Текст книги "Бомба из прошлого"

Автор книги: Джеральд Сеймур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

– Что нам сейчас нужно, – быстро сказал Лоусон, – это чуточку удачи.

Он подумал, что произнес это с достаточной уверенностью и твердостью. Откуда приходит удача? Они стояли полукругом, на некотором отдалении от него, и он видел – они верят в него безгранично. Он улыбнулся им, каждому по очереди – Шринксу, Стрелку и Багси, Эдриану и Деннису, – и они смотрели на него так, словно ожидали, что вот сейчас получат от него четкие указания, где именно можно взять чуточку удачи.Лоусон уже заметил, что двоих, Люка Дэвиса и девушки, нет, но это ничего не значило. Двое ничего не решали.

Он отвернулся – не надо, чтобы они видели на его лице выражение беспокойства.

В одном не было сомнений: все произойдет здесь, рядом с местом, где стоял когда-то лагерь Собибор. Сюда доставят груз. Это он знал точно.

– Подождем ровно час. Потом снимаемся. Сейчас еще слишком светло. – В животе уже сплетались узелки беспокойства, но ему еще удавалось сохранять внешнее спокойствие и уверенность. – Держу пари, они придут не раньше, чем стемнеет.

* * *

В двух километрах отсюда они застопорились на целых два часа. Проселок перегородило здоровенное дерево в три метра длиной и полметра в диаметре. Ничего не поделаешь, другой дороги на юг из Малориты не было. Вместе – сопя, пыхтя, проклиная все на свете и обливаясь потом – они все-таки сдвинули вмерзшее в землю дерево ровно настолько, чтобы Яшкин сумел протиснуться по самой обочине. Потом препятствие вернули на прежнее место, на этом настоял Моленков. Закончив, они, обессиленные, упали друг на друга и обнялись. Никто не знал, кто кого поддерживает. Потом они стерли оставленные «полонезом» следы и набросали для верности веток. Яшкин въехал в лес. Моленков развернул на коленях карту. Стрелка бензометра прочно застряла внизу красной зоны, и каждый метр воспринимался как незаслуженный бонус.

Километр назад «полонез» угодил в глубокую рытвину. Яшкин попытался добавить газу, но мотор заглох. Сдать назад тоже не получилось. Провозились еще час. Решение предложил Моленков. Они собрали все ветки и сучья, какие только смогли найти, заложили под все четыре колеса, утрамбовали. Яшкин повернул ключ. Моленков налег сзади. Из-под колес полетели комья грязи. Изрыгая проклятия и выдавливая из себя последние силы, он уперся плечом и… машина прыгнула вдруг вперед. А Моленков, грязный с головы до ног, рухнул на четвереньки.

С проселка пришлось свернуть. Машина запетляла между деревьями. Моленков, рискуя удариться о лобовое стекло, пытался читать карту. Быстро темнело, и он с трудом различал лишь темно-зеленые пятна леса и синюю ленту реки. Грунт здесь был тверже, и, хотя скорость упала, они уверенно двигались вперед. Моленков даже позволил себе расслабиться. Почти забыть.

А потом машина вдруг затарахтела, двигатель закашлялся, словно зашелся в предсмертном хрипе. Примерно так умерла его жена – захрипела, задергалась и затихла. Все заняло секунды три или четыре. «Полонез» тоже затих. Мотор сдох.

Кругом лес, в бензобаке пусто. Яшкину оставалось только одно: поставить машину на ручной тормоз.

Они вылезли. Каждый в свою сторону. Обошли «полонез» и встретились сзади. Не говоря ни слова, взялись за брезент, потянули. Казалось, ими руководил какой-то инстинкт. Каждый положил руку на контейнер с полустершимся серийным номером. То, что лежало внутри, не отозвалось. Не вздохнуло, не икнуло. Не подало ни малейшего признака жизни. Не сговариваясь, не споря, они взялись за ручки, стащили контейнер на землю. Яшкин запер дверцы.

Подняли. Постояли, привыкая к весу.

– Далеко? – спросил Яшкин.

– Чуть больше трех километров, – ответил Моленков. – Послушай…

– Да?

– Зачем нам это?

Яшкин выпятил подбородок.

