Текст книги "Бомба из прошлого"

Автор книги: Джеральд Сеймур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)

Пора с этим кончать. Лоусон вышел из салона, зная, что Дэвис последует за ним. Сделав несколько шагов в направлении Королевского дворца – весьма неплохо, кстати, отреставрированного, – он услышал, как за спиной хлопнула дверца.

– Можно вас на минутку, мистер Лоусон?

– Если что-то важное, время найдется всегда.

Дэвис встал перед, заслонив собой вид на дворец, бывший некогда домом короля Станислава-Августа. Неподалеку высилась конная статуя короля Сигизмунда III. Лоусон был здесь с Клипером Ридом.

– Мистер Лоусон, я хочу выразить протест и несогласие с вашими методами.

– Вот как? Интересно.

Когда-то, лет тридцать с хвостиком, он стоял здесь с Клипером, ныне торговцем запчастями к тракторам. Был июльский вечер, и собравшаяся толпа не спускала глаз с циферблата часов на башне Сигизмунда.

– Я видел его! – взорвался Дэвис. – Он прошел совсем близко от меня. На него жалко смотреть. Я видел его лицо. Парень раздавлен. Даже если он выживет, его ждет серьезный посттравматический стресс. Он просто в нокауте.

– Неужели?

Часы на башне Сигизмунда остановились в тот момент, когда первая бомба, сброшенная самолетом «люфтваффе» в ответ на восстание 1944-го, попала в башню и сломала механизм. Собравшиеся в тот вечер на площади ждали, когда часы снова заработают, и стрелки наконец пойдут. Они оба пребывали тогда в отличном настроении, потому что провели удачную встречу, установили контакт с инженером с Центрального телеграфа. Инженер согласился сотрудничать в обмен на королевский шиллинг и президентский серебряный доллар.

– Вы бросили его, предоставили самому себе. Это позорно и бесчестно. Вы, конечно, со мной не согласитесь. Он ведь для вас всего лишь жертвенный барашек, а вы, изображая из себя Бога, играете его жизнью. Вам ведь наплевать на него, верно?

– Ничего другого, кроме банальностей, я от вас и не ожидал, а теперь убедился, что мои ожидания редко расходятся с действительностью.

– То, как вы ведете это дело… это непрофессионально. Мы даже не пользуемся помощью местных, хотя наши возможности ограниченны. Наверно, в вашем извращенном сознании польская контрразведка остается пристанищем тайных коммунистов, тех, кого вы помните по добрым старым временам. Я знаю, что говорю, потому что когда служил в Литве, наш резидент…

– Вы были скучны, когда начинали, а теперь просто занудны.

– Вам ведь на всех наплевать, да? Вы не способны понять, что такое приличия, достоинство и гуманность.

Мысленно Лоусон вернулся в 1984-й. К тому времени Клипер Рид уже вернулся в Штаты, а он еще раз приехал в Польшу, прошел с экскурсией по дворцу, заглянул в апартаменты короля Станислава Августа, в зал Каналетто, в часовню, где стояла урна с сердцем Костюшко, вождя национального восстания восемнадцатого века. Он побывал в кабинете, где ночевал Наполеон по пути в Москву, и в танцевальном зале, где ему представили самых достойных дам страны, чтобы он мог поскорее выбрать любовницу.

Между тем Дэвис не унимался.

– Но на этот раз вы так просто не отделаетесь. Можете не сомневаться. Я сделаю все, чтобы вас вызвали на заседание комитета по этике, высекли и выставили за дверь. Вы не просто старомодны. Вы не просто пережиток, динозавр. Вы, мистерЛоусон, человек необычайно себялюбивый. Возомнив себя Богом, вы играете людьми и считаете это позволительным. Вам нет до них никакого дела.

Он ощутил знакомую усталость. В глазах стало расплываться, дворец как будто поплыл.

– Вы ничего не знаете. Вы – мальчишка, молокосос. Вам стоило бы заняться бумажной работой. Ступайте. Убирайтесь.

– Вы не думаете об агенте, и я добьюсь, чтобы вас отстранили. Такие, как вы, потеряв человека по небрежности и нерасторопности, только махнут рукой и скажут: «Ладно, идем-ка выпьем пива». Вам, с вашей черствостью и бессердечием, нет места в нынешнем мире.

