Текст книги "Бомба из прошлого"

Автор книги: Джеральд Сеймур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)

Как там сказал директор? Я так понимаю, дело Клипера Рида живет и побеждает.

И что ответил Лоусон? Насколько я помню Клипера, для него ситуация была бы абсолютно ясной. Как я уже говорил, он – все, что у нас есть… В такие моменты необходимо использовать все, что только возможно. Кроме него, у нас ничего нет.

– Можно задать вопрос, мистер Лоусон?

Старик оторвал глаза от сканворда на последней странице газеты.

– Да, если это относится к делу.

Вопросов хватало. Почему они не воспользовались помощью дружественных спецслужб? На какой фактической базе построена операция? К чему такая спешка и как можно работать при отсутствии плана? Вместо этого он спросил:

– Кто он? Думаю, у меня есть право знать. Послушать, так он вроде оракула, вознесенного на пьедестал вами и директором. Кто такой Клипер?

Глядя в ясные глаза, он представил, как там включился некий механизм и пришли в движение маленькие колесики. Что рассказать? И рассказать ли вообще что-то? И вдруг лицо смягчилось, как будто Лоусон забылся и перестал быть собой. Лицевые мышцы расслабились, челюсть утратила свою обычную агрессивность, на губах появилась улыбка.

– Он из ЦРУ. Его звали Клипер Рид. Был резидентом в Берлине, отвечал за Центральную Европу.

– Каким он был?

– Крупным, сегодня его назвали бы толстым, и высоким. Густая шевелюра, которую он скрывал под мягкой фетровой шляпой. Курил сигары. И голос… Мог и шептать чуть слышно, и реветь, как сирена. Его хорошо знали в семидесятые и…

– Как он попал на пьедестал?

Шофер свернул к аэропорту.

– Не перебивайте. Просто слушайте. Это дети перебивают, чтобы услышать собственный голос. Он обеспечивал прикрытие под видом продавца запчастей для чехословацких тракторов. Мог достать все, что угодно для румын, болгар, поляков или немцев из ГДР, когда в их тракторном парке возникали проблемы. Мы так и не узнали точно, как он получил тот контракт, но ему это удалось. Вы не представляете, сколько колхозов с неисправными тракторами находилось поблизости от взлетно-посадочных полос советских бомбардировщиков и перехватчиков, и какие виды на военно-морские базы открывались из обычных прибалтийских ферм. Почти десять лет он ездил по этим странам с чиновниками министерства сельского хозяйства или министерства экономического развития, которые ели из его рук. Вы бы поинтересовались историей ведомства, в котором работаете, мне бы и рассказывать не пришлось. Он мог подкупить любого агента, у него был нюх на людей. Понятно? Он чувствовал слабость каждого и знал, как ее использовать. Это позволяло ему предсказывать действия противника и играть на опережение тогда, когда другие пасовали. Мне выпала честь работать с Клипером Ридом, и Петтигрю был моим подчиненным целых девять месяцев. Слово «икона» слишком затерто в наше время, но Клипер Рид был настоящей иконой. Он был лучшим разведчиком своего времени.

– И он передал вам завет мудрости, которого вы и придерживаетесь.

Он произнес это с утвердительной интонацией.

– Вы не понимаете, поэтому и саркастичны. В наше с Клипером время не было компьютеров, на которые вы так полагаетесь, не было Интернета, электронной обработки. В наше время люди не боялись запачкаться. Они умели ходить по краю. Теперь вам понятно, кто такой Клипер?

Люк Дэвис поджал губы, посмотрел на него тяжелым взглядом и, как ему показалось, проник под маску Старого Доброго Времени – тех проклятых, давно ушедших дней.

– Вы не договорили. Что с ним случилось?

– Провалился, конечно. Это неизбежно. Убрался из Будапешта за двенадцать часов до предполагаемого ареста и перешел через австрийскую границу, что само по себе уже невероятно. Вечно это продолжаться не могло, но он продержался долго.

