Текст книги "Бомба из прошлого"

Автор книги: Джеральд Сеймур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)

Все эти факторы наличествуют сейчас в паре Ноябрь – «объект». Угроза, гуманное отношение и изоляция, невозможность переменить ситуацию коренным образом, то есть взять и уйти, образно выражаясь, к залитым солнцем вершинам. Короче говоря, ваш человек, мистер Лоусон, видит в Ройвене Вайсберге фигуру более значимую, чем вы.

Сидевшая за рулем Кэти Дженнингс увела микроавтобус с площади. Лоусону понравилось услышанное, но виду он не подал.

– Ваш человек, разумеется, опытный, хорошо подготовленный, мотивированный офицер. Осмелюсь, однако, предположить, что к данной ситуации он может оказаться неготовым. Факторы стресса чрезвычайно высоки, а мотивация ослаблена вследствие отсутствия регулярного контакта с нами. Нам следует…

– Короче.

– Постараюсь, мистер Лоусон. Ваш агент вступил в своего рода сговор со своим противником, а это и есть классический симптом стокгольмского синдрома. Будущее видится ему не с точки зрения полицейского, а с точки зрения этого самого противника. Жертва, как мы с вами выяснили, становится восприимчивой к потребностям обидчика.

– И вы пришли к такому заключению на основе наблюдения с расстояния в сотню ярдов? Вам это рассказал язык тела? – Лоусон саркастически усмехнулся.

– Да. Агент не может сейчас оставить «объект» – как избитая женщина не может оставить жестокого супруга. Более всего ваш человек боится сейчас утратить единственную позитивную связь. Он отрицает объективную реальность. Все просто.

Шринкс, похоже, боялся его. Посмотрев в зеркало, он увидел на лице девушки выражение с трудом подавляемой злости. Сидевший рядом с ней Дэвис тоже изо всех сил старался не взорваться. Оба определенно ненавидели его. Он расположился позади, места перед ним занимали Багси, Стрелок, Шринкс и багаж. Лоусон вытянул ноги. Автобус катился вниз от площади, удаляясь от уютного старинного городка в сторону однообразных бетонных строений.

– Весьма полезная информация. Хотите, чтобы я упомянул о вас в донесении?

– Я всего лишь пытаюсь делать свою работу, мистер Лоусон. Мы ведь приближаемся к развязке, не так ли? И чем ближе, тем сильнее стресс. В его положении с таким стрессом справиться нелегко.

– В ближайшее время, Шринкс, стресс испытают все, – бодро заметил Лоусон. – Это я вам гарантирую. Струны натянутся до предела, до разрыва, и каждая сыграет свою партию.

* * *

Моленков облизал губы. Молчать больше не было сил.

– Где мы сейчас? В чернобыльской зоне?

– Я знаю то же, что и ты.

В этот день им предстояло проехать от Гомеля до Пинска. Один из самых длинных перегонов. По карте выходило примерно триста шестьдесят пять километров. Трассе М13 Яшкин предпочел боковые дороги, уходившие дальше на юг. Та, по которой они ехали сейчас, проходила по узкому мосту через Припять. По обе стороны от дороги лежали невозделанные поля, редкие леса и застывшие, заболоченные озера. От прежних деревень почти не осталось следа. Взрыв ядерного реактора случился через два года после смерти жены Моленкова и за год до смерти его сына.

– Я мало знаю о Чернобыле. Только то, что заражению подверглась зона к северу от станции, что зона отчуждения весьма велика и что радиоактивное заражение продержится еще сотни лет. А…

– А уровень радиации в Чернобыле, который находится южнее, достигает 1,21 миллирентгена, что в сто раз выше естественного фона.

– Оказывается, и ты что-то знаешь.

– Я знаю, что заболеваемость раком щитовидной железы в зоне превышает средний показатель на две тысячи процентов, что врожденные дефекты отмечаются здесь в два с половиной раза чаще, а случаи лейкемии – ровно в два. Здесь выпадали зараженные осадки. Я разговаривал однажды с коллегой из Белоруссии, и он сказал, что российские территории заражению не подверглись, потому что наша авиация распылила специальный реагент, вызвавший преждевременные дожди. Ну, достаточно?

