Текст книги "Бомба из прошлого"

Автор книги: Джеральд Сеймур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)

Если бы они представляли организованную преступную группировку – а так оно, по словам Лоусона, и было, – то имели бы доступ к лучшему оборудованию. Проблема заключалась в том, что бандиты располагали, как правило, более качественным оснащением, чем то, которое выдавали Багси в мастерских промышленной зоны Кенсингтона. По своему опыту Багси знал, что высокоорганизованные преступные группировки применяют следующую хитрость: проезжают несколько километров, останавливаются, включают детектор и ищут «метку». Хорошая тактика. Батарейки «жучка» работают не более двадцати часов и запускаются дистанционно. Цель начинает движение, передатчик включается, но времени прервать передачу сигнала, когда включают детектор, практически нет – детектор засекает даже самый слабый сигнал, и операция проваливается.

Багси прошел мимо микроавтобуса к машине – для доклада.

Он думал, что их шеф спит, но, когда забрался в машину, увидел, что Лоусон сидит с открытыми глазами. Чарли проницательно наблюдала за ним.

– Установить «метку» незаметно не получится. Жаль, но придется обойтись без нее.

Лоусон кивнул. Похоже, доклад Багси нисколько его не расстроил.

– Неподходящие условия. Чем делать работу неудовлетворительно, лучше совсем ее не делать. Остается только непосредственное наблюдение.

– Прекрасно, – вспыхнула Чарли. – Получается, мы его бросаем, да? Вы что, не понимаете, в каком он дерьме? Как мы сможем держаться рядом, если на машине нет «метки»? Мы просто бросаем его на произвол судьбы или у вас есть определение получше? Я думала, вы здесь эксперт.

– Если вы не в курсе, мисс, то, поставив на машину «метку», которую могут обнаружить, мы подвергнем агента большему риску. Да, я – эксперт, и это мое заключение. И, кстати, нацепить на него микрофон значит поставить его в еще более рискованное положение. Я делаю свою работу, когда это возможно. Понятно, мисс?

Багси вернулся к микроавтобусу, открыл дверцу, забрался внутрь и уселся на заднем сиденье. В машине больше никого не было – остальные следили на мосту за Ноябрем. Эдриан и Дэвис будут наверху, ближе всех. Он видел Ноября, когда тот шел по мосту. Агент выглядел бледным и потерянным, каким-то неуверенным… Есть от чего. Агент был один, отрезан от них. Он подумал о еде, проглоченной без аппетита прошлой ночью в отеле. Он терпеть не мог есть за границей и истосковался по домашней пище. Был бы вчера дома – в деревне возле Гилдфорда, съел бы тарелку мясных колбасок и приготовленную женой картошку-фри с острым соусом.

Ноябрь остался без связи. Они могли упустить его, потерять визуальное наблюдение, но все это было лучше, чем провал операции. Провал убивает репутацию.

* * *

Она набросилась на него первой.

– Вы оценивали риск, мистер Лоусон?

Он смотрел на нее спокойно и твердо.

Его молчание еще больше ее разозлило.

– Вы знаете о существовании закона о здоровье и безопасности, который применим не только к вашему кровельщику, но и к нему?

Он холодно улыбнулся, отчего тонкие губы слегка растянулись.

Голос Кэти Дженнингс разнесся по салону.

– Получается, никакой оценки риска, никакой ответственности, и вы считаете это нормальным. Но там, откуда я пришла, подобное признается ненормальным.

Он сидел, наклонив голову, и смотрел через лобовое стекло на мост.

– Операция получила одобрение сверху?

Он слегка нахмурился, как будто она была надоедливой мухой, которую надлежало прихлопнуть.

– Как насчет обязанности соблюдать осторожность? Или в ваших идиотских играх такого понятия не существует?

– Пока не сорвались на истерику, выслушайте, пожалуйста, и поймите, что сейчас вы работаете в совершенно другом мире. Запомните это.