– Зачем? Чтобы доказать, что можем. Чтобы сдержать обещание.

И они потащились через лес – на закат.

* * *

Кэррик смотрел на реку. Кое-где поток наталкивался на препятствие, и там возникал небольшой водоворот. Он ждал, когда взойдет луна, когда на другом берегу мигнет свет. Ройвен Вайсберг сидел рядом, держась за рукав его куртки. Они были вместе, вдвоем. Другие, те, что были позади, уже раскололись.

ГЛАВА 19
16 апреля 2008

Холодало. Кэррик не отводил глаз от другого берега. Сигнала не было.

С наступлением темноты Ройвен Вайсберг отдал необходимые распоряжения: лодку вытащили из укрытия и вместе с канатом перенесли поближе к воде. Виктору, Михаилу и Иосифу Гольдману было приказано занять позиции на берегу с интервалом в сотню метров, но не вверх, а вниз по течению. Сам Ройвен вместе с Кэрриком расположились в наиболее удобном для переправы месте, где русло сужалось, но течение заметно ускорялось. Судя по поведению Ройвена, он был уверен, что груз придет в эту ночь.

Тишину нарушали только крики совы, неумолчное ворчание реки да шелест веток за спиной. Разговаривать и не требовалось. Голод и усталость отбили всякое желание общаться и вообще что-либо делать. Зато Ройвен Вайсберг не умолкал, и Кэррику поневоле приходилось терпеть его неустанное бормотание.

Хотелось только одного: покончить поскорее со всем, увидеть свет фонарика, переправиться на другой берег и забрать груз.

Голос журчал над самым ухом.

– Я мог бы назначить и другое место. На севере, у финской границы, возле Калининграда, в Латвии или Эстонии, даже на Украине, где-нибудь у Черного моря. Связи есть везде, и границу пройти нетрудно. Но я выбрал это место, Джонни.

Тьма и проступающие в ней кое-где угольно-серые полосы. Ничего другого Кэррик не видел.

– С самого детства я слышал об этом месте, знал о нем. С таким же успехом она могла бы взять нож и вырезать его название у меня на лбу или на груди. Еще в Перми, будучи ребенком, я уже знал все о его расположении и устройстве, знал, где и как стояли бараки, знал об окружавшей его колючей проволоке, о тропинках через лес, лагерных дорожках. Я мог бы с закрытыми глазами пройти от барака, где сортировали одежду, к бараку, где так же сортировали волосы и драгоценности. Я мог бы найти дорогу к Счастливой Вше или Ласточкину Гнезду, пройти по Дороге на небо. Опаздывая на занятия в школу, я бежал. Но не потому, что боялся наказания, а потому, что всегда бежал через минное поле, по открытой местности, под автоматным огнем. Когда я дрался на школьном дворе, то дрался не с другим мальчишкой, не с конкурентом, пытавшимся отобрать тех, кого я взял под свою «крышу», а с немецкими солдатами. Я был одним из тех, кто таился в убежище, куда имели обыкновение заходить с проверкой офицеры, и был готов рубить их топором и резать ножом. Бабушка не только вырастила меня, но и вылепила, создала. Я был ее творением и творением этого места.

Кэррик ждал, вглядывался в темноту и слушал голос, звучавший ровно, в такт неумолчному голосу реки.

– Это место создало меня, Джонни. Ребенком я сидел у нее на коленях и слушал, слушал. Потом, когда я был уже мужчиной, она приходила в мою комнату и приносила чего-нибудь выпить. Она не садилась на кровать, но стояла в темноте, неподвижно, и говорила о том, что случилось с ней здесь. От этого не избавишься. Ни ребенком, ни взрослым я не мог спастись от того, что слышал. Я не мог уснуть. В этой истории нет частей лучше или хуже. В ней все ведет к отчаянию. В этом мире нет никого, кому я был бы должен. Она вырвалась из лагеря с Самуилом и была с ним в лесу, когда вокруг стягивалась петля. Враг? Какой-то немец или его украинский пособник? Нет, Джонни, врагов было много. Стервятники кружили, выискивая добычу. Нет, я никому ничего не должен.

* * *

В то утро мы любили друг друга. Для него это было впервые. Солнце еще не встало. Мы спали на подстилке из листьев, и на нас падал дождь, но мы согревались в объятиях друг друга. Наверно, мы слишком устали, и ночью спали.