Моленков насупился. В голове его давно бродили самые разные мысли. Дождь хлестал по крыше и стекал струями по стеклу. «Дворники» трудились вовсю. Над дорогой, медленно, сонно махая крыльями, пролетел аист.

– Так вот куда оно дошло, – пробормотал Моленков.

– Что дошло?

– Не притворяйся, будто не понимаешь. Заражение.

– Ну да, дошло.

– А будет ли этому конец? Или оно останется навсегда?

– Смотри в карту.

Моленков тяжело вздохнул. Решение созревало постепенно, но он не знал, как выразить то, к чему пришел. Яшкин, старый друг, сосед, сослуживец, партнер в совместном предприятии, смотрел на дорогу и явно не желал помогать.

– Мы с тобой работали там, где это оружие создается. Мы знаем, что если его когда-либо применят, радиация распространится на куда большие территории, отравит и воздух, и землю. Я прав?

– Нет, не прав. Обе стороны придерживаются стратегии «гарантированного взаимного уничтожения». В таких условиях вопрос о применении ядерного оружия снимается окончательно. Это и есть гарантия от ядерной войны: мы их, они нас. Применить такое оружие равнозначно самоубийству.

Решение пришло. Моленков вдруг понял, что должен сказать и как поступить, и судорожно вздохнул. Мысли снова и снова возвращались к тому, что лежало в багажнике, под брезентом. При желании он мог бы обернуться, протянуть руку и потрогать ее.Мог бы сбросить брезент, взять отвертку, вывернуть шурупы, открыть контейнер и, прикоснувшись к ней,ощутить живое, пульсирующее, жуткое тепло. Ничего этого он, разумеется, не сделал, но по спине все равно прошел холодок.

– Та штука, которую мы везем и собираемся продать, принесет такую же беду.

– Прекрати, Моленков. Ты несешь чушь.

–  Она– зло.

– Чего ты хочешь?

– Я не хочу в этом участвовать.

– Мне-то какое дело?

– А ты хочешь?

– Ты слишком поздно спохватился.

– Останови машину.

Яшкин даже не пошевелился. Не потянулся к ключу зажигания или рычагу переключения передач. Не прижал педаль тормоза. «Полонез» все так же бежал по дороге с неизменной скоростью – пятьдесят километров в час.

– Останови! – крикнул Моленков. – Развернись! Мы должны вернуться!

– Хочешь вернуться – ради Бога, – спокойно сказал Яшкин. – Выходи. А я поеду дальше. Один.

– В одиночку ты не сможешь. Сил не хватит.

– Я поеду дальше. С тобой или без тебя.

– Подумай о жене. Давай вернемся вместе.

Рука слетела с руля. Машина дернулась и сбавила ход. Яшкин вдавил педаль тормоза и, наклонившись, распахнул дверцу, потом схватил сумку Моленкова и швырнул ему на колени. Сорвал висевшую на крючке форму и бросил на сумку.

Моленков выбрался из машины и сразу же ступил в лужу. Вода моментально просочилась в ботинки. В лицо ударил дождь. Он посмотрел вправо – лес с одной стороны, озеро с другой. Посмотрел влево – домишко. Но над трубой не вился дымок, и окна зияли пустыми глазницами.

Дверь захлопнулась. Затарахтел мотор. Машина медленно поползла по дороге.

У него не было продуктов. Денег осталось немного. Моленков напомнил себе, что он не преступник, не уголовник и не предатель, что у него есть принципы. И Яшкин никуда не денется – проедет сотню метров, остановится и вернется за ним. Куда им друг без друга. Машина пропала за поворотом. Он подумал о доме, холодном и сыром. Подумал о том, как ляжет в грязную постель, как пойдет утром на рынок и будет выискивать что-нибудь подешевле. Кости, какие-нибудь овощи да скисшее молоко – ничего другого он позволить себе не сможет. Он подумал о железных воротах, стоящих у них часовых и всех тех за ними, кто презирал его, потому что он был замполитом, представителем старого режима. У него не осталось ни родных, ни друзей.

Он шагнул на дорогу и зашагал. Не назад, не к далекому Сарову, от которого его отделяло двенадцать сотен километров. Он пошел за машиной.