Лоусон выпрямился. Ее просто проигнорировали. Он вышел из машины и оперся на капот. Кэти посмотрела вдаль. Они возвращались по мосту. Джонни Кэррик показался ей вялым. Он медленно шел за Гольдманом; русский телохранитель был впереди… «Метки» на машине нет. Если слежка сорвется, он останется один. Они не имели никакого права просить его об этом, но как ей сказали – здесь другой мир. Хороший парень, лучший среди них, Люк, быстро шел впереди группы по дорожке моста. У него была красивая, спортивная походка, и он шел не оглядываясь. Она заметила, что Багси выскочил из машины и поспешил вперед, чтобы перехватить его у начала моста. Он что-то говорил и указывал на озеро. Наверное, сообщал Люку, что на машине нет «метки». Она выругалась, но легче не стало.

* * *

– Извините, мистер Гольдман. Мне надо в туалет.

– Что, Джонни?

– Там, внизу. – Кэррик указал на бетонное здание за кафе. – Я быстро.

Туалеты находились возле дорожки, которая вела к озеру. Самое подходящее место. На мосту перед собой он заметил высокого парня – Дельту. Оставалось только надеяться… Кэррик проводил в доме Гольдмана по два-три дня, не имея контакта со своим связником, и это его не беспокоило. Однажды он целую неделю не заполнял Книгу, хотя записать было что. Он никому не признался бы, но, увидев шедшего впереди агента, почувствовал себя лучше, как будто получил заряд бодрости. И только себе он признался бы, что партнер Босса, Ройвен Вайсберг, излучал опасность. И как только ему удалось разгадать ловушку. Поспать в перерыве между сменами не получилось, и усталость уже сказывалась. Кэррик знал, что его ждут новые, более серьезные проверки.

К туалету вели ступеньки с перилами для стариков. Весьма кстати. Там, на лодке, когда говорил, что справится со стрессом, он чувствовал себя куда увереннее.

Кэррик толкнул дверь. Мелочи не было, поэтому он бросил на тарелку, которая стояла на столе перед служителем, банкноту в пять евро. Старик даже не поблагодарил. Кэррик вошел в мужской туалет, посмотрел на кабинки и увидел, что все три двери приоткрыты. Никого. Сзади открылась дверь, но он не повернулся.

Тихий голос с легким йоркширским акцентом.

– У тебя, наверно, мало времени… Пришел сказать, что мы рядом.

– К черту. Скажи что-нибудь важное.

– Полегче, дружище. Мы следим за тобой и…

– У меня нет на это времени. «Метку» поставили?

Люк смешался.

– Нет.

– Нет? Какого черта?

– Не было времени и возможности. Что ты узнал?

– Что я узнал? Я узнал, что ко мне относятся с такой же нежностью и доверием, как к крысе. Вайсберг и его громила подозревают…

– Мы будем рядом. Обещаю.

– Чертовски успокаивает. Я не знаю ни русского, ни немецкого; не знаю, куда меня ведут. Я как слепой.

– Мы всегда рядом.

– Великолепно. Сильно отстаете?

Он услышал шаги, скрип двери и произнес громко:

– Простите, ничем не могу помочь. Я не говорю по-немецки.

Кэррик застегнул ширинку. В дверях стоял Виктор. Он постучал по часам.

– Извини, что заставил ждать.

Он вышел из туалета вслед за Виктором.

* * *

Яшкин склонился над рулем и, не отрываясь от дороги, заговорил:

– Проезжаем Брянскую область. И вот что тебе нужно знать. Общая площадь – три с половиной миллиона гектаров, из них половина под сельское хозяйство, треть – леса…

– Ты несешь эту чушь, потому что тебе интересно или чтобы не заснуть?

Моленков зевнул и даже не потрудился прикрыть рот. Зубы у него были плохие, все в дырках.

– Это образование. Образование – важная часть нашей жизни. Даже в конце жизни мы должны стремиться к знаниям. Я прочитал много книг об экономике и истории Брянской области. Ты знал, дружище, что на Куликовом поле монах Пересвет вызвал на бой и победил Челубея? Я знаю.

– В тот день шел дождь?

– Откуда мне знать? Прояви побольше уважения к истории своей страны. Сейчас мы возле Бородино, где Наполеон сильно потрепал русскую армию, но его собственная ослабла настолько, что он едва добрался до Москвы. Это произошло 7 сентября 1812 года. Он выиграл одну битву, но проиграл войну.

– А 7 сентября 1812 года был дождь?

– Да что с тобой, Моленков?