– А потом отмечал свой успех в Берлине?

– Да, немного…

Дэвис перебил его.

– А как же агенты? Они-то остались? Что было с ними? Расскажите. Их арестовывали, пытали, сажали в тюрьму, расстреливали?

Со взлетно-посадочной полосы долетел рев самолета. Они въехали в туннель аэропорта Хитроу и как будто окунулись в неживой желтоватый свет.

Добродушие испарилось, лицо окаменело, во взгляде проступила холодная жесткость, и подбородок снова выдвинулся вперед.

– Они были агентами. Добровольцами. Сами выбирали себе дорогу. Жизнь агента коротка. Если повезет – несколько месяцев, не повезет – пара недель. Агент не протянет долго, если его посылают в самую гущу событий. Вам еще многому надо научиться. Они сгорают.

* * *

Кэррика подбросило и тряхнуло. Салон содрогнулся. Он вспомнил посадки в Басре – транспортный самолет заходил по крутой спирали, выравнивался и жестко садился. Но сейчас они были в Берлине, а не на войне.

Он повернулся к Иосифу Гольдману и вежливо улыбнулся, как бы желая сказать, что он все понимает и сочувствует. Одной рукой Босс вцепился ему в рукав, а другой – в рукав Виктора; лицо побледнело и блестело от пота. В подготовленном Кэти досье говорилось, что его Босс – главный игрок в большой международной игре. Он отмывал деньги для русских мафиозных группировок – как, впрочем, и для других. Теперь им заинтересовалась контрразведка, занимавшаяся вопросами национальной безопасности. И этот человек до смерти боялся летать. Его трясло, когда самолет попадал в воздушные ямы. Кэррику был неведом этот страх: он мог выпрыгнуть с парашютом из самолета или с воздушного шара с высоты восьми сотен футов. Если он чего и боялся, так это остаться в одиночестве.

Виктор сбросил руку Иосифа Гольдмана со своего рукава, а Кэррик оставил. Весь полет Босс просидел между ними.

Они прошли таможню и паспортный контроль. Паспорт Иосифа Гольдмана был на другое имя, но с его фотографией.

Кэррик не знал, где группа поддержки. Они с Виктором несли свои сумки, а Иосиф Гольдман – свою. Кэррик сказал, что так надо для того, чтобы телохранители имели свободу действий, если понадобится.

Их встречал крепкий, плотный здоровяк. Он обнял Виктора. На улице ждал «мерседес». Кэррик думал о том, как перевернулась его жизнь, как люди, с которыми он работал, развернулись и ушли, даже не попрощавшись с ним.

Их повезли в Берлин. Кэррик старался играть свою роль, роль телохранителя, но в какой-то момент поймал себя на том, что взгляд его просто скользит по улицам незнакомого города.

ГЛАВА 7
11 апреля 2008

Кэррик вышел из машины первым. Начиналась рутина. Машина остановилась, появился швейцар, а он уже стоял на тротуаре и внимательно осматривался. Основания для осторожности были. Как мог промахнуться тот урод с такого близкого расстояния? Ладно, события вчерашнего дня можно разобрать в другой раз, а сейчас важно сосредоточиться на работе. Он стоял чуть сбоку от дверцы автомобиля.

Ни ползущих медленно машин, ни подозрительных типов – ничего необычного или настораживающего. Только на другой стороне улицы, отделенной от отеля транспортным потоком, толпились зеваки. Проблема заключалась в том, что Кэррику следовало изображать из себя человека, за спиной которого двухлетний опыт работы телохранителем, а не двухнедельный, как было на самом деле. К тому же на курсах они занимались немного другим: обучение проводилось для охраны большими силами, человек в восемь или девять, при возможной внешней поддержке полиции. Кэррик просто не знал, чего ожидать. Все вокруг спешили по своим делам – взрослые в костюмах, молодежь в джинсах и свитерах или свитшотах, женщины с покупками и колясками, дети, прогуливающие школу, и старики, кутавшиеся в шарфы от холода. И только двое мужчин на другой стороне улицы никуда не торопились и безучастно наблюдали за происходящим.