Его негромко окликнули.

Лоусон обернулся и увидел высунувшегося из микроавтобуса Стрелка, который указывал в сторону ступенек, спускающихся от площади к Висле. Он не знал и не мог знать, что случилось – защелкнулся ли капкан или их человек прошел проверку. Ждать оставалось недолго. Прожитые годы навалились вдруг на спину. Лоусон повернулся и направился к невысокой стене над длинным спуском.

* * *

Кэррик стоял в тени, там, куда его привели. Рядом стоял Виктор. Фонари здесь стояли далеко один от другого, и их свет не рассеивал тьму, но достигал реки. Михаил прошептал что-то на ухо Вайсбергу.

У него не было лампы, чтобы запустить в окно, да и окна тоже не было. Он не знал, далеко или близко группа поддержки. На тротуаре – что слева, что справа – ни души. Дождь лил все сильнее. Рядом, в темноте, неслышно несла свои воды река, и Кэррик чувствовал ее могучее движение и холод. Он замер, зная, что жизнь его зависит сейчас от того, что скажет и как отреагирует Ройвен Вайсберг. Все остальные находились слишком далеко. Его могут бросить в реку живым, могут ударить ножом в спину, а уже потом перекинуть тело через парапет. Михаил отступил в тень, и понять что-то по его лицу Кэррик не смог.

Ройвен Вайсберг подошел к нему, поднял руку, крепко схватил за шею и, наклонившись, поцеловал – сначала в левую щеку, потом в правую.

– Я не извиняюсь.

Кэррик изобразил недоумение.

– Вам совершенно не за что извиняться, сэр. Вы ничего такого не сделали.

– Нам нужно было прогуляться по Старому городу.

– Как скажете, сэр.

– Нужно, потому что этого хотели Михаил и Виктор. И мне пришлось послушаться их, потому что они со мной уже много лет. Если бы ты оказался не тем, за кого себя выдаешь – я-то в тебе уверен, а вот они нет, – если бы ты оказался агентом, подосланным полицией или контрразведкой, то за нами установили бы слежку. Эти двое, Михаил и Виктор, опытные ребята и хорошо знают свое дело. Так вот они сказали, что никакой слежки не было. Но я не извиняюсь.

– Слежки не было, потому что я не агент, – негромко сказал Кэррик, чувствуя, как уходят последние силы. Ройвен Вайсберг обнял его и помог вернуться туда, где ждали машины. В одной сидели Иосиф Гольдман и парень с татуировкой на шее. Кэррика посадили в другую, и дверцу ему открыл Михаил.

Перед тем как сесть, он выпрямился и посмотрел русскому в глаза:

– В моего босса не стреляли – в твоего стреляли.

Машину вел Михаил. Они проехали по широкому и высокому мосту, переброшенному через Вислу, и повернули на восток. Михаил наклонился, открыл «бардачок», и Кэррик увидел, что туда положили для него: пистолет «Макаров», две обоймы и кобуру.

Теперь они спешили. Но куда и зачем? Кэррик не знал.

ГЛАВА 15
15 апреля 2008

– Один учитель в школе сказал как-то, что я взрослый не по годам, что у меня тело ребенка и голова мужчины. Понимаешь, Джонни?

Ответ не предполагался, и Кэррик промолчал. Он сидел впереди, рядом с Михаилом, и негромкий голос Вайсберга звучал у него за спиной.

– Мой отец умер рано, а мать отправилась куда-то на восток, на буровые, зарабатывать деньги стриптизом, так что я жил с бабушкой. Может быть, поэтому и повзрослел до времени. В моей жизни не нашлось места для такой роскоши, как детство. Всему, что требуется, что необходимо в жизни, меня учила бабушка. Чтобы выжить, нужно драться. Она постоянно говорила мне это. Я ведь еврей. Сомневаюсь, Джонни, что ты поймешь, каково это – быть евреем в России, как вчерашней, так и сегодняшней.

Кэррик смотрел перед собой, хотя и видел только вырванный фарами из темноты кусочек дороги. За окном пробегали городки и деревушки, поля и луга.