Ночью лес затихал, только иногда ухали совы, лаяли лисицы, да шумел дождь. Ветер раскачивал деревья. Мы устроились под раскидистой елью. Немцы были близко, но дождь смыл следы, и собаки нас не почуяли. Мы были километрах в пяти или шести от лагеря. Они прошли шеренгой метрах в двадцати от того места, где мы прятались. Самуил прошептал, что если нас увидят, мы побежим, и что лучше умереть от пули, чем вернуться в лагерь.

Нас не нашли. Мы остались в живых. И чтобы отпраздновать это, мы, две крысы, обманувшие псов, любили друг друга. Он сказал, что все знает, потому что в отряде только об этом и говорили. Он был нежен, а я… я хотела и боялась. Смешно. Я прожила в лагере больше года, я ходила под смертью, а теперь боялась любить. Он распахнул на мне одежды и стал меня трогать, а я чувствовала, что истекаю соком. Я не обращала внимания на дождь. Я боялась, что будет больно, но нет, боли не было. Я даже не испытывала удовольствия – я чувствовала любовь. Длилось все недолго, но я пообещала себе, что запомню это навсегда, каждый миг, от начала до конца. Он совсем вымотался. Я обнимала его и видела на белых ягодицах следы, оставшиеся от моих ногтей. Он положил голову мне на грудь. Это могло бы продолжаться вечно. Эти минуты, когда мы обнимали друг друга, были единственными минутами жизни за весь тот год. Тень смерти отступила. Но и они быстро кончились.

Смерть отняла у нас минуты любви.

Я увидела каких-то людей. Не немцев и не украинцев. Это были люди из Армии Крайовой. Первый увидевший нас закричал, что нашел «христопродавцев из лагеря». На его крик прибежали другие. Мы не смогли убежать. Мы даже прикрыться толком не успели. Я была еврейкой, Самуил русским, солдатом армии, которая освобождала Польшу, а они поляками. Для них, солдат разбитой польской армии, мы были евреями, а значит, такими же врагами, как немцы. Они бы расстреляли нас на месте, но, наверно, боялись, что стрельба привлечет немцев. Их было с полдюжины, и командовал ими здоровяк с огромной бородой. Глядя на нас сверху вниз, он снял с ремня штык и пристегнул к винтовке. Самуил попытался спасти меня, закрыть своим телом, а я попыталась заслонить его. Сил у него оказалось больше, и ударов ему тоже досталось больше. Потом кто-то свистнул, подал сигнал, и они поспешили уйти. Может быть, подумали, что идут немцы.

В лесу снова никого не стало.

Я осмотрела его раны.

Он был в сознании, но кровь шла отовсюду. Он весь был одной сплошной раной. Каждое движение причиняло ему боль. Он сказал, что предпочел бы умереть на минном поле, и стал говорить, чтобы я оставила его и игла дальше одна. Дождь бил его по спине и стекал красными струйками. Я не знала, что делать, и просто прижалась к дереву и попыталась перевязать его раны своей одеждой. Сама я дождя не чувствовала, только боль. Тащить его у меня не хватало сил. К тому же я и не знала, куда могу его оттащить.

Потом я увидела ребенка.

Мальчик лет пяти-шести стоял за деревьями и смотрел на нас. Судя по лохмотьям, он был сыном какого-то крестьянина. Заложив руки за спину, он смотрел на нас с любопытством. Никаких других чувств на его лице не отразилось – ни страха, ни волнения, ни сочувствия. Я попросила его привести помощь, но он только стоял и смотрел. Я соврала, пообещала денег, хотя их у меня не было. Я показывала на раны Самуила, показывала свои руки и просила помочь. Он повернулся и убежал.

Я осталась с Самуилом. Не знаю, сколько прошло времени, но силы понемногу уходили из него. Он потерял слишком много крови. Я надеялась, что он просто уснет и тихо отойдет. Я говорила с ним, хотя и не знала, слышит ли он меня.