– Все в порядке, мистер Гольдман, выходите и, пожалуйста, побыстрей.

Заметно встревоженный, Босс все же благодарно кивнул ему.

– Выходите из машины, мистер Гольдман, и прямиком к двери.

Все представлялось каким-то искаженным, нереальным, словно это некие кривые зеркала отбрасывали гротескные отражения. «Соберись, – сказал он себе, – не распускай сопли». Он заглянул внутрь, взял русского за руку и вытащил из машины. Босс схватил его за рукав – с отчаянием, тревогой и надеждой.

– Все в порядке, мистер Гольдман, пойдемте.

Игра захватила его полностью. Он осмотрелся, увидел за спиной Босса Виктора и направился к вращающимся дверям, когда прямо перед ним появился вдруг незнакомец. Кэррик даже не заметил, откуда он взялся. Возможно, алкаш или наркоман – нетвердая походка, покачивается, небритая физиономия, одежда выглядит так, как будто в ней спали. Вроде бы молодой, но уже какой-то потертый, волосы спутанные.

Кэррик схватил его за плечо, резко оттолкнул. Наркоман свалился на тротуар. Кэррик посмотрел вниз и увидел грязное лицо с умоляющими глазами. Опасности незнакомец не представлял, и бить его не стоило. Он отодвинул нищего в сторону, дверь открылась.

Швейцар неприязненно посмотрел на него и затараторил по-немецки.

– Я не говорю по-немецки, – сказал Кэррик и направился к лифту в конце вестибюля.

Швейцар окликнул его на английском. В его голосе уже отчетливо слышалась злость.

– Он питается отбросами с кухни, сэр,и никому не мешает. В некотором смысле мы уважаем его, сэр, за то, какой он есть.

Кэррик не ответил. Он хорошо справился со своей ролью. Босс с Виктором уже были в кабине, он шагнул внутрь и нажал кнопку. Через стеклянную дверцу Кэррик видел спину швейцара. Наверно, у того были причины так разговаривать с телохранителем постояльца отеля. Швейцар вышел на улицу через вращающиеся двери, нагнулся и поднял бродягу с тротуара. Кэррику показалось, что он что-то сунул ему в руку. Деньги? Позади него стоял безучастный Виктор, но Иосиф Гольдман вроде бы успокоился после этой демонстрации силы, и его настроение поднялось. Они поднялись на этаж, где находилась регистратура.

– Добро пожаловать, джентльмены, – приветствовала их девушка за стойкой. – Вы заказывали три номера, а не два. И один суперлюкс, правильно? Заказано на двое суток, отъезд тринадцатого апреля, верно? Распишитесь здесь, пожалуйста.

Босс черкнул что-то неразборчивое. Кэррик просто поставил инициалы.

Им выдали электронные ключи. Кэррик вернулся к лифту, и они поднялись на шесть этажей. Прошли по пустому коридору. Пока Босс открывал дверь, он стоял рядом.

– Я составлю график, – сказал ему Виктор. – А теперь принеси вещи.

Вот так. С ним обошлись, как с мальчишкой на побегушках.

Он спустился в вестибюль, думая, что надо бы заключить подобие перемирия со швейцаром, чтобы тот помог организовать парковку прокатной машины в подвале отеля. О машине договорился человек в Берлине, но Кэррику его имя не сообщили. Швейцар принял крупную купюру и не выразил никакой благодарности, как будто честно ее заработал, да еще и посмотрел на него холодным взглядом, давая понять, что презирает наемников русского бандита. Кэррик достал из багажника три сумки. Он не знал, куда они направляются – отъезд тринадцатого апреля, верно? – и хватит ли им одежды или придется покупать. Человек, приходивший на баржу, сказал, что в Берлине риск для него возрастет и… если вы провалитесь – хотя мы, конечно, постараемся вас вытащить, – то, без сомнения, умрете. Все должно быть предельно ясно. Провалитесь – и вам конец.