– Жили бедно. У нас не было ничего – ни денег, ни ценностей. Бабушка работала уборщицей, и ей, как еврейке, доставались всегда самые трудные участки – туалеты, залы ожидания. Ее не принимали на постоянную работу, и в конце каждого месяца она не знала, что будет делать в следующем. Глядя на нее, я понимал, что значит быть евреем. Каждое утро она повторяла слова, запомнившиеся мне на всю жизнь: чтобы выжить, надо драться.«Представь, – говорила она, – что тебя бросили в Каму – так называется река, на которой стоит Пермь, – и ты, чтобы не захлебнуться, должен грести, биться изо всех сил – иначе утонешь». Вот так и жилось еврею в Перми. Я дрался, я не сдавался и не пошел ко дну. У меня был один бизнес – выжить.

Кэррик слушал и молчал. Все эти люди напоминали ему случайных знакомых в баре отеля: ты проводишь с ними вечер, и все о чем-то говорят, а потом расходятся по номерам, чтобы никогда уже не встретиться. Он вспомнил себя – мальчишкой в школе, не слишком прилежным учеником, часто скучавшим на уроках. Вспомнил, как учитель читал поэму Генри Лонгфелло, привлекшую почему-то его внимание. Потом он нашел ее в антологии и выучил наизусть.

 
Корабли, что проходят ночью, говорят друг с другом огнями,
Лишь сигнал в темноте, лишь далекий голос,
Так и мы в океане жизни говорим, проходя, друг с другом,
Только взгляд, только голос и снова темнота и молчанье.
 

Немногое осталось в памяти со школьных дней, но эти строчки врезались крепко.

– В двенадцать-тринадцать лет меня записали в «нарушители дисциплины», обвинили в том, что я «оказываю негативное влияние». Несколько раз учителя били меня, но чаще просто отправляли домой. И каждый раз бабушка возвращала меня в школу. Она учила выживать, и я учился драться. Драться – это посмотреть противнику в глаза и дать ему понять, что ты не боишься – не боишься проиграть, не боишься боли, не боишься ничего. И пусть он больше тебя и сильнее, ты должен выискивать его слабости и использовать их для победы. Когда учитель бил меня, я шел ночью к его дому, разбивал окно и поджигал дверь. Я слышал, как кричит его жена и плачут дети, и знал, что утром он будет заискивать передо мной и вежливо улыбаться. Если кому-то из старших ребят не нравилось, что я отнимаю деньги у их знакомых, приходилось драться. В драке в ход идет все – ботинки, кулаки, ногти, зубы. Я никогда не проигрывал. И те, кто видел, что верх всегда за мной, переходили на мою сторону. Дети приносили деньги – крали у родителей, – и я брал их под свою защиту. У меня было много денег и только один знакомый еврей, Иосиф Гольдман. Он и распоряжался моими деньгами.

В темноте, убаюканный ровным ходом машины, Кэррик вдруг понял, что не только он живет двойной жизнью, но и Ройвен Вайсберг тоже.

– Если занимаешься бизнесом, ты должен постоянно его расширять. Стоять на месте нельзя. В Перми, в районе, где жила бабушка, я создал первую свою империю, и тот район стал полем битвы. Я создавал собственную «крышу» и переманивал под нее торговцев, которых крышевали другие. Бабушка всегда помогала мне: перевязывала и накладывала швы, делала то, что умела. Ни разу я не пришел домой, чтобы рассказать ей о поражении. Она бы презирала меня, если бы я отступил или проиграл. Потом была армия. Пришлось несладко. Мне крепко доставалось, но я никогда не плакал и никому не жаловался. В армии я тоже занимался бизнесом, покупал и продавал и каждую неделю отправлял деньги Иосифу Гольдману, который остался на гражданке, потому что у него обнаружилось плоскостопие. В армии бизнес шел хорошо. Я продавал оборудование со складов, а покупал наркотики. Даже старшие офицеры обращались ко мне, когда требовалось что-то достать, а я мог достать все и контролировал рынок. Отслужив, я вернулся в Пермь. Ты слушаешь, Джонни? Интересно?