И, конечно, «полонез» ждал за поворотом, на обочине. И дверца, когда Моленков подошел, была уже открыта.

Он бросил на заднее сиденье сумку и форму и плюхнулся рядом с Яшкиным.

– Чтоб тебя…

– И тебя тоже.

Они обнялись. Вокруг лежали залитые водой луга и унылые болота, хранившие в себе яд Чернобыля, но Моленков об этом больше не думал.

* * *

Позвонил Эдриан. Сообщил, что потерял цель. Дэвис ответил, что они потеряли и цель, и агента. Эдриан признался, что они оба устали. Дэвис добавил, что вся группа держится из последних сил.

Кэти Дженнингс состроила гримасу. Сосед мрачно ухмыльнулся.

Она заметила – с лукавой ноткой, – что держат «объект» под наблюдением, и Дэвис погладил ее по руке, словно эта маленькая победа над профессионалами, пусть и измотанными недосыпанием, была поводом для поздравления. Лоусон промолчал, а Багси вставил, что время упущено и что маячок агенту следовало передать еще раньше. Стрелок сказал, что сделает это при первой же возможности. Шринкс глубокомысленно изрек, что их главный враг – усталость.

Все напряженно наблюдали за целью, когда Кэти Дженнингс услышала за спиной храп и обернулась. Позади нее сидел Лоусон – глаза закрыты, рот приоткрыт. Она ткнула в бок Люка Дэвиса и, чтобы не рассмеяться, прижалась лицом к его плечу.

Дэвис не отреагировал – он смотрел в бинокль.

* * *

Лил дождь. Они стояли у ворот.

– Он как ребенок, которому дали новую игрушку, – проворчал Михаил.

Гольдман промолчал. Он наблюдал за Ройвеном Вайсбергом, переходившим от камня к камню, и Джонни Кэрриком, верным, надежным парнем, ставшим вдруг таким чужим и как будто незнакомым.

– А про нас и не вспоминает. Мы теперь – старые игрушки.

Иосиф Гольдман ненавидел весь мир. Звонить жене ему запретили из опасения, что звонок может быть отслежен. И предстоящая сделка, на которую он возлагал столько надежд, постепенно утрачивала былую привлекательность.

– Присматривали за ним, помогали, работали – и вот результат.

– Да еще эта чертова еврейка, его бабка. Хотя бы раз улыбнулась. Мы служили им обоим, а теперь нас и не замечают.

Прислушиваясь к их разговору, Гольдман почувствовал, что вскоре окончательно утратит влияние на этих головорезов.

– Не знаю, как ты, – продолжал Михаил, – а у меня нет желания прислуживать мальчишке, забавляющемуся новой игрушкой. С меня хватит. Сам я там не был, но слышал, что Кипр – неплохое местечко.

А чего больше всего хочет он? Гольдман давно уже мечтал об иной жизни – без обмана, без фальши. О жизни, построенной на легальном бизнесе. Стоя под дождем под голыми деревьями, глядя на висящие косо ворота, он думал о тех людях, с которыми встречался на благотворительных обедах, о родителях, с которыми познакомился на школьных вечерах, о том мире, доступ в который получил благодаря лжи. Он думал, как будет стоять у окна гостиной и, глядя вниз, видеть подкатившие к подъезду полицейские машины.

– Мы все в ловушке. Вы, я. И Джонни Кэррик, кем бы он ни был – новой игрушкой или юной шлюхой, – тоже в западне. А теперь ответьте мне. Ты, Михаил, готов подойти к нему и сказать, что намерен свалить на Кипр? А ты, Виктор? Вот и я тоже. Черт, в этой проклятой стране дождь когда-нибудь кончается?

Они переглянулись, нервно закурили, но остались на месте, ожидая, как было приказано, тех двоих, что медленно, словно черепахи, переходили от камня к камню.