Те, кто пробыл в лагере хотя бы неделю, уже не могут плакать или радоваться. Я даже не знаю, расплакалась ли от отчаяния или радости, когда увидела, что мальчик вернулся с мужчиной. Мужчина был лет тридцати, бедно одетый и нес с собой топор на длинной ручке. С ним была собака. Услышав голос мальчика, а потом собачий лай, я подумала, что они идут помочь нам.

Но я ошибалась.

В его глазах горели ненависть и жадность.

Он присел на корточки перед Самуилом и, ничего не говоря, принялся обшаривать его карманы. Я попробовала защитить нас, остановить его, потому что Самуил стонал от боли, и тогда поляк стал кричать и требовать от меня денег. Он кричал, что деньги есть у всех евреев. Я отталкивала его, а он попытался ударить меня топором. Я уклонилась, и топор упал Самуилу на голову. Поляк снова стал требовать деньги и бить Самуила ногами. Я изодрала ему ногтями щеки, и он отступил, крича, что я стою два килограмма сахара. Его руки и борода были испачканы моей кровью. Он сказал, что немцы дают за каждого беглого сахару. Он ненавидел евреев не меньше, чем люди из Армии Крайовой. Он ходил вокруг нас, но я защитила Самуила. Ему так и не удалось подойти ко мне. В конце концов он плюнул и сказал, что приведет немцев.

Они ушли. Им не терпелось получить сахар.

И тогда пришла смерть.

В последние минуты Самуил вел себя отважно и храбро и даже пытался подняться, чтобы защитить меня. В его смерти было что-то благородное и трагическое, чего не было в смерти тех, кто прошел Дорогой на небеса и кто умер на проволоке или минном поле.

Я подхватила Самуила и оттащила его подальше. Не знаю, откуда у меня взялась сила.

Я похоронила его. Я выкопала могилу – руками, сучьями. Сил уже не осталось совсем, усталость валила меня с ног. Я кое-как запихнула его в могилу, засыпала землей и забросала листьями.

Я осталась одна и пошла через лес, сама не зная, куда и зачем. Все предали меня, даже ребенок с невинным лицом. Я поклялась, что никогда никого не полюблю, никогда никому не поверю и меня никогда не заденет чужая смерть.

Я шла наугад. Шла ночью. Падала и скатывалась в ямы. Натыкалась на деревья. Я не чувствовала боли – только ненависть.

* * *

– Ты понимаешь, Джонни?

– Да, сэр.

– То, что случилось здесь, сделало меня таким, какой я есть.

– Я понимаю, сэр.

Он подумал, что огромный лес до сих пор дышит ненавистью той молодой женщины, что ненависть пропитала его подобно змеиному яду, и что от ненависти не так-то просто уйти. Мир Ройвена Вайсберга стал и его миром.

– Ты не предашь меня, Джонни?

– Нет, сэр.

Ройвен Вайсберг дружески ткнул его кулаком в плечо. Джонни Кэррик тоже стал частью безумного мира Собибора. Стоило лишь закрыть глаза, и он видел бродившую между деревьями, в темноте, молодую женщину. Не тогда ли, не в те ли часы и минуты ее волосы стали белыми, как снег?

* * *

Директор Фрэнсис Петтигрю – в рыцари еще не произведен, но ждать осталось недолго – пробежал пальцами по кнопкам консоли, ввел набранный код, и замок щелкнул. Кабинет оперативного контроля находился в самом центре здания, на втором подземном уровне. Клинок еще не опускался на его плечо, но необходимой статью он уже обладал. Остаться незамеченным директор не смог бы при всем желании, но сейчас у него и не было такой цели. За столом, перед десятком мониторов, телефонов, термосом и недоеденным сэндвичем, сидел, ссутулившись, Бэнам. Конечно, если бы директор твердо и безусловно верил в здравомыслие и рассудительность Кристофера Лоусона и полностью полагался на его проницательность и нюх, здесь не было бы не только Джайлса Бэнама, но и всех прочих – Ламберта, Эммина и Картью.

Отсюда, из Центра контроля, отслеживался ежечасно ход самых щекотливых операций – вплоть до предсказуемой кульминации и развязки, когда все трещало по швам, лопалось и летело в тартарары.

– Новости есть?

– Нет, сэр. Судя по последним сообщениям, он немножко не в себе. Извините, сэр, но это все немножко отдает каменным веком.

