Текст книги "Бомба из прошлого"

Автор книги: Джеральд Сеймур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

Она не отличалась высоким ростом, была молода и скорее всего не отвечала каким-то его стереотипным представлениям – ее это только бодрило. Подойдя ближе, она увидела худощавое, с заостренными чертами лицо и щетину, успевшую отрасти после небрежного утреннего бритья.

– Мистер Лоусон? Вы ведь мистер Лоусон, не так ли?

Он машинально взглянул на часы.

Она протянула руку. Поздоровались.

– Хочу сказать вам, мистер Лоусон, что мне нравится мокнуть под дождем, нравится, когда ноги превращаются в ледышки, а ветер путает волосы. Мне вообще по душе такие встречи, al fresco.Так что пока я еще здесь и пока меня не сдуло с моста и не унесло куда-нибудь, давайте перейдем к нашему делу.

Так и поступили. Спустились по ступенькам к мокрой скамеечке.

В пластмассовом пакете лежало досье и подборки материалов с фотографиями, которые кто-то предусмотрительно заламинировал. Биографии лежали в папке.

– Сначала коротко о каждом, хорошо? – сказала она.

Лоусон кивнул. Ей определенно это нравилось – конспирация, обстановка, игра в шпионов.

– Итак, верхушка – Иосиф Гольдман. Русский, родился в Перми. Уголовное прошлое. Специалист по отмыванию денег. Связан с Ройвеном Вайсбергом, крупным мафиозо, проживающим сейчас в Берлине. Здесь это все есть. Дальше…

Он слушал ее, не прерывая. Слушал, как ей казалось, внимательно, но при этом взгляд его то скользил по реке с тянущимися по ней буксирами и баржами, то останавливался на здании правительства.

На башне пробили часы.

Потом она показала фотографии Эстер Гольдман, возвращающуюся из магазина и нагруженную пакетами, и детей с ученическими ранцами. Лоусон ничего еще не сказал и ни о чем не спросил. Другие уже наверняка засыпали бы ее вопросами; все хотели бы показать свою проницательность и напомнить, кто здесь главный. Весь интерес Лоусона проявлялся в том, что у него едва заметно подрагивали губы. Очередь дошла до фотографий телохранителей и экономки, лицо которой вышло немного смазанным.

– А вот это Саймон Роулингс. – Она стряхнула дождевые капли с фотографии мужчины в приличном костюме и с по-военному короткой стрижкой. – Бывший сержант, бывший десантник. Водитель и охранник. Ничего криминального за ним не числится, ни в чем особенном не замешан. Награжден военной медалью за Ирак. Абсолютно честен. Пользуется полным доверием работодателей. Судя по тому, что я читала, парень идет по жизни под девизом «ничего не вижу, ничего не слышу». Работает на Гольдмана, но в его делах не участвует. Все указывает на то, что неприятности ему не нужны и с криминалом он никак не связан. Из тех, кого называют служаками. Есть еще один.

Она закурила. У них на службе курение было под запретом – там правили настоящие табачные фашисты, – но раз уж ее вынудили сидеть на холоде, да еще и под дождем, то разве не имеет она права хотя бы получить удовольствие от сигареты? Дымок достиг его носа, но никакой неприязненной реакции не последовало – он не стал ни поджимать губу, ни хмуриться раздраженно. Не такой уж и зануда. Она положила на колени последнюю фотографию, и на нее тут же упал комочек мокрого пепла.

А вот этот уже интересен по-настоящему. Джонатан Кэррик, тридцать шесть лет – предположительно. Числится у Гольдмана младшим охранником. Возит хозяйку по магазинам и выставкам, детей в школу, в общем, парень на побегушках. Тоже бывший десантник, служил в Ираке, получил ранение и демобилизован по увечью. Но не все так просто. Скажем так, мистер Лоусон, Кэррик не тот, кем кажется. По документам он профессиональный телохранитель, но наши компьютеры показывают, что информация по выданным это имя страховым свидетельствам и водительскому удостоверению, а также его воинской службе была стерта и изменена три месяца назад. Обычная практика в отношении полицейских, работающих под прикрытием. Вы можете затребовать сведения у 10-го директората – мол, интересы национальной безопасности и все такое, – потому что, как мне представляется, он оттуда. Понимаете?