Ложь, объединявшая их, скрывала одиночество, изоляцию и недоверие. Кэррик мог бы спросить, куда они мчатся, к какой цели так отчаянно спешат, но не спрашивал. Он уже знал, какой сильной может быть боль одиночества, боль от осознания своей полной изолированности от людей, невозможности кому-либо довериться, завести друга.

– После возвращения из армии мне пришлось заново восстанавливать свое положение в Перми. Снова пришлось драться, но победа осталась за мной. Прежде чем браться за что-то, я всегда советовался с бабушкой. Мне удалось взять под свой контроль самый большой пермский рынок, что было огромным достижением для еврея. Тогда же ко мне пришли Виктор и Михаил. Я понял, что в Перми делать больше нечего, и уехал. Бабушка, Иосиф Гольдман, Михаил и Виктор уехали со мной. В Москве все повторилось. Никто не хотел допускать к бизнесу чужака, но потом противники поняли, что я не отступлю, и предложили компромисс. Им уже не хотелось воевать. В бизнесе, Джонни, нельзя расслабляться, отдыхать в тенечке и посматривать на все со стороны. Ты должен бежать – все быстрее и быстрее. Из Перми в Москву, из Москвы в Берлин. Бежать и не останавливаться. Понимаешь, Джонни?

Джонни понимал, что проникается симпатией к сидящему у него за спиной человеку, делящемуся с ним своим одиночеством и ищущему у него доверия. И, как ни странно, он не хотел терять его доверие.

* * *

Город с важностью носил им же самим некогда присвоенный титул «Ворота в мир» и мог похвастать крупнейшим и самым современным контейнерным портом. Гамбург стоял на реке Эльба, в шестидесяти пяти милях от Северного моря. Отсюда флотилии грузовых судов отправлялись во все точки планеты.

Прилетев из Белграда в Мюнхен, он доехал на такси до железнодорожного вокзала и купил билет до Кельна, откуда затем уже ночным поездом добрался до Гамбурга. День только начинался. Повисший низко туман сдерживал наступление утра, с серого неба падал дождик, но Ворон шел открыто, не прячась. Инструкции и график, исполнять и соблюдать которые требовалось неукоснительно, выдали раньше, и он четко им следовал. Удаляясь от Хауптбанхоффа, Ворон пересек пустынную площадь, на которой только-только разворачивались продавцы цветов и торговцы фруктами и овощами. На Штайнштрассе он, как и требовалось, свернул налево.

Машин на улицах было немного, так что призыв к первой молитве не заглушили ни рев двигателей, ни полицейские сирены. Заметив возвышающийся над каминными трубами минарет, Ворон взял курс на него. В каком-то смысле мечеть была его ориентиром. В ней молились люди, направившие затем самолеты на Башни-Близнецы и Пентагон. Думая о них, он устыдился собственной слабости и нерешительности, но тут же отогнал эту мысль. Мир не остановился, и началась новая война. Многие погибли, многие оказались за решеткой и в камерах пыток. Держа в голове схему маршрута, Ворон свернул к нужному дому, подошел к двери и нажал третью из семи кнопку сверху.

За дверью откашлялись и попросили назвать себя.

Он произнес нужное слово в спрятанный под решетку микрофон.

Щелкнул замок. Дверь открылась.

Ворон поднялся на площадку третьего этажа, подождал, пока откроется еще одна дверь, и вошел в квартиру.

Пожилой мужчина нерешительно спросил, как прошло путешествие.

Он ответил, что все прошло хорошо, и в знак благодарности за внимание склонил голову.

Его уведомили о достигнутой договоренности: переводе облигации стоимостью в один миллион американских долларов в один из банков Лейпцига, которая после введения кодового числа будет переведена на счета, открытые на имя двух русских, Олега Яшкина и Игоря Моленкова. Еще одна сумма, размером уже в десять миллионов долларов, поступила на счет для выплаты некоему Ройвену Вайсбергу, также гражданину России.

Платежи эти могли быть осуществлены для заключения сделки по купле-продаже некоего устройства, удостоверить возможности которого надлежало специалисту.

Ворон добавил, что необходимую проверку проведет квалифицированный эксперт.