* * *

Ройвен шел впереди. Кэррик уже давно заметил, что все надгробья здесь, на старом еврейском кладбище, относительно новые и поставлены вместо других, перевернутых и разбитых. Спустя месяц после вторжения в Ирак и за несколько недель до того, как под колесами его машины взорвалась та злосчастная бомба, он побывал на другом кладбище, в пригороде Басры. Он шел с автоматом наготове в составе небольшого патруля, поглядывая на могильные плиты, уже заросшие травой и вдавившиеся в землю, время от времени останавливаясь и читая стершиеся, едва различимые надписи на полузнакомом языке, которому учили его парни, умершие вдалеке от дома и служившие в полках, распущенных после другой большой войны, в которой все они стали «потерями». Мы будем помнить их…Да, здесь, в Хелме, попытались исправить причиненное когда-то зло, придать хотя бы видимость приличия могилам здешних евреев. Там, на окраине Басры, о кладбище не вспоминал никто, и никто не чтил умерших.

Под ногами мертвые листья…

Они обошли кладбище по кругу и повернули к воротам, где стояли Гольдман, Михаил и Виктор.

– Ты задаешь мало вопросов, Джонни, – сказал Ройвен Вайсберг.

– Когда говоришь, трудно сосредоточиться, сэр, а если не сосредоточишься, то и работу свою не сделаешь.

– Ты не спрашиваешь, во что я тебя втянул.

– Всему свое время, сэр.

– Я пока ничего тебе не показал, Джонни. Но покажу. Покажу, что ведет меня и направляет.

– Да, сэр.

Они подошли к воротам. Михаил и Виктор смотрели на него с ненавистью, но Кэррик не обращал на них внимания, потому что теперь у него был свой, могущественный покровитель.

ГЛАВА 16
15 апреля 2008

Еще один городок. Еще одна церковь для католиков и другая, величественная, – для православных. Первая с элегантными башенками, вторая – с огромным, похожим на луковицу куполом. Еще один памятник доблестным солдатам Красной Армии, освободившим городок от немцев. Памятник неухоженный, словно изъеденный термитами. Еще одна небольшая, аккуратная площадь – судя по всему, европейских денег сюда попало немного, и первым приоритетом стала именно она. Еще один рынок – скудный выбор одежды и поношенная обувь как демонстрация подорванной экономики этого забытого Богом уголка. Еще один банк на углу улицы – сотрудников в нем больше, чем клиентов. Еще один тротуар – группка молодежи в надвинутых на глаза капюшонах.

Влодава разместилась на берегу Буга, в том месте, где сходятся границы трех государств – Польши, Белоруссии и Украины. Судя по карте, граница проходила как раз по реке.

Кэррик снова составил компанию Ройвену Вайсбергу. Следуя за ним, он ощущал тяжесть пристегнутой к ремню кобуры. Ройвен шел уверенно; наверно, бывал здесь не раз и свой маршрут знал хорошо. Опасности Кэррик не чувствовал и правую руку держал свободно – у кармана, под которым скрывалась кобура с пистолетом. Свернув с главной дороги, они оказались на грязном пустыре со следами от машин и мотоциклов, с кучками мусорных пакетов и жилым кварталом из бетонных коробок.

Вайсберг остановился. Только что уверенный в себе, властный, внушительный, он вдруг как будто съежился и понурился – покорно и смиренно.

Дождь ослабел, но все еще падал на покатые крыши. В двух местах, где, по-видимому, забились трубы, бурлила вода. Но для Вайсберга это несчастное, неуютное место осталось тем, чем было всегда – святыней, к которой он пришел паломником.

Кэррик не спрашивал, почему его подопечный, мафиозо, остановился вдруг перед сборищем бетонных домишек, и отчего вдруг поникли его плечи. Оглядевшись, как и положено телохранителю, он увидел лишь две машины и Михаила, стоящего неподалеку у фонарного столба с сигаретой в зубах.

Святилище и пилигрим.

– Здесь они жили, – заговорил негромко Ройвен Вайсберг. – Родители, сестра и братья моей бабушки, их дяди и тети. Здесь жили местные евреи. Короткие, узкие улочки, грязь, никакого асфальта и крохотные деревянные домишки. Здесь были магазины и лавки. На соседних улицах жили поляки. Отец моей бабушки был часовщиком. Все шли к нему – и евреи, и христиане. Он мог починить любые часы. А потом началась война. Евреев согнали в синагогу и держали там, как скот. Нет, хуже, чем скот. Я не утомил тебя, Джонни?