– Понимаю, – негромко проворчал Лоусон.

– Получается, что Гольдман замешан во что-то крупное. И раз уж они пошли на то, чтобы внедрить в его окружение своего агента, значит, ситуация там серьезная. Вот только положение Кэррика в доме далеко не самое выгодное – он где-то внизу. Пожалуй, у меня все. Что-то пригодится?

– Возможно.

Она передала ему папку. Поднялась. Он поблагодарил ее, сдержанно, чинно, но она почувствовала неловкость, как будто и такое выражение благодарности было для него чем-то непривычным, незнакомым.

Ощутив прилив смелости, вынесший ее едва ли не на грань безрассудства, она спросила:

– Так что вы думаете? По-вашему, затевается что-то серьезное? Опасность действительно велика?

– Возможно.

– И как бы вы, мистер Лоусон, оценили ее по десятибалльной шкале?

Он посмотрел на нее пристально. В тусклом свете фонаря, пытающегося рассеять вечернюю хмарь, блеснули глубоко посаженные глаза. Он помолчал, обдумывая вопрос, и ей показалось, что эти странные глаза завораживают, гипнотизируют. Голос, когда он заговорил, прозвучал иначе – скрипуче, строже.

– Вас это не касается и в ближайшее время касаться не будет. Подготовились хорошо. Адекватно. По десятибалльной шкале? От одиннадцати до тринадцати. Доброй ночи.

Она снова прошла по мосту, дрожа от холода и ветра, думая о Джонатане Кэррике, агенте под прикрытием, и о том, что теперь его ожидает.

* * *

Вернувшись в кабинет, Кристофер Лоусон просмотрел полученные документы. Ситуация требовала неотложных действий, и он сделал то, что подсказала интуиция. На папке значился номер телефона, и он снял трубку. Ему ответили, что человека, за которым закреплен этот номер, сейчас нет. Можно ли позвонить ему домой? Можно. Голос в трубке прозвучал твердо, решительно, с шотландским акцентом. Лоусон вытащил из стопки соответствующую голосу фотографию и положил перед собой. Ключ, пожалуй, найден, а ключи ведь для того и существуют, чтобы открывать ими двери. Он всегда следовал за чутьем, потому что этому его учил Клипер Рид.

– Мне нужен список внештатников.

– Особые требования? – уточнила Люси.

– Даже не знаю. Общие навыки, сообразительный – посмотрите, кто у нас есть. Назначьте встречу в «Принце Альберте», в дальнем баре, через полчаса.

– Будет сделано.

Он поднялся из-за стола, подошел к сейфу, набрал цифровую комбинацию. На четырех полках стояли картонные коробки из-под обуви, забитые оборудованием, считавшимся стандартным набором времен «холодной» войны, тех времен, когда он только постигал премудрости профессии под руководством Клипера Рида: ручки-пистолеты, пузырьки с невидимыми чернилами, полые папье-маше, служившие контейнерами для микрофильмов, миниатюрные фотоаппараты «минокса» и прочие вещицы – осколки ушедшей жизни, ценимые теперь лишь очень немногими. Перебрав пузырьки с таблетками, на каждом из которых имелся соответствующий ярлычок, он взял один и закрыл сейф.

Почему-то снова вспомнилась та девушка на мосту. Офицер по связи. Удивительно. Милая и, как ни странно, толковая. А еще… Люси, никогда не повышавшая голос, сообщила из приемной, что агент будет ждать через двадцать восемь минут в дальнем баре «Принца Альберта».

* * *

В дверь позвонили. Человек, державший палец на кнопке, был фрилансером, сотрудничавшим с Секретной службой на непостоянной основе и получавшим пятьдесят фунтов за час плюс накладные расходы. Работа сваливалась нечасто и обычно бывала либо слишком обыденной, либо чересчур грязной, чтобы поручать ее штатному сотруднику. Немало таких агентов были готовы в любой момент принять звонок, явиться в назначенное место и, выполнив поручение, получить деньги, которых вполне хватало на сносное существование.