Дорога шла через леса и поля. Унылый, неприветливый пейзаж прорезали поднявшиеся реки. Дождь, несильный, моросящий, но настойчивый, упорный, нес с собой туман и превращал в лужи каждую колдобину. Не желая рисковать, Яшкин держал строго сорок километров в час.

– Ты будто пересказываешь учебник или путеводитель.

– Я еще раз спрашиваю: что с тобой?

– Мне плевать и на Челубея, и на Наполеона. Я думаю, дружище, что наше дело намного важнее всех этих пустяков.

– И все-таки что тебя беспокоит?

Ни сам Яшкин, ни его друг сентиментальностью и склонностью к ностальгии не отличались, но с каждым часом этого безрадостного путешествия по пропитанной влагой равнине решимость понемногу ослабевала, а душевные сомнения крепли. Он попытался представить, о чем сейчас думает Моленков. Какая у неебудет цель? Кто доставит еедо цели? Он не знал. И главный вопрос – сработает ли она?Здесь он мог оправдаться хотя бы тем, что не имеет об этом ни малейшего представления. Он не Курчатов, не Харитон и не Сахаров; не академик и не ученый из Арзамаса-16. Он – Олег Яшкин, майор в отставке, которого вышибли из армии с нищенской пенсией, таксист, развозящий алкашей и наркоманов.

– Хочешь поговорить об этом? – спросил Моленков.

– Нет.

– Не хочешь говорить?

– Да.

– Мы везем эту чертову штуковину, а ты не хочешь о ней говорить?

– Уже поговорили.

И снова услышал вздох. Попробовал бы он поговорить в таком духе с полковником и замполитом до своего увольнения – получил бы выговор, понижение в должности и, возможно, ссылку на Дальний Восток или в Заполярье, на полигоны Новой Земли. Но те времена прошли.

– Знаешь, какой сегодня день?

– Нет.

– Знаешь, что случилось в этот день?

Годовщина гибели его сына, Саши, сгоревшего в танке у входа в туннель Саланг в Афганистане? Нет. День рождения сына? Тоже нет. Смерть жены? Нет. Что еще? Он помнил день, когда друг вошел к нему в кабинет и рассказал, какой испытал шок, когда увидел физика, директора исследовательской зоны Арзамаса-16, копающим в поле картошку. Но это было не в апреле.

– Я не знаю, что случилось в этот день. Прошу прощения, но я всего лишь невежественный болван и знаю очень мало.

– В этот день я бежал 1500 метров.

– На каком уровне?

– Финал отборочных соревнований к Олимпиаде. Призеры должны были представлять Советский Союз на семнадцатой Олимпиаде в Риме. Если бы я пришел в числе первых трех, то поехал бы в Рим на финал Олимпийских игр и состязался с великим Хербом Эллиотом, который должен был взять золото. В тот день на отборочных соревнованиях я показал свой лучший результат. Мне был двадцать один год, и спортивные успехи позволили поступить на службу в органы госбезопасности. Я до сих пор помню стадион, толпу и судью со стартовым пистолетом.

– А скажи-ка, друг, каким ты пришел к финишу?

– Последним, а каким же еще?

Машина вильнула. Яшкин затрясся от смеха. Одной рукой он держал руль, а другой схватил друга за рукав. На глаза выступили слезы. Друг хохотал вместе с ним. Каким-то чудом ему удалось объехать огромную лужу. Моленков обнял его за плечи и притянул к себе.

– Больше я об этом не буду, – простонал он сквозь смех.

– Было бы неплохо посмотреть здешних скаковых лошадей, – сказал Яшкин. – Красивые животные.

Дождь колотил по жестяной крыше домика лесника. Вода просачивалась и капала с потолка на пол. Он сидел за столом, и перед ним лежал дробовик. Сидевший рядом пес положил голову ему на колени. Время от времени Тадеуш Комиски поглаживал его по голове. Он знал, что надо идти, заготавливать дрова.

Расчищая посадку, лесорубы отбирали самые лучшие, самые стройные деревья, сучья и ветки. Стволы перевозили на железнодорожную станцию в деревне и обрезали их до необходимой длины – они служили подпорками в угольных шахтах далеко на юго-западе. Погрузка происходила у платформы, той самой, которой пользовались давным-давно, в те годы, когда он был еще ребенком и… волна воспоминаний обрушилась на него.