– Нет, сэр.

– Спустя несколько месяцев их выгнали из синагоги. Мой прадед, наверно, прихватил с собой кое-какие инструменты. Ты видел синагогу, Джонни?

– Нет, сэр.

– Я тебе и не показывал. Не думал, что тебе будет интересно все то, что так важно для меня, то, что вошло в мою кровь. Улицу, на которой жила семья моей бабушки, сровняли с землей, но здесь есть другие, где христиане и евреи жили бок о бок, и те еще сохранились. Потом в тех домах, где жили евреи, поселились поляки. Они захватили их, украли. Соседи, те, кто приносил моему прадеду чинить часы, оскорбляли евреев, когда их вели колонной через город, забрасывали их грязью и камнями. Вот здесь это и происходило. Здесь, где теперь стоят бетонные дома. Немцы и украинцы погнали колонну через мост. Видишь мост, Джонни?

– Да, сэр. – Пролет старого, на стальных фермах моста виднелся между двумя зданиями.

– Ты еще увидишь, куда их гнали.

– Да, сэр.

– Я уже сказал, Джонни, у меня это в крови. То, что случилось здесь, а потом в лесу, оно в жилах, по которым бежит моя кровь. Ты понимаешь?

– Стараюсь, сэр.

Кэррик подумал, что человек перед ним – пленник прошлого, застывшего задолго до его рождения. Он как будто видел колонну людей – мужчин, женщин, детей, старых и молодых, бредущих по грязной дороге под присмотром охранников. Видел среди них молодую женщину с фотографии, с еще черными, как вороново крыло, а не белыми, как снег, волосами.

– Я хочу, чтобы вы знали, сэр… Мне кажется, я могу представить их, вашу бабушку и ее родных, под дулами винтовок. Могу представить, как в них швыряют камни. Могу, сэр.

И это было правдой.

Ройвен Вайсберг шагнул к нему, ухватил за волосы на затылке, провел ладонью по макушке. Ничего такого с другими – Михаилом или Иосифом Гольдманом – он не делал.

Кэррик не считал себя ни осой, ни мухой, запутавшейся в паутине.

Они повернули к машинам.

* * *

Длинная, недавно построенная набережная… здание таможни… современный, переброшенный через реку мост. На столбах – уныло повисшие, мокрые флаги.

Приехать сюда потребовал Дэвис.

– Разве не логично предположить, что все произойдет там, у моста, на пересечении границы? Они приехали в Хелм, значит, все будет здесь. А вы что думаете, мистер Лоусон?

Ответом была ленивая, насмешливая улыбка – полностью в духе чертова старика. Потом Лоусон пробормотал что-то насчет туалета и направился к кафе.

Таможенный пункт Дорохуск оседлал дорогу, идущую из Хелма, пересекающую Буг и продолжающуюся уже на территории Украины. Единственная другая дорога проходила километрах в пятидесяти к югу, через Устилух, где Буг поворачивал на восток. Именно здесь, в Дорохуске, оружие – если, конечно, речь шла именно об оружии, точнее о боеголовке, и если все это не было лишь плодом буйной фантазии Лоусона, – должно было перейти из рук в руки. И здесь-то они их и встретят. Стоя у открытой дверцы микроавтобуса, Люк Дэвис смотрел на нескончаемый поток машин, по большей части фур и грузовиков, движущийся в обе стороны по вытянувшейся вдоль набережной дороге. Если товар существует – а о его приближении можно будет догадаться по поведению «объекта» и агента, – то доставят его на каком-то транспорте, который неизбежно подвергнется проверке на таможне. Не исключено, что их вмешательство даже не потребуется. Мысль об этом немало забавляла Люка Дэвиса. Вместе с поляками здесь работали британцы – значит, уснуть никому не дадут, – а немцы оснастили пост надежным оборудованием.

Внимание Дэвиса привлекла медленно ползущая легковушка, смахивающая на четырехдверный «фиат»-купе, груженый тремя или даже четырьмя ящиками размером с холодильник. Край света, забытый Богом уголок. Город у него за спиной пропитался влагой, старый танк на постаменте выглядел памятником разрухе и тлену. Даже в Сараево жизнь текла веселее – там были заснеженные, искрящиеся под солнцем горы, только что открывшиеся бары и кафе. Даже в спорных городках и деревушках Боснии люди пытались собраться, выпрямиться после окончания боевых действий. Здесь же всем заправляли бедность и лишения, серость, уныние и проклятущий дождь.