В ответ на звонок дверь открыла женщина в домашнем халате, державшая на руках плачущего ребенка.

– Да?

– Извините за беспокойство. Память – что решето. Мы с Саймоном договорились встретиться, но где именно я уже не помню. Он дома?

– Вы из его команды? Я про дартс…

Именно за быстроту реакции и способность мгновенно вписываться в любую ситуацию ему и платили пятьдесят фунтов в час – наличными, без всякой бумажной волокиты.

– Так и есть, в команде… пока они там с дротиков на копья не перешли.

– Саймон уже ушел. – Женщина прижала ребенка к груди. Плач прекратился. «Когда-то была ничего», – подумал агент.

– Вот видите, у меня уже из головы вылетело. Иногда собственную фамилию забываю. Где сегодня игра?

– В клубе на Боллз-Понд-роуд, по правой стороне, перед мини-маркетом. Перейдете на Эссекс-роуд, пройдете по Энглфилд-роуд, повернете налево, на Бовуар – только не пропустите – и увидите. У Саймона зеленый «гольф».

– Огромное спасибо. Вы очень мне помогли.

Агент улыбнулся на прощание. Ребенок снова заплакал.

* * *

Он еще раз посмотрел на фотографию, чтобы получше запомнить лицо. Дверь распахнулась, и изнутри ударила волна шума – музыка, громкие голоса, смех.

– Давай, Саймон, ты следующий! – крикнул кто-то. – Дабл-топ, десятка и пятерка, и мы победили.

– Твой стакан на столе, – добавил второй голос.

Саймон Роулингс, бывший сержант-десантник, а ныне телохранитель русского мафиозо и член команды по дартсу, бросил взгляд в сторону и, отыскав свой стакан среди других, полных и пустых, шагнул к линии перед ярко освещенной доской. Дротики лежали перед ним. За спиной толпились игроки – свои и чужие. Первый дротик попал именно туда, куда Саймон и целил – в десятку. Свои восторженно взвыли, противники испустили стон разочарования. Он приготовился бросать второй, и никто даже не обратил внимания на подошедшего к подносу незнакомца. Никто не заметил появившейся из кармана бутылочки спирта, содержимое которой мгновенно оказалось в стакане с «кока-колой».

Саймон Роулингс попал в десятку и восторженно вскинул руку. Теперь все его внимание сосредоточилось на секторе пять… Никто не увидел, как незнакомец выскользнул из бара, и не услышал, как закрылась дверь.

* * *

Вечер был тихий, как всегда. Кэррик сидел один в дежурной комнате. Виктор и Григорий ушли с Боссом и его женой. Домработница помыла посуду, прибралась и расставила тарелки в кухне, после чего поднялась на площадку у детской и устроилась в большом уютном кресле. Там ей предстояло провести весь вечер.

Тишина ему не нравилась. Тишина ведет к самоуспокоенности, а в такой работе самоуспокоенность почти наверняка смерть.

Джонни Кэррик уже прочитал газету и разгадал два кроссворда. Телевизор был выключен.

Жизнь его состояла из двух половинок, которые то складывались, то расходились, и он мог бы с полным правом сказать, что испытал на себе всю тяжесть обмана. Одна из этих половинок была его фактической биографией, другая – легендой. В тот вечер, сидя перед мониторами, он думал о настоящей своей жизни, о детстве.

В свидетельстве о рождении значились имя матери, Агнесс Кэррик, и адрес ее родителей, Дэвида и Мэгги Кэррик, школьных учителей. Та графа, где должно было стоять имя отца, пустовала. Свидетельство было подлинное, и в него при желании мог заглянуть каждый – бандит, частный детектив или русский мафиозо, – кто пожелал бы проверить его данные.

Мониторы показывали несколько картинок – переднее крыльцо, задний сад, заднюю подвальную дверь, лестничную площадку у детской. Из всех камер наблюдения поворачивалась только одна, та, что стояла над передним крыльцом. Если и была на свете работа скучнее, чем смотреть вечером на мониторы, то Кэррик о таковой пока еще не знал.