Он ездил на работу на стареньком тракторе; брал с собой бензопилу и топор и отправлялся к одной из свежих вырубок.

Умел он немногое, и опыта у него было маловато, но поддерживать двигатель трактора и бензопилу в рабочем состоянии кое-как удавалось. Трактор подарил тесть, когда он женился на Марии в 1965 году. Позволить трактору заржаветь, отказаться от него означало предать память жены, которая умерла после рождения мертвого ребенка. Старую, размытую дождями могилу он увидел из кабины трактора. С могилой было связано проклятие, и теперь ему казалось, что за ним постоянно наблюдают.

Приезжая на вырубку, Тадеуш находил оставленные лесорубами обрубки, которые можно было попилить и поколоть. За день работы получался целый прицеп смолистых сосновых дров. В печке они трещали и плевали смолой, но тепла давали много. Он тащил прицеп по глухим лесным тропинкам, выезжал к дороге и торопливо проскакивал через нее – у него не было ни прав, ни страховки. Разбитый проселок вел к дому священника. Там Тадеуш сваливал дрова в кучу. Их использовали для отопления церкви, дома священника и домов тех прихожан, которым недоставало сил заниматься заготовкой самим. За это ему платили – пусть немного, но все же. Денег хватало, чтобы купить в деревенском магазине хлеб, молоко, сахар, а если он привозил много дров, то оставалось еще на лапшу быстрого приготовления, бульон для супа и сушеное мясо для собаки.

Мужчина сидел в лесу, прислонившись спиной к дереву. Это он потревожил собаку. Он ждал его, Тадеуша, и с ним вернулось проклятие. В тот день поработать не получилось.

В животе заурчало. Сам он голод переносил легко, но еды для собаки осталось только на один день.

Тадеуш Комиски знал: только тревога за собаку может выгнать его в лес, где ждет проклятие, могила и чужак.

* * *

– И вот мы получаем операцию «Стог», разработанную и проводимую нашим дражайшим Кристофером Лоусоном, который находится сейчас в Германии.

Ее никогда еще не приглашали на совещания столь высокого ранга. Они проходили раз в неделю. Офицеры Секретной разведывательной службы и Службы безопасности приходили на брифинг, но делились друг с другом минимумом информации. Обычно совещания посещал начальник отдела со своим заместителем, но в этот день он отправился в госпиталь на операцию по удалению грыжи и должен был вернуться только через четыре дня, поэтому заместитель взял на брифинг Элисон. Представители Службы безопасности уже закончили доклад о текущих операциях за границей, и теперь люди из СИС отвечали любезностью на любезность.

– Насколько я понимаю, мы уже контактируем с вами в расследовании, касающемся этого русского мафиози, Иосифа Гольдмана, который живет в Лондоне. Не поймите меня неправильно: все, чем занимается Кристофер Лоусон, имеет непосредственное отношение к национальной безопасности. Его полностью поддерживает Петтигрю, но само название – «Стог» – должно нам кое-что говорить. Вы же понимаете, о чем я, – иголка в стоге сена и все такое. По-моему, такого рода поиски редко заканчиваются удачей.

Разговор коллег. Недоверие между двумя службами уже давно стало притчей во языцех. В Секретной разведывательной службе считали, что в Службе безопасности работают махровые бюрократы, которым можно доверить только мытье посуды; Служба безопасности в свою очередь видела в агентах соперничающего ведомства заносчивых педантов с внушительным списком сомнительных достижений. Вот почему пользы от еженедельных брифингов было мало. На этой неделе встреча проводилась на территории ДВБ, но не в главном здании, представлявшем собой уродливый архитектурный выкидыш, а в приемной за его пределами. Брифинги были пережитками прошлого и проводились по инерции, после теракта в Лондоне в июле 2007 года. Тогда, после взрывов, устроенных четырьмя смертниками, обе службы нашли удобный повод для обвинения друг друга в недостаточном сотрудничестве и попытались таким образом снять с себя вину за провал.

– Что касается операции «Стог», то мы не будем оповещать о ней союзников и друзей. Можете делать собственные выводы. На этом предлагаю с ней и закончить. Перейдем к более важным делам, операциям «Сапфир» и «Ниневия». Надеюсь, вы согласитесь выпить с нами кофе, прежде чем отправитесь к себе.