Лоусон вернулся, жуя шоколадку, но Дэвису не предложил ни кусочка. Шринкс и Багси сидели в микроавтобусе.

– И что? Какое мудрое решение вы нам предложите?

Молчать он не собирался – черта с два!

– Если что-то и случится, то случится именно здесь.

– Таково ваше твердое убеждение?

– Да, мистер Лоусон. У меня, конечно, нет права отменять ваше распоряжение и отдавать свое – иначе так бы и сделал, – поэтому приходится планировать наши действия, исходя из предположения, что помощи от поляков не будет. Лично я все же посчитал бы полезным привлечь к операции Агенция Беспеченства Вэвнэнтчнего.

Втайне Люк похвалил себя за то, что сумел произнести полное название службы польской контрразведки, а не удовольствовался только аббревиатурой. Тем не менее Лоусон его успех не отметил и вообще никаких чувств не выразил.

– С помощью поляков мы могли бы держать под наблюдением гораздо большую территорию и получили бы серьезную огневую поддержку. Следуя вашему плану, мистер Лоусон, мы можем оказаться в ситуации, когда, упустив какое-то обстоятельство, потеряем цель. Не поймите меня неправильно, я вовсе не пытаюсь выдвинуться на первые роли и вмешаться в сферу вашей ответственности. Но и не говорите потом, что я вас не предупреждал.

– Вот что, молодой человек, упомяните об этом в рапорте. Уверен: ваши замечания будут рассмотрены самым внимательным образом.

Лоусон повернулся, скомкал обертку от шоколадки и, пройдя по устилавшим землю плотным ковром окуркам, пакетикам, пустым сигаретным пачкам и прочему мусору, положил ее в заполненную до краев мусорную урну. Дэвис увидел в этом жест, нарочитый и показушный. Собственная неспособность пробить броню бесстрастности злила и раздражала.

– И еще одно. Я слышал, что сказал Шринкс. О стокгольмском синдроме. Я разговаривал с ним. После всего пережитого ему придется пройти курс реабилитации, может быть, госпитализацию и определенно психологическую помощь. Человек получит сильнейшую травму. И все по вашей вине, мистер Лоусон. Из-за вас он оказался в руках уголовника-психопата. Я непременно сообщу об этом в рапорте.

– Да у вас, молодой человек, целая книга получается.

Он уже был готов ударить Лоусона и даже сжал кулаки, но вовремя остановился. Нет, нет, нельзя ломать карьеру из-за какого-то занудливого, напыщенного старика. С трудом сдерживая дыхание, Люк Дэвис отвернулся, чтобы не поддаться соблазну.

Лоусон наклонился к водительскому окошку – за рулем сидел Багси.

– Думаю, наш молодчик предварительную разведку провел, так что можно уезжать. Место абсолютно неподходящее, но было весело.

Заурчал двигатель. Лоусон занял привычное место сзади. Дверца оставалась открытой, и Люку не оставалось ничего, как последовать за стариком. Ладно, если не здесь, то где еще можно переправить через границу груз такого размера, как боеголовка?

* * *

Навигатор лежал на коленях, и каждый раз, когда Михаил притормаживал или давал газ, прибор подскакивал. На прилепленном к панели листке было написано что-то на кириллице, и Кэррик, как ни старался, так ничего и не понял.

Они съехали с шоссе и катили по проселку с глубокими колеями. Деревья подступали близко, и лишь кое-где в просвете между ними мелькали голые поля. Похоже, снег сошел лишь несколько дней назад. Кое-где виднелись небольшие деревянные домишки. Однажды им повстречался каменный крест с отбитыми краями. На деревьях гнездились аисты.

Слева появились широкие озера. Поднявшийся ветер морщинил серую гладь. Ройвен Вайсберг молчал. Михаил тоже.