По указанному в свидетельстве о рождении адресу желающий мог бы обнаружить домик в деревне Кингстон, окна которого выходили на устье реки Спрей. Сюда приходил нереститься шотландский лосось, и с рекой же были связаны самые яркие детские воспоминания: весной на Кейрнгормском хребте таяли снега, и бурный поток, неся с собой громадные камни, устремлялся к серому Северному морю. Впечатляющее зрелище для мальчишки. В прочих отношениях жизнь приятными сюрпризами не баловала. Джонни узнал, что мать его в двадцать лет отправилась искать счастья в Лондон, завела там роман с женатым мужчиной и через какое-то время вернулась в родительский дом уже с ребенком. Потом она нашла работу на фабрике в Мосстодлохе. Мальчику пришлось нелегко. Бабушка и дедушка искали опору в церкви, куда ходили каждое воскресенье. Они и старались любить внука-бастарда, но любовь эта давалась им с трудом. Тогда же Джонни узнал библейское значение своего имени. Сохранилась в памяти и такая картина: старик сжимает его запястья и горячо шепчет в лицо: «Скорблю о тебе, брат мой Ионафан; ты был очень дорог для меня; любовь твоя была для меня превыше любви женской».Деда звали Дэвидом, и мальчишке казалось, что они и впрямь братья, и что старший постоянно присматривает за ним, не спускает с него глаз. Порой от такого неослабного внимания делалось душно; хотелось убежать на берег реки, сесть на камень и наблюдать за тюленями и выдрами, не чувствуя на себе тяжелого взгляда деда. Реальное детство стало частью легенды. Джонни окончил школу в городе Элджин. Ранним июньским утром он сел в автобус и уже через несколько часов переступил порог призывного пункта в Инвернессе, где попросил зачислить его в парашютно-десантный полк. К такому выбору юношу подтолкнул дед – Дэвид Кэррик ужасно боялся высоты.

Зазвонил телефон.

Он резко выпрямился. Глаза метнулись сначала к мониторам, потом к телефону, стоявшему сбоку на полке и подключенному к отдельной линии. Телефоны, которыми пользовалась семья, в подвале не звонили. Кроме него, в дежурке никого не было, и он снял трубку. Звонили из другого мира, мира легенды.

Джонни коротко представился.

– Боже, это ты, сержант? Ты?

Голос принадлежал Саймону Роулингсу, но звучал непривычно – хрипло, напряженно, через силу.

– Что случилось?

– Чертова жизнь придавила, вот что случилось. Самому не верится. Разрешили сделать один звонок, и я звоню тебе. Был в клубе, играл в дартс. Ты меня знаешь, я не принимаю. После игры сажусь в машину, отъезжаю. Через сотню ярдов, я и повернуть не успел, останавливают. Проверяют на алкоголь – результат положительный. Если бы не это, ни за что бы не поверил. Объясняю, что, должно быть, кто-то чего-то подлил, а полицейский в ответ, мол, все так говорят. Я говорю, у вас что-то с прибором не так. Сержант отвечает, нет, с прибором все в порядке. В общем, ночь проведу здесь, так уж заведено. Хуже всего то, что теперь меня лишат прав на двенадцать месяцев. Я им объясняю, мол, ребята, без прав мне хоть в петлю лезь – разводят руками. Так что расскажи Боссу. Когда увидимся, не знаю, потому что Босс будет рвать и метать. Если…

Из трубки полетели короткие гудки.

ГЛАВА 3
9 апреля 2008

Виктор рассказал все Боссу.

– Нет, это невозможно, – покачала головой Эстер. – Такого не может быть.