Операция «Сапфир» касалась контрабанды стрелкового оружия с Балкан в Великобританию, а операция «Ниневия» представляла собой, по сути, расследование убийства американскими солдатами мусульманина из Манчестера в перестрелке на юге Багдада. Совещание закончилось, а ей снова вспомнился пожилой мужчина, с которым она встретилась под дождем у моста, его сдержанно-вежливые ответы и скупая похвала ее докладу. Надвигающаяся угроза?.. Где мы по шкале от одного до десяти, мистер Лоусон?Глядя в его глаза, она не видела в них никакого безумия, а слушая его ответы, проникалась его уверенностью: От одного до десяти? Где-то между двенадцатью и тринадцатью.Она поверила каждому его слову. И вот теперь коллеги поносили Лоусона почем зря.

Она подошла к столу с кофеваркой. Вода кипела. Налила себе полную чашку.

– Я не видел вас раньше, – сказал голос за спиной. – Надеюсь, мы не слишком вас утомили.

Элисон ответила, что, вообще-то, нашла встречу интересной и информативной, что ее начальник лежит в больнице и поэтому она здесь.

– Такие встречи необходимы. Я заметил, вы делали заметки, стенографировали, так что теперь у нас не будет недоразумений насчет того, кто что сказал и когда. Тяжелый день – все эти выяснения, попытки свалить вину на другого… Меня зовут Тони, а вас?

Она ответила, что ее зовут Элисон, и доклад по операции «Стог» показался ей особенно интересным и познавательным.

– А, пропавшая иголка.

Она сказала, что передавала информацию по Иосифу Гольдману через реку и встречалась с мистером Лоусоном.

– И что вы думаете о нашем дорогом Кристофере Лоусоне, вдохновителе операции «Стог»?

Она пожала плечами и сказала, что всего лишь сыграла роль курьера.

– В таком случае, Элисон, вам невероятно повезло. Кристофер Лоусон – дерьмо. В этом здании его все люто ненавидят. Обожает оскорблять подчиненных, унижает их, когда это больней всего, на глазах у коллег, и получает от всего этого какое-то извращенное удовольствие.

Она заметила, что он покраснел, вспомнив, вероятно, как обошелся с ним Лоусон.

– Я опоздал. С кем не бывает? Первая поездка в Берлин. Любой мог ошибиться. Встреча с агентом была назначена на 14 часов в кафе в районе Моабит. Мне показалось, что встреча в 16 часов. Естественно, агент не стал ждать два часа. Лоусон, будь он проклят, орал на меня при всех, просто взбесился. На следующее утро принес запечатанную коробочку. Вручил мне ее демонстративно, на глазах у всех. Пришлось ее открыть. Внутри были ручные часы с Микки-Маусом. Знаете, что он сказал? «Когда маленькая стрелка указывает на левое ухо, это четырнадцать ноль-ноль». Никогда этого не забуду. Он напоминал мне об этом каждый раз, когда приходил в отдел. Люди для него – пустое место. Он просто использует их.

Она не узнала по этому описанию человека на мосту, но вспомнила, как капала вода на пластмассовую папку. Что она там говорила? А вот этот уже интересен по-настоящему. Джонатан Кэррик… Скажем так, мистер Лоусон, Кэррик не тот, кем кажется… Обычная практика в отношении полицейских, работающих под прикрытием…И вот теперь совсем другие слова. Слова, словно ставшие для нее холодным душем: Люди для него – пустое место. Он использует их.В памяти всплыли два лица: мужчины постарше, в широкополой фетровой шляпе, и другого – со спокойными, неприметными чертами и решительно выступающим подбородком. Она хотела угодить и произнесла имя Джонни Кэррика.

Вместе с коллегой Элисон прошла по этажам Службы безопасности и направилась к мосту. Взглянув вниз, она увидела скамейку, возле которой показывала фотографии. Так случилось, что она предала Джонни Кэррика и чувствовала теперь ответственность за него. Боже…

* * *

Он осмотрелся. Высоко под потолком – слабые лампы; мебель массивная, темного дерева. Двери выкрашены в темно-коричневый цвет. Он как будто попал в царство теней.

