконец хозяйка поднялась и направилась к двери. Тут Кэти и вступила. Нельзя ли воспользоваться туалетом? Пожалуйста. Прием срабатывал всегда. Ей показали. Она вошла. Не сразу отыскала выключатель. Прислушалась – шаркающие шаги удалились. Интересно, есть ли у нее какая-то другая одежда, кроме черной, или она постоянно носит траур? Кэти спустила воду и вышла в прихожую.

– Боюсь, миссис Гольдман ошиблась, направляя нас сюда, – сказал по-английски Люк. – Анна Вайсберг была в лагере и жила в лесу с партизанами. В лесу у нее родился ребенок. Ей не хочется об этом вспоминать. Говорит, нам лучше подождать ее внука.

– Скажи ей, Люк, что мы ей очень благодарны. Спасибо за чай и за то, что впустила нас в свой дом. Надеюсь, мы не очень ее потревожили.

Люк перевел.

Задерживаться еще они не могли. Кэти и так чувствовала себя неудобно. Хитрость помогает пробраться в чужой дом, но не поможет там остаться. Они вторглись в чужую жизнь, в чужое одиночество, ей показалось, что старуха уже жалеет, что впустила чужаков.

Дверь закрылась. В замке повернулся ключ. Лязгнул засов. Но они побывали в крепости и даже оставили там троянского коня.

– Что мы узнали?

– Трудно сказать. – Люк Дэвис пожал плечами. – Мы попали в дом крупного игрока, но меня смутила обстановка – обычная русская квартира. Никаких следов роскоши, богатства. Если речь идет о большой сделке, как утверждает Лоусон, то каков мотив? Скажу одно: она поседела в лесу, когда ей было двадцать.

– Разве эмоциональный стресс может стать причиной поседения?

– Думаю, что да, но точно не знаю.

– Значит, закончили?

– Да. Будем догонять наших.

Кэти кивнула и, достав телефон, набрала номер Лоусона. Доложить сейчас? Нет, можно позже. Она не стала хвалить напарника, расписывать его достоинства, изобретательность и ловкость – в конце концов у него было всего полминуты, чтобы поставить подслушивающее устройство. Ей показалось, что Лоусон в любом случае не запрыгает от радости. Лучше не терять время и поспешить в Варшаву.

Кэти села за руль, а Люк развернул карту.

* * *

Судя по указателю, до таможенного поста осталось два километра.

Почти до самого конца, прежде чем принять неизбежное и пристроиться к хвосту ползущей неторопливо очереди, они спорили, решая, не стоит ли взять вправо или влево и поискать объезд. В итоге сошлись на том, что иного варианта, кроме М13, нет. Расстелив на коленях карту, Моленков провел пальцем по линии границы и негромко выругался. Дорог не было, а вот речушек хватало, и форсировать их сейчас, когда они вышли из берегов, было бы безумием. Леса выглядели внушительно даже на карте.

Свои шансы они упустили раньше, когда не свернули ни на юг, к Климово, ни на север, к Сватску.

Поначалу вытянувшиеся на сотни метров машины двигались, пусть и медленно, но потом очередь замерла.

Моленкова бил кашель. Яшкин выглянул в окно. Стекла были подняты, но вонь отработанных газов все равно просачивалась внутрь. Маленький «полонез» оказался между тяжелыми грузовиками, беспрерывно выдыхавшими порции сизого тумана. Во рту пересохло, першило в горле.

Есть ли у белорусских пограничников современные детекторы для сканирования пересекающих территорию страны автомобилей? Есть ли у них приборы, фиксирующие радиоактивное излучение? Яшкин полагал, что нет, а Моленков просто не знал. Взвесив «за» и «против», решили рискнуть: Беларусь – отсталая страна, ее экономика застряла на уровне начала прошлого века, а раз так, то никаких устройств для обнаружения плутония в защищенной боеголовке у них нет.

И еще одно обстоятельство не давало Яшкину покоя. Наверное, если бы они проскочили к таможенному пункту с ходу, он не придал бы ему значения, но чем дольше тянулось ожидание, тем сильнее одолевало его беспокойство. В армии это называлось «человеческим фактором». Напыщенный, раздувающийся от сознания собственной важности служака не только проверит документы, но и обязательно пожелает обыскать машину. Яшкин понимал, что ничего такого может и не случиться, что он сам себя пугает, но тревога разрасталась.

Подав машину на несколько метров вперед и глядя перед собой на мерцающие впереди задние огни и плывущие мимо ветрового стекла облачка выхлопов, он поделился своим беспокойством с Моленковым.