Впереди, за березами, показалась вода – то ли река, то ли озеро. Михаил передал Вайсбергу навигатор, а потом и листок с буквами и цифрами. Теперь Кэррик понял: цифры означали широту и долготу, и они соответствовали показаниям навигатора. Позади коротко выругались. Открылась дверца.

Лавируя между деревьями, они спустились по склону к самой воде. Кэррик остался у машины – его не позвали. Через минуту подошли Виктор и Гольдман. Гольдман медленно и как-то печально, словно человек, признающий поражение, покачал головой, а Виктор состроил гримасу, будто показывая, что он здесь теперь ни при чем и проблему решать другим. У воды Кэррик увидел верхушки столбов ограждения; на другом берегу к реке подступали деревья, и на их фоне виднелось яркое пятно. Он присмотрелся – красный столб.

Теперь кое-что прояснилось. Дождь, подъем воды, залитые поля, пограничные столбы, координаты места встречи – все складывалось в понятную картину.

Они просчитались, не приняли во внимание весенний паводок, не подумали о том, что Буг в это время года выходит из берегов. Громкое проклятие разлетелось над рекой и запрыгало, как брошенный ловко камешек. Рядом с ним Иосиф Гольдман опустился на мокрый песок и обхватил голову руками.

Кэррик, осторожно шагая по прелым листьям, отошел к машине и встал под деревом. Чуть выше по течению, примерно в четверти мили отсюда, берега были круче, а чем круче берега, тем глубже и уже река.

Медленно тянувшиеся над водой аисты оживились вдруг и повернули в сторону, наткнувшись на брошенные Вайсбергом проклятия.

* * *

На коленях у него лежала крупномасштабная карта. Взяв напрокат машину, Ворон выехал из Гамбурга на юго-восток и вот теперь окончательно заблудился на равнинах Люнебургер Хайде. Согласно полученным инструкциям, ему следовало прибыть в указанный пункт к северу от Мюнстера и чуть западнее Эбшторфа. Он свернул к автостоянке.

Въезд на парковку преграждало переносное ограждение, неподалеку от которого стояла туалетная будка. На площадке стояла только одна машина. В салоне горел свет, мотор трудился на холостом ходу, перегоняя бензин в отработанный газ, вырывавшийся из выхлопной трубы, но туалет был заперт, а игровая зона выглядела пустынной.

Свет фар скользнул по качелям и роликам, перепрыгнул на живую ограду и голые ветви стоящих еще дальше берез и остановился на другой машине. Человек, сидевший в ней, был молод, чисто выбрит и аккуратно причесан. Рассмотреть его лучше Ворон не смог – вечер еще не наступил, а фарам недоставало мощности. Он остановился метрах в двадцати пяти от второй машины и выключил двигатель.

Наступила тишина.

Ворон не привык к тишине. Большая часть его жизни прошла на строительных площадках, среди стука, лязга и грохота. Там, чтобы тебя услышали, нужно постоянно повышать голос, кричать, перекрывая окружающий шум, рев грузовиков, рык бульдозеров, тяжелое уханье коперных баб, загоняющих в землю бетонные сваи. Его голос разносился едва ли не над всем Заливом. Поехав в Пакистан, бывая в густонаселенных городах, Ворон всегда проводил встречи в самых шумных местах, прежде всего на базарах. Там, в суете и хаосе, он и чувствовал себя в своей тарелке.

Ворон сдвинулся на край сиденья. Скрипнула пружина. Он опустил стекло, и тишина хлынула в салон.

Ни фотографии, ни имени ему не дали – сказали только, что связник будет выбрит и что ему тридцать с небольшим. Еще дали пароль, кодовую фразу, с которой следовало начать разговор, и другую, ту, которой должен ответить связник.

Ворон прислушался, но единственным звуком оставалось ровное урчание мотора. Они могли затаиться за живой изгородью, укрыться в дюнах, где виднелись березы, или спрятаться за туалетной будкой. Может быть, уже в этот самый момент они наблюдают за обеими машинами через оптические прицелы снайперских винтовок. Встреча с неизвестным контактом в незнакомом месте всегда момент крайней опасности, и это знают как опытные оперативники, так и случайные люди, которым поручено разовое задание. Именно в такой ситуации шансы на провал резко возрастают – засада, арест, кошмар допросов.