Они лишь недавно вернулись с приема, и Виктор уже успел побывать в дежурке. Вечер прошел хорошо. Новая жизнь в Лондоне вообще складывалась для Иосифа Гольдмана успешно, его повсюду принимали, ему повсюду были рады. Он купил какую-то картину, переплатив за нее едва ли не вдвое, но зато, когда молоток упал в третий раз, получил богатую порцию аплодисментов. Многие поздравляли его, благодарили за щедрость; организаторы благотворительного фонда для страдающих от лейкемии, рака щитовидной железы и почечной недостаточности детей Чернобыля один за другим подходили, чтобы пожать ему руку; Эстер сияла от удовольствия. Потом вернулись домой. Дверь открыл Джонни. Выглядел он не лучшим образом, но Иосиф Гольдман ничего такого не заметил. Григорий с Виктором спустились в дежурку выпить кофе. Эстер, присев на подлокотник кресла, массировала мужу шею, когда Виктор вернулся с неприятной новостью.

– Не могу поверить, что Саймон сделал это. Невероятно.

О «невозможном» Виктор рассказал спокойным, лишенным каких-либо эмоций голосом. Коротко, четко – только факты. Ничто в словах Виктора не отражало его личного отношения к случившемуся. Вне контроля остались только глаза, в которых, не особенно таясь, застыло презрение к иностранцу, допущенному так близко к семье. Виктор не был человеком Гольдмана. Когда-то эти двое, Виктор и Михаил, работали в аппарате Комитета государственной безопасности в Перми и занимались политическими диссидентами. Потом они перешли в другой отдел и, уже работая с уголовной полицией и предлагая бизнесменам защиту от бандитов во время массовой распродажи государственной собственности, поняли, что оказались по другую сторону баррикад. Они ушли из КГБ, перебрались через баррикады – переступая, когда требовалось, через канавы, – и предложили свои услуги Ройвену Вайсбергу. Они придали бизнесу некий оттенок респектабельности, принесли с собой глубокое знание практической работы и разветвленную сеть контактов. Они остались вместе и тогда, когда Ройвен, устав от Перми, переехал со своим финансовым советником в Москву, но расстались, когда Гольдман перенес свой офис в Лондон, а Вайсберг обосновался в Берлине. В глубине души Гольдман знал – и эта уверенность оставалась непоколебимой, – что Виктор служит в первую очередь Вайсбергу, а уж потом ему. Ройвен жил в Берлине просто и скромно и иностранцев на работу не брал. Иосиф так жить не хотел и не мог.

– Не верю. – Эстер даже хлопнула себя раздраженно по колену. – Саймон не пьет. Это же смешно.

Что делать? Стоит ли придавать случившемуся значение? Так или иначе, нужно было принимать решение. Виктор вернулся из России с заманчивым предложением. Иосиф Гольдман рассмотрел его и передал Ройвену Вайсбергу. Лично он отверг бы такое предложение сходу, не раздумывая, но решение зависело не от него. Он до сих пор помнил, как удивился, когда ему сказали, что сделка получила одобрение, что товар выставлен на продажу и что уже есть договоренность о доставке. Проворачивать операции такого масштаба ему еще не приходилось, но и возражать Вайсбергу смелости не хватило. И вот теперь, когда дело шло к завершению, его доверенный водитель-британец оказался в камере полицейского участка по обвинению в пьянстве за рулем.

– Нужно что-то делать. Пригласить адвоката. Как-то вытащить Саймона. – Эстер развела руками, включив в этот широкий жест и мебель, и предметы искусства, и ковры, и шторы. – И зачем все это, если ты ничего не можешь предпринять?

В его глазах Эстер была прекрасна. Ею восхищались в любой компании, мужчины смотрели на нее с вожделением, она удовлетворяла его в постели и почти ничего не просила. Когда Эстер поднимала руки или откидывала голову, брильянты в кольцах, браслетах и ожерельях вспыхивали десятками огоньков. Он ни в чем ей не отказывал.

Иосиф Гольдман нахмурился. В Москве или Перми проблема решалась бы одним телефонным звонком милицейскому начальству. Но здесь был Лондон, и имя Ройвена Вайсберга здесь ничего не значило. Связаться с патроном незамедлительно, прямо сейчас, он не мог. Все удовольствие от прекрасно проведенного вечера испарилось из-за того, что чертов шофер напился и попал в полицию, а жена бросила вызов, поставив под сомнение его способности.

– Так ты будешь что-то делать?