Мужчины обменялись рукопожатием, обнялись, расцеловались, и Ворон снова оказался на улице, все еще окутанной туманом, поднимающимся от озера Бинненальштер, канала Оберхафен и реки Эльбы.

* * *

Усталость после бессонной ночи давала о себе знать. Тяжело, едва волоча ноги, Сак брел в сторону от Хауптбанхоффа. Во внутреннем кармане лежал британский паспорт – его пришлось предъявить перед посадкой на поезд Брюссель – Кельн, выписанный на имя Стивена Артура Кинга. Другим паспортом, согласно которому он являлся гражданином Пакистана Сиддиком Ахмедом Хаттабом, Сак воспользовался на вокзале Сент-Панкрас, откуда выехал накануне вечером. На площади, укрытые от дождика полосатыми навесами, уже стояли киоски, торговавшие цветами, фруктами и овощами.

Он, конечно, мог бы улететь из Бирмингема прямиком в Гамбург, но те, кто планировал маршрут, такой вариант запретили. Из Лондона Сак выехал последним, ночным, поездом и потом долго, трясясь от страха, сидел на вокзале в Брюсселе. Огромный зал погрузился в полумрак, и только кое-где оставались островки света, на одном из которых и сосредоточились немногочисленные пассажиры. Сак не совсем понимал, почему ему не разрешили лететь. Освещенный участок представлялся неким оазисом безопасности. В полутемном вагоне с жесткими сиденьями компанию ему составили несколько студентов и парочка старичков.

На рассвете, когда оконные стекла перечеркнули косые ленты дождя, поезд доставил его в Гамбург.

Путь от поезда до выхода в город – по вокзальной платформе, потом по ступенькам на длинный, нависший над рельсами мост, – к серому утру, торговым палаткам и стоянке такси стал худшим этапом всего путешествия. Страх не покидал его ни на минуту, оживая каждый раз при воспоминании о визите на виллу в пригороде Кветты. Ту самую виллу, в саду которой он так неосторожно, так глупо, по-мальчишески, распинался о своей роли в структуре ядерного центра, находящегося в Олдермастоне. Его слушали внимательно и уважительно. Выходя наконец к свету, к широкой площади и уличному шуму, Сак понял, что его свободой распоряжаются теперь другие, те, с кем он познакомился в Кветте, те, что назвали его имя, те, что встали на его пути из школы домой, та молодая женщина – не в традиционной арабской одежде, а в облегающих джинсах, маечке и куртке «пуффа», с помадой на губах и крашеными волосами, – что вручила ему билеты, те, кого он еще не встречал. Их было много, тех, кто знал его имя и принял решение отправить его в это путешествие.

Страх не отпускал, пока Сак не вышел на площадь, и никто не напал на него сзади, никто не приставил к затылку холодное дуло пистолета, никто не надел на него наручники. Только тогда он попытался унять дрожь и успокоиться.

Следуя инструкции, Сак сел в автобус, идущий в западную часть города. Адрес агентства по прокату автомобилей хранился у него в голове. Не избавившись полностью, но уняв дрожь и волнение, он почувствовал, как постепенно возвращается привычное самомнение и давняя озлобленность, как уходят сомнения и крепнет вера в благополучный исход. Невозможно представить, чтобы столь тщательно разработанная, до мелочей продуманная операция потерпела провал, чтобы кто-то смог помешать ее осуществлению.

* * *

Михаил съехал с шоссе, развернулся на круге и резко затормозил. Мимо, отчаянно гудя, промчался грузовик. Михаил как ни в чем не бывало снова вывернул на шоссе.

Кэррик заглянул в зеркало заднего вида.

Разворот на круге – прием старый, испытанный, но по-прежнему надежный – помогал проверить, нет ли сзади «хвоста». Кэррик, сохранив бесстрастное лицо, ничем не выразил своего отношения к маневру. На поясе у него висела кобура с «макаровым», уже заряженным и поставленным на предохранитель. Незаконное ношение оружия… Нарушение достаточно серьезное в любой стране, но Кэррику уже было наплевать, сколько запретов он нарушил, сколько черт переступил.