Он повесил на каждое плечо по сумке и взял в руку третью. На другой стороне дороги, в дверном проеме, мелькнула сгорбленная фигура нищего, которого он швырнул на тротуар. Двое мужчин, которых Кэррик заметил раньше, все еще стояли на том же самом месте.

Кэррик занес сумки в отель. Теперь его жизнь зависела от того, насколько хорошо он сыграет роль. Роль, которую знал очень плохо.

Он разнес сумки по номерам, и ему объяснили график дежурств и отдыха.

В своем номере Кэррик растянулся на кровати и заснул.

* * *

Они подождали, пока служащий в форме не отогнал машину.

– Что думаешь? – спросил Ройвен Вайсберг.

– Забавно. Малыш держал папу за руку, как будто было темно и он испугался.

– Он отшвырнул бомжа.

– Безвредного бедолагу.

Они наблюдали за входом в отель на Йоахимшталер. Ройвен развернулся и пошел к метро. Был еще один вопрос, который он не задал Михаилу. Вообще-то, в голове у него вертелось много вопросов. Но он не задал ни одного. Проявил ли этот парень, записавшийся в отеле как Кэррик, качества профессионального телохранителя, когда оттолкнул бродягу? Был ли он просто профессионалом или же профессионалом преданным? Они шли по улице, и вопросов становилось все больше. Бывают ли вообще преданные телохранители? На что способен телохранитель, защищая собой хозяина? Можно ли доверять телохранителю? Можно ли доверять Кэррику, как утверждает Гольдман? Заслуживает ли доверия сам Михаил? Последний вопрос, так никогда и не заданный, лежал на душе Ройвена Вайсберга тяжелым камнем. Его подстрелили именно тогда, когда телохранителем был Михаил.

Они дошли до станции Уландштрассе и спустились по ступенькам. Вайсберга подстрелили в Москве. В те горячие дни он пробивал себе дорогу на территорию, захваченную другими группировками: отбивал клиентов и давал им «крышу», подобранную из бойцов спецназа и офицеров госбезопасности. Он нажил себе опасных врагов. В Москве Ройвен не ходил по ресторанам – для таких, как он, это слишком опасные места. Он сам устранял конкурентов в ресторанах. Ройвен жил в постоянном напряжении; дом, в котором бабушка готовила ему еду и ухаживала за ним, окружил высокими стенами, поставил сигнализацию и охранников. Он не ездил за рулем шикарного «мерседеса», а водил старые машины, на которые никто не обращал внимания. И все-таки его подстрелили, когда он выходил из банка. За свою жизнь Ройвен допустил не так уж много ошибок, но посещать банк три пятницы подряд было ошибкой. Он вышел на улицу и приостановился, выбирая место, где спуститься – ступеньки были плохо почищены от снега. Михаил шел сзади, а не перед ним. Человек с пистолетом возник совершенно неожиданно. Ройвен услышал выстрел, прыгнул влево и скатился на пару ступенек, где выставил себя прекрасной мишенью для повторного выстрела. Выстрел этот и прозвучал, и только тогда Михаил отреагировал.

Он выстрелил в грудь и два раза в голову; засек запаниковавшего и попытавшегося удрать водителя и уложил его выстрелом прямо в голову. Они побежали и запрыгнули в свою машину. Видно было, что Михаил считает себя героем. Ройвен поблагодарил его – нашел слова, несмотря на то, что рука начала неметь. Они не поехали в больницу. Дома бабушка промыла рану, вскипятила воду и достала из своего набора ножницы, пинцет и нож, чтобы удалить из раны волокна от пальто. Накладывать шов она не стала. Ройвен знал, что бабушка научилась лечить давным-давно. Он ни разу не вскрикнул, пока она чистила рану – просто не посмел. На следующей неделе Виктор и Михаил застрелили шесть человек, и новый бизнес полностью перешел под их контроль. Это был его первый шаг в многомиллиардную индустрию смерти, и убийства принесли ему абсолютную власть.