Он поднялся, отодвинул ее, прошел к столику с телефоном, поднял трубку и набрал внутренний номер. Ощущение беспокойства, не покидавшее его последние дни – он постоянно видел перед собой одну и ту картину с двумя спешащими к месту обмена мужчинами, дожидающимся их покупателем и консультантом, приглашенным для проверки подлинности товара, – достигло той степени, когда хотелось лишь добраться до постели, уснуть и забыться. Услышав ответ, он попросил Виктора прислать наверх Джонни Кэррика. Ему нравился Саймон. Он даже доверял ему до определенной степени; в присутствии водителя в машине никогда не говорили о делах. Саймону очень хорошо платили, и Гольдман считал, что благодарность англичанина должна выражаться в самодисциплине.

Он медленно положил трубку. Может быть, Виктор прав? Может быть, в доме действительно не должно быть иностранцев? Но ведь без них никуда не денешься.

В дверь постучали.

– Войдите.

* * *

Сесть вошедшему не предложили, так что пришлось стоять. За спиной он чувствовал присутствие Виктора.

Иосиф Гольдман прошелся по комнате.

– Что я могу сделать, Джонни? Я вообще могу что-то сделать?

Кэррик подумал о человеке, вытащившем его из покореженного «лендровера», наложившем ему на ногу шину, без которой он наверно остался бы калекой, остававшемся с ним и травившем анекдоты до прилета вертолета. Он подумал о том, кто навестил его в полевом госпитале перед возвращением домой.

– Откровенно говоря, сэр, думаю, что ничего. Даже если вы пошлете туда самого лучшего адвоката, то всего лишь привлечете к себе внимание.

Он вспомнил их как бы случайную встречу. Служба наружного наблюдения установила бар, где бывал Роулингс – так надежнее, чем на улице, – и он пришел туда, заметил играющего в дартс сержанта, дождался удобного момента, а потом разыграл притворное удивление – как же тесен мир!

Эстер Гольдман выпрямилась в кресле.

– Мы должны сделать все, что только возможно в такой ситуации. Что возможно?

Он подошел тогда к стойке, спросил, обернувшись, что взять, и услышал ответ: «кока-колу», лед и лимон, как обычно. Сам взял лайм с содовой, соврал, будто завязал с выпивкой и нисколько не жалеет. Потом, перекрикивая шум, задал банальный вопрос: чем занимаешься?

– Ничего, мэм. Пусть все идет своим чередом. Простите, если для вас это прозвучит жестоко, сэр, но он сам попал в неприятное положение и сам должен из него выпутаться. Что бы вы ни делали, из камеры Саймона вам сегодня не вытащить.

Сколько лжи наговорил он тогда в пабе! О себе. О службе. Он ведь мог бы остаться в армии. Не в парашютно-десантном полку, но в тыловых службах, в связи или разведке. Его такой вариант не устроил. Дальше начиналась легенда. Он обратился в охранную фирму – бывших десантников там принимали с распростертыми объятиями. Подготовленная в 10-м директорате легенда вполне могла бы выдержать проверку: он мог назвать адрес конторы в Лидсе, где всем заправляли парень и две девушки и где могли подтвердить легенды не менее полудюжины работающих под прикрытием агентов. Ложь лилась до тех пор, пока Саймона Роулингса не позвали в игру.

Иосиф Гольдман резко повернулся.

– Чем это грозит Саймону?

Кэррик видел – Босс обеспокоен и раздражен. Согласно легенде, он окончил курсы телохранителей (это можно было проверить) и выполнял задания по сопровождению старлеток и миллионеров (это тоже можно было проверить). На самом же деле Джонни Кэррик ушел из армии по медицинским показаниям. На собеседовании в полиции Эйвона ему посчастливилось попасть к бывшему морскому офицеру, который заметил, что Джонни Кэррик и после ранения находится в лучшей форме, чем другие соискатели. Потом был испытательный срок длиной в полгода, после чего его перевели в Брайдуэлл, где он оказался самым старшим из новичков и где понял, что ему жутко недостает риска и ощущения опасности.