– Как есть, так и есть, тут уж ничего не поделаешь. – Директор знал Бэнама давно, еще мальчишкой, как знал на протяжении трех десятилетий его родителей, и далеко не каждый позволил бы себе в его присутствии столь надменный тон, когда речь шла о Кристофере Лоусоне. Впрочем, перекладывать вину на Бэнама было бы несправедливо. Это он, Фрэнсис Петтигрю, устанавливал численность команды и занимался ее комплектацией. – Если за этой чертовой рекой что-то появится, дайте мне знать.

– А вы будете?..

– В клубе.

– Я позвоню.

Лишь теперь он понял, что сделал. Бэнам, оставшийся в комнате один и уже взявшийся снова за сэндвич, совершенно обоснованно не проявлял ни малейшего интереса к операции «Стог». Получается, он просто посмешил Кристофера Лоусона. Или продал его с потрохами. Первое или второе? Петтигрю не знал.

Он вышел из комнаты. В этот день недели в клубе подавали чудную мясную запеканку. Возможно, он совершил ошибку, поддавшись давлению своего бывшего наставника. Директор прошел по коридору к лифту. Пожалуй, прежде чем подписывать разрешение на проведение операции «Стог» и отдавать распоряжение на выделение под нее денежных и людских ресурсов, ему следовало проверить все внимательнее, убедиться в наличии у Лоусона более веских доказательств. Пожалуй, он проявил излишнюю мягкость и доверчивость.

– Серьезно, Фрэнсис, – сказал тогда по телефону Лоусон. – Лучше бы обойтись без лишней волокиты. Почему бы…

– Ты прав, Кристофер. Так и сделаем.

Директор даже не представлял, где именно находится сейчас Лоусон со своей командой и каково им там.

Он поднялся на лифте. Сидевшие в приемной вскочили. Охранник открыл дверь, избавляя его от лишних усилий. Король покидал свое королевство. Машина уже ждала на выходе.

Ему было о чем подумать. Водитель услужливо распахнул дверцу. Черт возьми, ему действительно есть о чем подумать, кроме Кристофера Лоусона, устроившегося где-то там, на берегу далекого Буга.

* * *

Эдриан, Деннис и Стрелок отправились, как им и было приказано, к реке. Эдриан никогда историей не интересовался, Стрелок просто отказывался видеть в ней романтику и трагедию, и лишь только Денниса прошлое увлекло когда-то всерьез, пробудив заодно и любовь ко всему французскому. Не только к кухне и виноделию, но и к французской военной истории. Деннис видел в их выдвижении к реке что-то вроде последнего броска, решающей атаки, когда в бой бросают императорскую гвардию. Если они трое – Эдриан, Стрелок и он сам – не обнаружат цель, для них всех наступит 18 июня 1812 года, день Ватерлоо. Кампания будет проиграна. Они получили последний шанс. Мрачным подтверждением его мыслей послужил и тот факт, что Стрелок достал из сумки пистолет, вставил обойму и сунул оружие за пояс.

Шеф остался со Шринксом. Глубоко задумавшись и бормоча что-то под нос, он расхаживал взад-вперед, ничем, однако, не выказывая ни растерянности, ни тем более паники. Какая выдержка. Они двинулись через лес, к Бугу, осторожно и почти бесшумно, потому что умели и привыкли двигаться именно так, но Деннису казалось, что он слышит печатный шаг гвардейских шеренг. Последняя атака.

Да, если теидут – со своим смертельным грузом, – то они уже где-то неподалеку. В этом по крайней мере он не сомневался.

* * *

– Ты бы отправился в это захолустье в отпуск?

– Нет, Моленков, не отправился бы. И перестань трепаться. Давай побережем силы.

– Ты слишком много о себе мнишь. Всегда таким был и таким останешься. Я говорю об отпуске. Куда мне поехать отдохнуть? Если не сюда, то куда?

– Заткнись. Не трать попусту энергию.

– Ее у меня уже не осталось. И думать я хочу о песочке, солнце и пиве, а не о грязи.