У двери Михаил крепко обнял Виктора, а в зале Босс стиснул в объятьях Ройвена Вайсберга. На пороге кухни Гольдман расцеловал хрупкую пожилую женщину, одетую во все черное. Если бы не блеск коротких, седых волос, заметить ее было бы трудно. Потом их представили друг другу.

Он осторожно, чтобы не причинить боль, пожал ей руку, но она крепко сжала его ладонь пальцами, напоминавшими куски кривой проволоки, и молча посмотрела ему в глаза. Взгляд у нее был удивительно проницательный, и ему казалось, что она видит его насквозь. Все время, пока она держала его руку, Ройвен и Гольдман говорили о чем-то у него за спиной. Объясняли его присутствие? Осталась ли она довольна? Он не знал. Наконец старуха разжала пальцы и поманила его головой. Он пошел за ней. Они пришли на кухню, в которой тоже было темно. Кухня выглядела современной, но с прекрасным оборудованием и сенсорной плитой резко контрастировали старый, выщербленный стол и два поцарапанных плетеных стула. На плите стояла помятая кастрюля, в которой кипела вода. Впечатление было такое, будто в роскошную современную квартиру впустили старую жизнь. Стол был накрыт на одного человека, но он заметил набор потертых тарелок с отбитыми краями. Она указала на кресло.

Кэррик сел.

Жизнь у нее вряд ли была легкой, и это сказывалось. Он это понимал. Когда они ехали по Берлину, Босс сказал, что она – бабушка Ройвена Вайсберга. Из окна кухни открывался вид на ночной Берлин. Кэррик подумал – и при этом ухмыльнулся про себя, – что за такую квартиру женщина может умереть, а мужчина убить. Однако эту мебель у него на родине не взяли бы даже в комиссионку. Такое добро осталось бы нераспроданным. Кэррик уже заметил, с каким почтением Гольдман относится к Ройвену Вайсбергу. Понятно, что Вайсберг занимал в их иерархии более высокое место.

Кэррик повернулся.

На подносе стояли четыре стакана и четыре тарелки с едой. По запаху он понял, что она приготовила вареную свинину, картошку и капусту. Кэррик встал, подумав, что будет правильно отнести поднос, но она не приняла предложенную помощь, подняла поднос и вышла из кухни.

Не надо было соглашаться… надо было послать всех к черту.

Взгляд зацепился за картину. Кэррик не разбирался в искусстве. Он посещал галереи только вместе с Эстер Гольдман. В самой картине чувствовался класс, но рама… как будто из лавки старьевщика – в галереях, куда ходила жена его Босса, валялась бы в кладовке. Другое дело – картина… Джонни Кэррик не был ни туп, ни косноязычен, но, глядя на картину, которая висела между горкой и креплением для сушки белья, он не смог бы объяснить ее ценность. Очень простая, с ощущением глубины. Мягкие, охряные цвета старых, переживших зиму листьев, темный навес сосен, золотистый ковер на земле и ветви, простирающиеся в бесконечность. Он встал из кресла и подошел поближе, вглядываясь, пытаясь понять, что означает пейзаж, где может находиться это место, и почему именно картина – самая красивая вещь в доме. Была здесь еще и фотография – в дешевой деревянной рамке, потертая и изломанная, как будто долго хранилась в сложенном виде. Фотография стояла в горке, за стеклом. Ничего особенного на ней не было: лес и молодая женщина с ребенком на руках. Ее белые волосы выделялись на фоне черных стволов деревьев. Она крепко прижимала к себе ребенка.

Надо было уйти. Придумать оправдание, не подниматься на борт самолета, вернуться в офис на Пимлико и признаться, что ему страшно.

На плечо опустилась рука с острыми, как скрученная проволока, пальцами. Он вздрогнул и обернулся, словно мальчишка, которого поймали за шалостью. Старуха указала на кресло. Кэррик сел.

Бросить и сбежать. Может, еще получится.

Она поставила перед ним тарелку. Вареное мясо, картошка и капуста. Старуха встала перед картиной и сложила на груди руки, заслонив плечом фотографию молодой женщины с белоснежными волосами и ребенком на руках.

Кэррик ел. Она наблюдала, и он не знал, о чем она думает.