Все произошло случайно. Службе безопасности коронного суда потребовалось срочное усиление для охраны агента под прикрытием, показания которого могли утопить целый наркосиндикат. Полицейские расположились по всему зданию суда, на каждой площадке, в каждой кабине лифта, у каждой двери. Кэррик слышал кое-какие разговоры: агент с риском для жизни проник в банду, вышел на весьма серьезных людей и добыл ценнейшую информацию, но теперь охотились уже на него. Кэррик обратился к офицеру, поддержавшему его кандидатуру на собеседовании. Тот отговаривать не стал: «А почему бы и нет? Терять тебе нечего – в худшем случае откажут. Мой совет – попробуй». Суд еще продолжался, а Джонни уже подал заявление в отдел по тяжким преступлениям.

– Рискну предположить, сэр, хотя я с полицией и судом дел и не имел, что Саймона отпустят, а потом вызовут в суд. Скорее всего его признают виновным и отнимут водительские права на год-полтора.

– Точно? – спросила жена Босса.

– Да, мэм. В самом крайнем случае, при исключительных обстоятельствах, могут оправдать или ограничиться штрафом без лишения прав.

– Ты мне нравишься, Джонни.

– Спасибо, сэр.

– Ты хорошо справляешься с работой и детям тоже нравишься.

– Спасибо, мэм.

Иосиф Гольдман бросил взгляд на жену, и та едва заметно кивнула в ответ. Босс поднял голову и посмотрел мимо Джонни, на стоявшего у него за спиной Виктора. Легкая заминка… неуверенность… В эту долю секунды Кэррик успел подумать о Саймоне Роулингсе, человеке, который спас ему жизнь и, возможно, ногу, который никогда не брал в рот спиртного и которого он, Кэррик, только что предал. Гольдман снова перевел глаза на него.

– Ты займешь его место, Джонни.

– Вы очень добры, сэр. Спасибо. Только вот в чем дело, сэр. Завтра вечером мне нужно быть в одном месте. Семейная проблема, сэр, и очень важная для меня. Буду признателен, если позволите. Я договаривался с Саймоном. Еще раз спасибо, сэр. И вам спасибо, мэм. Спокойной ночи.

Он повернулся к двери. Виктор не спускал с него глаз, но Кэррик даже не посмотрел на него. Одна дверь захлопнулась, но зато теперь перед ним открылась другая, та, на которую он и не рассчитывал. Вот только подниматься по лестнице – дело трудное. Нужно заботиться о сохранении легенды и всегда быть готовым к новой проверке.

* * *

Он наклонился и аккуратно стер грязь с ботинок. Потом взял старую газету и старательно протер кожу. Будь рядом речка или озерцо, он бы вымыл обувь, но воды не было. Он не боялся испачкать салон машины, но не хотел выслушивать укоризненные слова бабушки, которая не дала бы спуску, если бы внук притащил грязь домой. Лишь убедившись, что ботинки вытерты начисто и грязи не оставят, Ройвен Вайсберг выбросил бумажку, обулся, завязал свободно шнурки и открыл дверцу.

Он никогда не садился сзади, если машину вел Михаил и с ними никого больше не было. В зависимости от настроения ехали либо молча, либо с разговорами. Иногда Ройвен рассказывал Михаилу о своих планах и предлагал дать им оценку, иногда совершенно его игнорировал. Бывший комитетчик не смел и рта открыть без разрешения, не говоря уж о том, чтобы как-то комментировать решения и действия Босса. Между ними были две разницы. Ройвену Вайсбергу не платил никто – он платил Михаилу. Ройвен Вайсберг был евреем – Михаил евреем не был. И все же самым близким человеком – за исключением бабушки, – Вайсберг считал своего телохранителя. Ему шел сороковой год, и он мог предоставить «крышу» кому угодно: бизнесмену, политику, нефтяному магнату, но и сам при этом нуждался в надежном прикрытии. Михаил постоянно носил на поясе пистолет «Макаров» и ППК в «бардачке». Его верность хозяину подверглась испытанию и с честью это испытание выдержала.

На дорогу уходило около шести часов. Ройвен Вайсберг знал, что в город они вернутся на рассвете, когда солнце еще не поднимется над горизонтом, а вот бабушка уже поднимется и будет его ждать.