Сердце колотилось, как бешеное. Ворон давно состоял в Организации, но сейчас, открывая дверцу, чувствовал, как дрожат руки.

В лицо ударил холодный ветер. Дождь хлестнул по щекам. Наблюдают ли сейчас за ним? Держат ли на прицеле?

Он подошел к другой машине. Сумерки сгустились.

Человек в машине опустил стекло.

– Где была пещера, в которой Джабраил явился Пророку? – произнес он по-арабски.

* * *

Он сказал то, что было нужно, сказал по-арабски, на чужом для него языке.

– Пещера, в которой Джабраил явился Пророку, находилась в горе Хира, вблизи святого города Мекка.

Оставалось лишь надеяться, что он произнес все правильно. Сидя в машине на парковочной площадке, Сак повторил фразу десятки раз.

За окном стоял мужчина с морщинистой кожей, тонкими губами и шрамами на лице. Руки – загрубелые, мозолистые. Думая о человеке, которому ему придется подчиняться, Сак представлял ученого, интеллектуала, мыслителя. Его ладонь исчезла в здоровенной лапе незнакомца. Голос, хриплый и грубый, испугал.

Он прождал три часа, нервничая, злясь, трясясь от страха на пустынной стоянке. Сюда не приходили играть дети, здесь не прогуливали собак, и его страхи множились, как кошмары, накладывались друг на друга, цеплялись один за другой. Три часа…

Незнакомец отвернулся.

– Что дальше? – нервно спросил Сак.

– Отдохнем, подождем. Будем ждать, пока они не приедут.

– А когда они приедут?

– Груз забирают рано утром, до рассвета. Здесь они должны быть к завтрашнему вечеру. Может быть, раньше.

Тон не предполагал продолжения, но Сак не удержался.

– Ночь проведем в одной машине? В моей или вашей?

Незнакомец даже не обернулся.

– В одной машине? Чтобы вы рассмотрели меня, а я вас? Нет. Обойдемся без имен, без биографий. Делаем дело и расходимся.

Сак вздрогнул, словно ему дали пинка. Незнакомец вернулся к машине и взял с заднего сиденья большой и, похоже, увесистый пластиковый пакет. Потом снова подошел к машине Сака, поправил платок, закрывавший щеки и рот, и бросил пакет ему на колени.

Сак снова остался один. Несколько раз он поворачивал голову и смотрел на вторую машину, но ни разу не заметил в ней ни малейшего движения. Сумерки сгущались. Ежась от холода и страха, Сак думал о том, что война, на которую его призвали, наконец-то началась по-настоящему. Пакет лежал на коленях, но он не смел его открыть.

* * *

Эдриан и Деннис отдыхали в машине – один растянулся на заднем сиденье, второй, с гораздо меньшим комфортом, на переднем. До реки оставалось около полумили. Стрелок переоделся в камуфляж, вставил в прорези и петельки веточки, натянул на лицо вязаную маску, заглянул в зеркало и, довольный собой, двинулся в лес.

Он узнал его по прихрамывающей походке. Русские остались у машины, агент, пройдя вдоль реки, остановился и сел под деревом. Внизу, над самой водой, мелькнул ярким пятнышком зимородок.

Пора делать дело.

Стрелок обошел агента по широкому кругу и начал сближение с дальней от русских стороны. «Объект» оставался на берегу, но уже не сыпал ругательствами, а лишь выстреливал одиночными проклятиями. Стрелок шел легко и тихо, ступая сначала на носок и лишь затем осторожно перенося вес на всю стопу. Выйдя из чащи, из темноты, он согнулся, вдвое уменьшив силуэт. Под жухлыми, прошлогодними листьями могли лежать сухие ветки, и каждый шаг требовал особенной осторожности. В это время суток выдать его мог в первую очередь звук.

В пятидесяти ярдах от агента Стрелок опустился на четвереньки. Лучше, конечно, ползти, но тогда давление пришлось бы на большую площадь, и шуму было бы, как от роющего корешки кабана. Для своего возраста он сохранил неплохую гибкость и, передвигаясь на локтях и коленях, держал живот в паре дюймов от устилающего землю лесного мусора.