Установленные в 10-м отделе правила гласили, что работающий под прикрытием офицер не имеет права переступать черту закона. Он не носил оружия со времен армии, точнее, с того дня, как самодельная бомба взорвалась под колесами их машины. Но теперешний Джонни Кэррик нарушил столько всевозможных запретов, что одним больше, одним меньше было уже не важно.

– Может быть, он тебя купит, – попытался пошутить Гольдман, но шутка не удалась.

– Я и не знал, что выставлен на продажу.

– Он может купить все, что захочет, – с грустью, как будто речь шла о чем-то дорогом, но утраченном, заметил его бывший шеф. – Все, Джонни.

– Как скажете, мистер Гольдман.

– Быть с ним нелегко, но знаешь, что самое страшное?

– Нет, сэр, не знаю.

– Самое страшное то, что слишком часто приходится спать в машине. Ненавижу спать в машине. Но приходится. Из-за него. Для него кровать – пустяк. От меня воняет?

Кэррик шумно потянул носом.

– Нет, сэр, я ничего не чувствую.

Гольдман только фыркнул. Перед Люблином они съехали с шоссе и свернули на бетонку, которая вела к какой-то ферме. Там и устроились на ночлег – на сиденьях. Трое мужчин – Вайсберг, Михаил и Кэррик – испускали далеко не самые приятные запахи. Он подумал, что раз они не стали размещаться в отеле, то до места назначения уже недалеко. Припарковались на боковой улочке возле главной площади. Улочки недавно замостили – городок Хелм выглядел так, словно его списали с почтовой открытки. Установленный на площади знак гласил, что город получил европейский целевой грант – на модернизацию и перестройку. По обе стороны улицы расположились аккуратные магазинчики. Когда Вайсберг вышел из машины и направился к центру площади, Кэррик собрался было последовать за ним, но его остановил резкий свист. Обернувшись, он увидел, что Михаил жестом показывает ему вернуться. Ройвен Вайсберг, человек, боровшийся за выживание, занимавшийся бизнесоми ставший мишенью для СИС, остался один.

Кэррик подошел к Гольдману.

– Знаешь, почему мы здесь, в этом захолустье?

– Не знаю, сэр, но мне и не нужно знать.

– Сюда, в Хелм, приезжала, когда была еще девочкой, его бабушка. Здесь и тогда была площадь. Евреи составляли треть местного населения. Их культура была заметна повсюду. Родители привозили сюда его бабушку, Анну, по особенным дням, вроде как на праздник. Ройвен пытается жить ее жизнью. Понимаешь почему?

Кэррик мог бы ответить, но промолчал.

– Ему одиноко. Посмотри. – Ройвен Вайсберг подошел к ветхому на вид строению. Дверь открылась, и за спиной появившейся в проходе женщины Кэррик увидел полки с конфетами, шоколадками и жевательной резинкой.

– Давным-давно на этом месте стояла эта же самая лавка. Когда они приезжали в Хелм, отец Анны покупал в этой лавке напечатанную на идише газету и сладости для дочери. От того, еврейского, Хелма здесь почти ничего не осталось – вот эта лавка да кладбище… хотя нет, кладбище закатали асфальтом – теперь там лечат наркоманов. Ройвен боится двух вещей, и какой больше, я не знаю. Во-первых, он боится, что умрет – например, его подстрелят на улице, – и тогда его бабушке придется доживать в одиночестве, и никто о ней не позаботится. Во-вторых, он боится, что умрет она – а ей уже восемьдесят пять, – и тогда ему будет некого любить и не с кем разговаривать. Вот такие в его жизни два страха.

Наблюдая за Вайсбергом, Кэррик вспомнил о старухе, словно заточенной в берлинской квартире, далекой от городской жизни, не чувствующей бьющегося внизу пульса улицы. Вайсберг вышел из лавки и остановился у начала другой улочки, круто сбегающей вниз. Проследив за взглядом человека, о тайных страхах которого ему поведал Гольдман, Кэррик увидел большую вывеску со словами «Салун Маккензи». Наверно, когда-то это здание было украшением городка.