Маршрут уводил их сначала на юг, к Хелму, затем к Люблину и дальше, уже по автостраде, к Варшаве и Познани. От Познани самая лучшая в Польше дорога идет к германской границе. Ранним утром таможенники и пограничники еще дремлют в своих будках, так что проблем не возникнет. А там еще час пути, и он уже дома, где его встретит бабушка.

Ройвен Вайсберг платил многим – курьерам, водителям, киллерам, – но никого не подпускал к себе так же близко, как Михаила, который спал в соседней комнате, всегда имел при себе оружие и мог распознать опасность. Эта способность подвела его только один раз, а спасала в десятках случаев. Михаилу даже дозволялась минимальная фамильярность, которую Вайсберг не позволил бы и Иосифу Гольдбергу, талант которого заключался в умении манипулировать деньгами.

Машина выехала с пустой парковки. Свет фар скользнул по деревьям, за которыми скрывался ветхий деревянный домик с запертым в нем голодным псом. Хозяин же дома остался незамеченным.

– Не веришь, что я отыщу могилу?

Михаил добавил газу. Спорить на требовавшей внимания лесной дороге ему, похоже, не хотелось.

– Если хочешь найти, то рано или поздно найдешь. Я тебя понимаю.

Пролетавшая низко над дорогой сова попала в лучи фар и метнулась в лес. Он обещал бабушке, что найдет могилу, а ее срок на земле истекал.

– Когда вернемся… Сколько у нас дней?

– Пять.

– Тогда поищу еще. – Он легонько потрепал Михаила по руке. – Мне это нужно.

Ройвен Вайсберг закрыл глаза, чтобы не видеть пролетавшие за стеклом ели и березы. В голове у него снова зазвучал глухой голос, рассказывавший о том, что случилось с евреями в этом лесу.

* * *

Теперь я знаю все. Мне повезло пребывать в невинности целую неделю.

Я в лагере № 1. Сплю на верхнем из трех ярусов в женском бараке. Я там младшая, уже не девочка, но еще не женщина. Первые ночи я все время плакала, и другие женщины ругались, говорили, что я мешаю им спать. Мне так хотелось быть с папой и мамой, со всеми нашими. Когда меня спрашивали, почему я плачу, я отвечала, что хочу быть со своей семьей, что боюсь, как бы их не отправили на восток, на новое поселение. Одни женщины ругались, другие посмеивались надо мной, но только через неделю кто-то рассказал мне правду.

В первую неделю я не выходила из лагеря № 1 и из всего мира видела только небо над головой. Видела облака и тучи, видела дождь, а потом два дня лишь солнце. В лагере № 1 находились и мужчины, но нам запрещалось разговаривать с ними, а по дорожке между мужской и женской зоной прохаживались патрули из украинцев под командованием немецкого офицера. На третий день немецкий офицер застрелил кого-то из мужчин. Это случилось рано утром, когда заключенных построили на перекличку. Тот мужчина болел. Его пытались поддержать, но он не устоял на ногах, упал на землю прямо перед офицером, и его вырвало прямо на сапоги. Офицер убрал ногу из-под головы несчастного, достал из кобуры пистолет, взвел курок, прицелился и выстрелил. Пуля попала в голову, и к рвоте на сапоге добавилась кровь. Убитый так и пролежал всю перекличку, и только когда все отправились на работу, тело унесли. Я не верила глазам, но к лагерным воротам его тащили те же люди, что пытались помочь несчастному. Они взяли его за ноги и тащили так же, как какой-нибудь мешок с мусором.

В тот же день я видела в окно мастерской, где работала, как какой-то человек принес в лагерь сапоги. Он отмывал, наверно, целый час, потом плюнул на них и протер напоследок собственной рубахой.

Большинство заключенных работали на территории лагеря № 1, но некоторых выводили за его пределы – рубить лес. Некоторых из женщин забирали в офицерский поселок – убирать и мыть посуду. В швейных мастерских шили немецкую форму, а в обувной делали кожаные седла. Работы хватало и для механиков, и для плотников.