Яшкин не ответил. Усталый голос Моленкова тонул в стоне ветра. Он слышал собственное хриплое дыхание, слышал, как сопит Моленков. Сколько еще? Ответа не было, и единственным их путеводителем оставалась повисшая за спиной луна. Только благодаря луне они и находили проложенные, протоптанные между соснами тропинки. Хуже получалось с наполненными водой ямками. Некоторые удавалось заметить заранее и обойти, с другими везло меньше. В одном месте они провалились по колено и едва не выронили груз. Оставленные тракторами колеи превратились в озерца с холодной мутной водой и тягучим глинистым дном. Яшкин рассчитывал только на то, что до реки осталось не больше километра и что он не ошибся с определением направления. Груз оттягивал руки, лямки выскальзывали из онемевших пальцев. Сбросив брезент и выбравшись из багажника «полонеза», груз превратился в некое подобие бочонка. Весил этот «бочонок» килограммов шестьдесят. Он уже тогда казался достаточно тяжелым, когда пятнадцать лет назад Яшкин притащил его домой на тележке и закопал у себя на огороде. За пятнадцать лет жизни в Сарове силы его изрядно иссякли, а последняя неделя забрала остальное. Недостаток сна, плохое питание, инцидент в Пинске, постоянный стресс – все это сказывалось теперь. Моленков тоже слабел с каждой минутой. Груз как будто тяжелел, а ноги отказывались идти.

– Яшкин…

– Да?

– Вот мы поехали куда-нибудь… втроем… ты с женой и я… Отдыхаем на бережку, потягиваем пиво…

– И что?

– Как думаешь, за нами придут?

Он едва не задохнулся, потом все же прохрипел:

– Не знаю.

– Может, попытаются отравить? Или наймут киллера, чтобы тот пристрелил нас? А может, подвесят бомбу под машину? Понимаю, ты не знаешь, но как думаешь?

– Не знаю и не думаю. И вот что, дружище, держи покрепче, а то вся тяжесть приходится на меня. С какой стати я должен все делать? – Яшкин выругался, провалившись в глубокую колдобину. Воды здесь было чуть ли не по пояс, а бомба тянула дальше, где было еще глубже. Моленкову повезло, и он стоял над другом, изо всех сил стараясь удержать груз.

– Ну что ты там застрял? Вылезай. Какой неловкий.

– Я потерял… черт…

– Что ты потерял?

– Ботинок.

– Как это? – Моленков ухмыльнулся. – Потерял? Посмотри хорошенько, он наверняка на месте.

Яшкин вылез из ямы. С каким удовольствием он врезал бы Моленкову по физиономии. Он даже сжал кулак. Но сдержался. Посмотрел вниз. Нога превратилась во что-то бесформенное, замерзшее, черное. По поверхности лужи пробежала рябь. Темная вода стыла в тусклом лунном свете. Жадная грязь схватила его ботинок, стащила и засосала. Где его искать? Яшкин едва не расплакался от обиды. Лужа была большая, метра два в длину, метр в ширину и примерно только же в глубину. Он выругался. Лезть туда снова? Шарить в грязи? Чтобы поскользнуться и упасть?

– Ботинок где-то там, но я уже вряд ли его найду.

Он запрыгал на одной ноге, стараясь не ступать на землю другой, на которой остался только мокрый, перепачканный грязью носок. Но все оказалось не так уж страшно. Землю укрывала мягкая подстилка из прелых листьев, иголок и мелких веток. С каждым шагом он ступал все увереннее, смелее. Груз уже не несли, его волокли по земле, не обращая внимания на рытвины.

Моленков снова завел старую песню о море, пляже, солнце и пиве, но Яшкин не слушал. За хриплым дыханием, стонами, охами, завыванием ветра и треском веток он различал другой звук. Далекий, но ровный, похожий на настойчивый шепот. Он слушал и чувствовал, как поднимается гордость, как уходит усталость. Он уже не вспоминал про потерянный ботинок и только прибавлял шаг, заставляя и Моленкова пошевеливаться, таща его за собой.

– Я слышу, – сказал он тихо. – Наконец-то. Это голос большой реки. Друг мой, мы у цели. У нас получилось. Скоро, может быть, через полчаса, ты получишь свои полмиллиона долларов и сможешь поехать, куда только пожелаешь. Река уже близко. Буг рядом.

* * *

Виктор увидел их первым.