– Ребенком бабушка Ройвена приезжала сюда с родителями, которые водили ее в синагогу, святое место, обитель культуры и знаний. Потом здесь помещался банк. Теперь – бар. Она – прошлое, пережиток. И вся его жизнь контролируется этим прошлым. Будь с ним поосторожнее, Джонни. Анна контролирует его, а он контролирует других. Думаю, ты человек слишком честный, чтобы поддаться отраве. А он – отрава. И таким его сделала она. Ты уж мне поверь.

Вайсберг все еще стоял в начале узкой улочки. На первом этаже бара какой-то человек мыл окна. Кэррик думал об Анне и видел молодую женщину с ребенком на руках и автоматом на плече. Женщину с серебряными волосами.

– Он уже рассказал, как воюет с миром? Еще расскажет. Борьба, страдания, боль – этих историй у него множество. Она рассказывала их ему, когда он еще сидел у нее на коленях, а он запоминал. Он – ее творение. Больше всего ему нравится история о том, как она сражалась. Останешься с ним – услышишь.

* * *

Я не знала, где он. Весь день я искала Самуила, но нигде его не видела.

Я сделала то, что он сказал. Оделась потеплее, натянула все, что только могла. Без зазрения совести забрала шерстяную кофту у больной в нашем бараке. Украла. Подумала, что ей кофта уже не понадобится, сил у нее уже не осталось, и из лагеря ей было не уйти. Кофта пригодилась бы ей потом, в холодное время, но я не заглядывала так далеко. У другой женщины я «позаимствовала» сапоги. Обещала вернуть на утро. Сапоги были крепкие, с прочными подошвами, и мне пришлось пообещать отработать за нее лишнюю смену. На завтрак я попросила третий кусочек хлеба, и мне его дали.

Время шло, а я никак не могла найти Самуила.

Время тянулось невыносимо медленно. Я знала тайну и, наблюдая за некоторыми мужчинами, видела – что-то готовится. Но где же Самуил? Из лесу вернулся рабочий отряд, но Самуила среди рабочих не было. Я не знала, что случилось, и сходила с ума от беспокойства.

В тот день шел дождь. Смеркаться начало рано.

На вышках вспыхнули прожектора, и на колючках проволоки как будто заблестели брильянты. Рядом с каждым прожектором стоял часовой-украинец с пулеметом. Я видела все – колючую проволоку, пулеметы, немцев – и никак не могла представить, что мы, безоружные, изнуренные, сумеем вырваться из лагеря. Чем больше я думала, тем сильнее овладевало мною отчаяние. И вдруг я увидела Самуила.

Он вышел из барака, того, что стоял у кухни, где пекли хлеб, оглянулся и, увидев меня, отвел глаза, словно не хотел привлекать к себе внимания. Когда он проходил мимо, я раскрыла ладонь и показала тот цветок, что он подарил мне. Он протянул руку, и я увидела на его пальцах свежую кровь и заметила, какие безумные у него глаза.

Я поняла все без слов и пошла за ним.

В бараке, где мы ели, собралось человек тридцать. Я узнала Фельдхендлера, нескольких рабочих, что были в лагере уже давно, и всех русских. Печерский стоял у стола и что-то говорил. Я услышала только конец: «День наступил… Большинство немцев уже убиты… Умрем с честью… Помните: если кто-то выживет, он должен будет рассказать, что здесь творилось».

Никто не аплодировал. Я обвела их взглядом. Все были полны решимости. На руках у многих была кровь, некоторые держали пистолеты, другие ножи и топоры.

«Первым был Вульф, – прошептал мне Самуил. – Его убили в швейной мастерской. Потом Хаим зарезал Бекмана. Он бил его ножом и при каждом ударе кричал ему в ухо имя своего убитого родственника. Унтершарфюрера Рыбу убили в гараже. Не отходи от меня».

Мы вышли в сумерки. Было, наверно, часов пять. Мы построились в шеренги. Началась перекличка. Я смотрела на ворота и ограждения. Как они думают вырваться отсюда? Женщины стояли отдельно от Самуила, и я не сводила с него глаз. Он стоял рядом с Печерским. И вдруг кто-то крикнул: «Ein Deutsch kaput». Началась стрельба.