Когда Михаил ушел, бабушка спросила:

– Почему он находился сзади, а не перед тобой? Почему стал стрелять только после того, как в тебя выстрелили два раза? Чем он рисковал? Доверяй только себе. Никогда не полагайся на других. Береги себя.

Он стоял на платформе в ожидании поезда. Михаил был в шаге от него. Ройвен думал о Кэррике, который отбросил бродягу, и о безграничном доверии на лице Иосифа Гольдмана, когда тот держал Кэррика за руку.

К платформе с грохотом подошел поезд.

Бабушка сказала, что выживание зависит только от него самого, от нее и ее историй, которые он знал наизусть.

* * *

Как сильно я хотела жить? Как часто я хотела умереть?

Я всегда хотела жить.

В первом и втором лагере жили евреи, которые отвечали за функционирование Собибора. Мало кто из них не хотел жить. Я помню только два случая, когда пленники бежали к проволочному ограждению и пытались перелезть, точно зная, что украинцы на сторожевой вышке пристрелят их. Я поняла, что жизнь – как пламя свечи. Мы стараемся укрыть и защитить даже самые страшные страдания. Те из нас, кто знал, что их ждет, что они обречены, иногда нападали на охранников, когда их высаживали с поезда. Их расстреливали на платформе или избивали прикладами и тащили в Трубу. Большинство из них, ожидающих скорой смерти, проводили последние минуты жизни в молитве.

Мы, заключенные первого и второго лагеря, несмотря на всю мерзость существования, не считали смерть избавлением. Немногие верили, что смерть несет свободу. Нашей целью было выжить, проснуться следующим утром и увидеть солнечный свет. Некоторые говорили, что они обязаны выжить, чтобы рассказать о зверствах в Собиборе. Для большинства вдыхать свежий воздух, аромат сосен, забыть о клубах дыма, вырывающихся из горящих печей, было единственной радостью.

За периметром лагеря находился бордель для украинских охранников. Сначала там не было евреек, только проститутки из Люблина. Поговаривали, что они старые, страшные и больные. Еще рассказывали, что один крестьянин из Злобека продал в бордель свою двенадцатилетнюю дочь, потому что украинцы хотели молоденьких.

Немцы из СС не пользовались проститутками из Люблина. Они брали евреек. После того, как я узнала об этом, то ждала целый месяц, когда меня отведут в бордель, который немцы называли Ласточкиным Гнездом. Я знала, что однажды вечером за мной придут. Потянулись дни ожидания. Я могла убить себя: съесть стекло, плюнуть в лицо офицеру, и меня забили бы до смерти, могла броситься на проволоку, и меня пристрелили бы. Но я ждала.

За три дня до того, как меня забрали, я поняла, что ждать осталось недолго. Доставлять еврейских девушек в Ласточкино Гнездо должны были надзирательницы. Надзирательница, которая следила за нами в швейном цехе, подошла ко мне сзади. Она склонилась над моим плечом и взяла меня за грудь. Казалось, она взвешивала ее, как фрукты на рынке во Влодаве. Потом ее рука спустилась ниже и похлопала меня по животу, проверяя под свободной спецовкой, стройная я или нет. После этого прошло три дня. Я выдержала, потому что хотела жить.

Это случилось в пятницу, поздним февральским вечером. Было холодно. Мы сидели в бараках. Я лежала на своей койке, когда за мной пришла надзирательница. Она остановилась в дверях, указала на меня и кивнула. За месяц, что прошел с того момента, как я узнала о борделе, из лагеря забрали шестерых девушек. Вернулась только одна. Она всегда сидела в одиночестве в углу лагеря или отдельно от всех в мастерской, на скамейке, или съеживалась на своей койке и беззвучно плакала. Она ничего не рассказывала.