Они прошли через открытое пространство там, где ветер повалил несколько деревьев, и попали под лунный свет. Двое шли вместе и один сзади, в нескольких метрах от них, ближе к берегу.

Виктор стоял в конце их короткой цепочки. Выше по течению стоял Михаил, дальше Гольдман и еще дальше Вайсберг и тот ублюдок, чужак.

Их разделяло метров пятьдесят, не больше. Тот, что шел ближе к воде, двигался ловчее других и не вылезал на свет. Его товарищи, похоже, не вполне освоили искусство перемещения по пересеченной местности. Виктор напряг память. Конечно, в Варшаве, в Старом городе, на мостовых и тротуарах, они чувствовали себя увереннее. И там каждый работал в одиночку. Виктор не мог рассмотреть их лиц, не видел, как они одеты, но не сомневался, что будь света побольше, он узнал бы их. Он наверняка видел их в Старом городе, когда они проходили через «горлышко».

Виктор в полной мере освоил искусство наблюдения и мог оценить степень профессионализма.

Они не видели его. Он стоял за березой. За спиной у него лежала небольшая, залитая призрачным лунным светом полянка. Виктор вышел из укрытия на свет. Он помнил случай из собственной практики. Помнил, что сделал инструктор, когда его товарищ провалил упражнение на скрытный подход. Помнил, как тот прятал потом глаза от унижения. Двое замерли, третьего видно не было. Виктор уже не сомневался, что их держали под колпаком с самого начала, еще от Хитроу. Ладно, месть подождет; она, как любовь и хорошая еда, не терпит спешки. У него еще будет время все обдумать.

Он смотрел на них. Они смотрели на него.

Момент превосходства.

Губы сами расползлись в усмешке. Жаль только, что света недостаточно и нельзя разглядеть их физиономии. Жаль, нет фонарика. Ну да ладно. Виктор сделал ровно то же самое, что сделал инструктор на курсах контрнаблюдения под Новосибирском. Он представил их шок, изумление и стыд.

Виктор помахал им. Не картинно, без выпендрежа. Просто поднял руку и помахал.

* * *

Человек исчез.

Эдриана трясло. Ничего подобного с ним никогда еще не случалось, и справиться с этим он не мог.

Люди наверху постоянно твердили им одно и то же: «Если операция достигла той точки, за которой вас расшифруют, уходите».

Они с Деннисом прошли эту точку и даже не заметили. Их расшифровали.

Другая профессиональная заповедь гласила: «Есть так называемые пожарные зарубки, от одного до десяти. Десятка означает, что ты обнаружен. Сгорел».

Их раскрыли. Стрелка уперлась в «десятку», и они облажались.

Человек, стоявший на освещенной луной полянке, был, похоже, Виктором. Бывшим кагэбэшником. Помахав им, он выразил свое презрение.

Говоря о «стерильных зонах», «контроле», «уводе», профессионалы высшей марки – а Эдриан и Деннис относили себя к таковым, – всегда демонстрировали полную уверенность. Но каждая лекция, каждый инструктаж неизменно заканчивались таким напоминанием: «Самый страшный момент для каждого агента-наблюдателя – и страшнее нет ничего – это когда „объект“ смотрит вам в глаза и делает ручкой».

Они оба считали себя серьезными людьми и не привыкли к поражениям. Эдриан обхватил себя руками, но дрожь не унималась.

– Ты видел?

– Видел, – шепнул ему на ухо Деннис. – Мы раскрыты.

– Что будем делать?

– Продолжать нет смысла. Я просто разбит. Со мной такого не случалось. Двадцать лет службы и вот… Будь на моем месте какой-нибудь мальчишка, я бы его наизнанку вывернул.

– Понимаю. Со мной это тоже впервые. Чувствую себя полным идиотом. Это катастрофа. Или у тебя есть определение получше?

– Он сейчас может быть где угодно. И они теперь настороже. Что делать? Придется доложить шефу. Признаться. Он принимает решения. Скажем все как есть. Где они, мы не знаем.

– То есть мы их потеряли? И груз тоже?

– У тебя есть идеи лучше?