Кто-то побежал к воротам.

Кто-то остался стоять.

Кто-то метнулся к ограждению.

Несколько немцев были убиты. Но Френцель уже собирал силы у главных ворот.

Самуил подбежал и схватил меня за руку. Все вокруг кричали. Свистели пули. Самуил потащил меня к проволоке. Забраться по ней было трудно из-за еловых лап. Мы оказались между двумя башнями. Колючки цеплялись за одежду, рвали. Те немногие, у кого было оружие, стреляли по украинцам на вышках. Я оглянулась – многие так и остались на месте, как статуи. На что они надеялись? Неужели думали, что немцы помилуют их, если победят? Или им недоставало смелости? Думаю, лагерь разделился пополам, одна половина осталась на месте, другая побежала.

Перелезая через заграждение, я упала на землю. Самуил схватил меня за руку. Перед нами лежало открытое поле, а дальше темнел лес. К нам присоединялись другие. Люди падали, вставали и бежали.

Рядом громыхнул взрыв. Самуил кричал что-то мне на ухо, но я не слышала. Пулеметы били по беглецам. У проволоки остались только мы вдвоем. Впереди гремели взрывы, но люди все равно бежали, метались в лучах прожекторов. Я видела оторванные руки и ноги, вспоротые животы, видела, как кому-то начисто срезало голову. Самуил потянул меня за руку, потом посмотрел на мои ноги и на свои. Мы были в аду. Строчили пулеметы, ухали мины, свистели осколки. Самуил стоял, пригнувшись, потом вдруг толкнул меня вперед. Только человек, доведенный до отчаяния, может решиться бежать по минному полю. Для нас пути назад не было.

Несколько человек все же достигли деревьев, но большинство остались на минном поле. Взяв пример с Самуила, я побежала – на мысках. Потом я увидела впереди Печерского. Он бежал по следам тех, кто прошел раньше. Здесь и там лежали убитые и раненые.

Лес был уже близко, и мы помчались к нему напрямик. Я упала один раз, и Самуил остановился, протянул руку, помог подняться и потащил за собой.

Мы вбежали в лес и помчались дальше.

Стрельба, лагерь, мир смерти и зла – все это осталось позади. Мы бежали, пока хватало сил, пока не стали задыхаться.

«Что дальше? – спросила я. – Что мы будем делать?»

«Надо найти Печерского, – ответил Самуил. – Печерский нас спасет».

Он сказал решительно и твердо. Он верил. А я верила ему.

* * *

– Мистер Лоусон, нужно поговорить.

– Если есть, что сказать, выкладывайте.

«Объект» пересек площадь, прошел мимо покосившегося деревянного строения, вернулся к машине и, шепнув что-то на ухо агенту, потрепал его по плечу. Мимо них проехал и встал неподалеку Эдриан.

Больше всего беспокоил Лоусона фактор усталости. Вымотались все, но более других нуждались в отдыхе Эдриан и Деннис. Ситуация, однако, складывалась так, что передать агенту маячок не удавалось.

– Я имею в виду язык тела. – Шринкс выжидательно посмотрел на шефа.

– Говорите, не заставляйте меня вас подгонять. Господи…

– Конечно, мистер Лоусон. Я говорю о языке тела агента. Наблюдаются явные признаки стокгольмского синдрома.

– Конкретнее.

– Да, мистер Лоусон. Речь идет об устойчивой модели поведения жертв насилия. К таковым относятся заложники, женщины, подвергшиеся избиению со стороны супругов, жертвы инцеста, проститутки. Во всех случаях жертвы начинают отождествлять себя с агрессором или даже симпатизировать ему. Первый предвестник синдрома – жертва убеждена в существовании угрозы, реальной или только воспринимаемой как таковая. Второй указатель – облегчение, испытываемое жертвой при малейшем проявлении доброты или милосердия со стороны агрессора; иногда это может быть всего лишь улыбка или мягкое слово. Третий, наиболее часто встречающийся предвестник синдрома, – это сама ситуация, в которой находится жертва: изоляция от привычного, знакомого окружения, отрезанность от мира и обычных контактов. И, наконец, последний – вера жертвы в невозможность побега.