Когда надзирательница вывела меня в темную, прохладную ночь и повела к внешним воротам, то сказала: «Если хочешь увидеть рассвет – будь энергичной. Не спорь с ними и делай вид, что тебе нравится».

В доме играл граммофон. Надзирательница вывела меня через ворота лагеря, и мы зашли в дом с черного хода. Я услышала очень громкую музыку и крики. На кухне надзирательница приказала мне раздеться и достала из шкафа небольшую ванну. Я шагнула в нее, и она поливала меня водой из кувшина. Надзирательница намылила меня и вытерла полотенцем. Мне дали нижнее белье с французскими ярлыками. Я подумала, что оно принадлежало одной из француженок, которых привезли в пульмановских вагонах и которые ничего не знали о Собиборе. На них было лучшее нижнее белье и шелковые колготки – ведь они ехали к «своему новому дому на Востоке». Одежду связали в аккуратный маленький узел, потом они пошли по Трубе, думая, что сейчас помоются и переоденутся. Я надела лифчик, трусики, пояс с подвязками и шелковые колготки убитой девушки. Меня причесали и побрызгали отвратительными духами. Надзирательница подвела меня к двери и сказала: «Покажи, что тебе это нравится, угоди им. Тогда останешься в живых. Покажешь ненависть – умрешь. Тебе решать». Она открыла дверь, втолкнула меня в комнату, и я услышала, как дверь за мной захлопнулась. Шум, музыка и крики оглушили. Они смотрели на меня.

Мне сказали танцевать. Я была дочерью часовщика из Влодавы, а не шлюхой, и умела танцевать только под музыку своей родины. Они хлопали в такт, и я пыталась танцевать. Мне не стыдно за это, потому что я хотела выжить.

Они были пьяны.

Они все были старше меня, но моложе моего отца.

То ли я плохо танцевала, то ли их пожирала похоть, но меня толкнули в спину и поставили подножку.

Я оказалась на ковре. С меня сорвали нижнее белье. Один из них сделал себе бандану из шелковых колготок, и я узнала начальника украинских охранников. Я лежала голая. Но моя мама и бабушка тоже были голые, когда их вели по Трубе, и у них не было шансов выжить. Я смирилась со своей наготой и стерпела их взгляды, потому что такова была цена.

На меня набросился первый. Он хрипел, дергался, ругался. Он не снимал форму, только расстегнул брюки и раздвинул мне ноги коленом. У меня пошла кровь. Они видели ее, и их это возбуждало. Стаканы полетели в огонь. Я закричала от боли. Это возбудило их еще больше. Первого столкнули с меня, когда он еще не закончил, потому что остальные тоже хотели почувствовать мою кровь. Когда на меня залез третий, я начала двигаться. Мне пришлось сделать это, чтобы не умереть. Я поднимала бедра, когда он входил в меня, и опускала, когда выходил. Кого-то вырвало на меня, и блевотину вытерли носовыми платками. Они все пользовались мной, за исключением старшего офицера. Все, не считая шарфюрера СС Гельмута Шварца, который обычно следил за работой узников за пределами лагеря, прошли по мне, а потом пустили меня по второму кругу. Я лежала на ковре, пока последний не слез с меня.

Вот тогда он повел меня наверх. Они подбадривали шарфюрера Шварца, когда он заходил со мной в комнату. Он накинул мне на плечи халат. Я поняла, почему. Возле кровати стояла фотография его семьи. Отец в форме обнимал дочь за плечи, а мать с гордостью смотрела на мужа и подрастающего ребенка. Я напоминала ему дочь. Он сидел на кровати и держал меня за руку. Он готов был расплакаться, и будь у меня нож, я перерезала бы ему горло. Но тогда меня бы убили.