Луна ушла, и место, откуда несколько минут назад им сделали ручкой, уже накрыла плотная завеса тьмы. Остался ли он где-то неподалеку или ушел на сотню ярдов в сторону, они не знали. Скорее всего, русский был при оружии. Наверняка вооружены были и другие, Михаил и Ройвен Вайсберг. Возможно, судя по тому, что говорил об агенте Шринкс, и Кэррик тоже. Они прислушались. Где-то близко шумела река, стонал ветер. Оставив на берегу Стрелка, два неудачника повернули назад – пусть решение принимает Лоусон.

Профессионализм требовал доложить о провале лично, ничего не скрывая. Шеф должен знать, что обнаружить главную цель не удалось, а значит, катастрофа неизбежна.

* * *

Он был еще ребенком. Ему шел седьмой год.

Тадеуш Комиски пришел в лес через два дня после стрельбы в лагере, взрывов и воя сирен.

Он помнил все так, словно это случилось час назад.

Парень у поваленного дерева. Над ним женщина. И белая кожа.

Христопродавцы. На земле, среди деревьев. На обоих – грязные лохмотья.

Они смотрели на него, и с их губ слетали плохие слова.

Он убежал – рассказать отцу. Отец говорил о награде – двух килограммах сахара тому, кто укажет, где прячутся беглые. Он пришел с топором.

Вот тогда и случилось проклятие.

Теперь они тоже смотрели на него. Теперь он был мужчиной, стариком, а тогда – ребенком. Он помнил, как отец замахнулся топором, как дралась женщина… Помнил, как мучительно умирал от рака отец, как долго печалилась мать, прежде чем уйти вслед за ним, помнил рождение своего мертвого ребенка и тихое угасание жены. Помнил свое одиночество и страшные сны. Жизнь под проклятием…

А еще он помнил мужчину, приходившего в лес и искавшего его, Тадеуша. Он следил за ним и за другими, когда они спустились к реке.

Мужчина прикрылся. Женщина заерзала. Они закричали на него.

Тадеуш вспомнил священника. Священник принес мясной пирог и просил добыть дров для деревенской церкви. Тадеуш помнил его слова: «Скажи, ты сделал что-то плохое? Почему ты прячешься от мира?.. Я знаю, что исповедь очищает, и вижу, что на тебе лежит какая-то вина… Если только тебе представится возможность – а такое случается очень редко – исправить причиненное зло, воспользуйся ею».Каждое слово отпечаталось у него в голове, ясно и прочно.

По лесу ходили солдаты, предлагая награду – два килограмма сахара – за помощь в поимке беглых евреев. И вот теперь люди снова бродили по лесу и спускались к берегу Буга. Он выдал тех двоих, парня и девушку. И теперь пришел, чтобы исправить причиненное зло.

Они подались прочь от него.

Он подошел ближе. Они встали и как будто приготовились драться, даже сжали кулаки. Он протянул руки, показывая, что у него нет оружия.

– В лесу чужие. Я могу отвести вас к ним. Я исправлю зло. Вы сможете отомстить им.

– Кто он такой? – прошипела Кэти. – Извращенец?

Тадеуш не понял, что она сказала.

– Я покажу, где они, и сниму проклятие.

Он протянул руку.

– Что тебе надо? – завопила девушка. – Ты подсматривал за нами?

Он взял парня за руку.

– Проклятие – мое бремя. Помогите мне. Здесь охотники. Я отведу вас к ним, и вы убьете их. Прошу, пойдемте со мной.

Он потянул парня за рукав.

– Сумасшедший, не иначе. Избавься от него, и идем отсюда.

Парень заговорил по-немецки.

– Где они?

– Возле реки.

– Можешь показать?

– Покажу. Я должен освободиться от проклятия.

Парень не сопротивлялся и даже последовал за ним.

– Ты же не пойдешь с ним, – сказала Кэти.

– Он знает, где они. Я пойду.

Тадеуш Комиски почувствовал, как многолетний груз соскользнул с плеч. Он повел их, зная, что сделает, когда проклятие уйдет, и впервые чувствуя себя счастливым. Они углублялись в лес, уходили от места, где стояли бараки и вышки, где были ямы для сжигания и камеры, куда поступали отработанные газы от танковых двигателей, где гоготали, заглушая крики умирающих, гуси. Он проскальзывал между деревьями легко и свободно, как и тогда, когда был ребенком.