Я стала собственностью шарфюрера Гельмута Шварца. Я играла роль его дочери, и всякий раз, когда меня приводили к нему в комнату, этот ублюдок ласкал меня. Он не пользовался мной, только ласкал, и я должна была стонать и тяжело дышать, как будто мне это приятно. Это была опасная игра. Один эсэсовец, Грот, полюбил еврейку и смягчил нам – животным, недочеловекам, – условия. Когда он уехал в отпуск, девушку застрелили в Трубе. Австрийских евреек, Рут и Жизель, которые работали актрисами в Вене и были намного красивее меня, забрали в бордель и застрелили на следующее утро. Я не знала, останусь ли в живых.

Он уехал в отпуск в Мюнхен – повидаться с женой и приласкать дочь. Я была беззащитна, и женщины помогли мне – намазали лицо сажей, чтобы я выглядела старше. Я шаркала с опущенными плечами, чтобы грудь не была так заметна. Прибыли молодые девушки, их забрали, но я в бордель уже не возвращалась. Обо мне забыли, и я осталась жить.

Той ночью, когда они дрались друг с другом за право быть следующим, я ни разу не захотела смерти. Я знала, что мне поможет только Бог, счастливый случай и я сама. Я забыла, что такое любовь, и научилась ненавидеть.

* * *

– Не понимаю. Зачем мы здесь?

Они были в зоопарке.

– Чтобы вы лучше поняли, где мы и что будем делать.

– Мистер Лоусон, я не был в зоопарке с детства.

Ну, не смешно ли? В аэропорту их встретил заместитель берлинского резидента. Все втиснулись в микроавтобус, удобно расселись, и заместитель отвез их в город. Автомобиль остановился на боковой улочке возле старого зоопарка. Лоусон вылез и жестом пригласил Дэвиса следовать за ним. Они вытащили сумки и направились к небольшому, скромному отелю. В холле старый носильщик приветствовал Лоусона как блудного сына. Появившейся откуда-то пожилой женщине, скорее всего хозяйке, Лоусон поцеловал руку. Они бросили сумки и ушли, не зарегистрировавшись. Дэвис спросил, где микроавтобус и остальные. Старик объяснил, что никогда не останавливается в одном отеле с командой. И добавил загадочно:

– Им есть, чем заняться. Возьмут машину и примутся за работу. А мы прогуляемся.

Обрушившийся на город ливень заставил укрыться под аркой перед зоопарком. Потом Лоусон – он, оказывается, бегло говорил на немецком – купил два билета, и они прошли на территорию зоопарка.

Воняло. Люк Дэвис никогда не был в тюрьме, но знал людей, которые рассказывали, что там воняет, как в зоопарке. Причиной запаха мог быть корм, подстилка, моча, зеленоватая вода в бассейнах или испражнения животных. Вонь застряла в носу и усиливалась по мере приближения к клеткам с дикими кошками. Люк обратил внимание на тигрицу, которой только что принесли еду. Она зажала здоровенный кусок свежего розового мяса огромными лапами, лизнула его, и глаза ее вспыхнули недобрым огнем. В голове вертелась сотня банальных вопросов. Но он промолчал. Почему поход в зоопарк важнее заселения в отель? И что, интересно, делает сейчас разношерстная команда с дурацкими кодовыми именами?

Они дошли до бассейна с бегемотами. Он был закрыт на реконструкцию. Открытие намечалось через неделю. Лоусон, похоже, расстроился.

– Может, все-таки перейдем к повестке дня? По-моему, день сегодня дождливый, и мне бы не хотелось еще раз вымокнуть. Экскурсия, конечно, интересная, но…

Лоусон направился к вольеру с птицами, за которым прохаживались пингвины.

– Вы в центре Европы, молодой человек, а не на острове в открытом море. Здесь все определено последней войной. Она затронула границы, отношения, связи. Этот зоопарк был лучшим в Европе, но мы разбомбили его. Смотрителям пришлось отстреливать львов, иначе они вырвались бы на улицу и напали на людей. Слоны погибли под бетонными завалами. Жители убивали оленей и птиц, чтобы пропитаться. Меня раздражает, что бассейн с бегемотами закрыт. Один хитрец – Кнаучке – пережил бомбардировку, спрятавшись в грязи бассейна. Его вытащили, откормили, и он дал жизнь новому поколению. Из пяти тысяч животных на начало войны выжило только девяносто.

– К чему вы клоните? – озадаченно нахмурился Дэвис.

– Я думал, это понятно даже идиоту. Город дышит историей. От прошлого не избавиться, мы все его узники. Чтобы понять настоящее, нужно вдохнуть здешнюю историю. Или вы, нынешние гении, считаете себя выше этого? Вы так высокомерны и самодовольны, что не можете найти место для истории и боитесь, что она затмит блеск вашей славы? Узнав историю, легче понять и мотивы поведения людей. Людьми, за которыми мы охотимся, руководит искаженное понимание истории.

– Вы приходили сюда с Клипером?

– Хорошее место. Здесь нет микрофонов, отсюда трудно вести наружное наблюдение. Здесь мы встречались с людьми, обговаривали детали…. Да, мы частенько сюда приходили. Идемте дальше.

– Можно я вернусь в отель и надену сухие носки?

– Нет.

Они вышли из зоопарка. Лоусон прибавил шагу. Они прошли мимо современных зданий посольств Японии, Саудовской Аравии, Мексики, Малайзии и Индии. Дэвис спросил, почему они идут пешком, и Лоусон ответил, что атмосферу города можно почувствовать, только прогуливаясь по улицам, а не разглядывая его через стекло автомобиля. Дэвис предположил, что скорее всего Клипер Рид гулял по Берлину, и Кристофер Лоусон слепо его копирует. Ему не нравилось такое отношение. Они пришли к зданию, облицованному гладким серым камнем. За открытым проходом виднелся двор с голыми деревьями в дальнем конце и невысокий постамент в центре и статуя, изображавшая обнаженного человека. Под мраморной табличкой на стене лежал венок и букет свежих, желтых цветов.

– Вы, конечно, знаете, в честь кого установлена эта статуя?

– Понятия не имею.

– Клаус фон Штауффенберг.

– Никогда о нем не слышал. Извините и все такое, – проворчал Люк.

– Боже, невежество молодости. Двадцатого июля 1944 года он заложил бомбу под столом совещаний в «Волчьем логове» Гитлера. Пытался убить фюрера и потерпел неудачу. Гитлер выжил, а фон Штауффенберга, вернувшегося самолетом в Берлин, схватили и расстреляли на этом самом месте. Я пытаюсь показать вам, в какой неразберихе нам придется действовать. Для большинства даже в те мрачные дни, когда стало ясно, что война проиграна, он был предателем. Почти никто не считал его героем. Сегодня его в лучшем случае уважают. Лично я, молодой человек, не выношу никаких суждений. Я не защитник демократии, не проповедник свободы, а простой наблюдатель. В нашем мире очень мало ясности, и этого нельзя забывать.

Дэвис догадался, кому принадлежат эти слова. Скорее всего первым их произнес Клипер Рид. Он попытался представить их – огромного, толстого техасца и молодого англичанина, который во всем слушается американца.

– Разве нет правых и виноватых? Разве мы не можем выбирать сами?

– Вы – офицер разведки. Или собираетесь им стать. Ищете сахар или сахарин – сделаетесь унылым пустословом. Идемте. Вам еще многое надо увидеть. Я буду сражаться с врагами не на жизнь, а на смерть, но я никогда не стану их судить.

* * *

Они не разговаривали – просто смеялись. Но сейчас его друг притих. «Что теперь мучает бывшего замполита?» – думал Яшкин, следя за дорогой. Они свернули в деревню, купили в магазине хлеба и поспешили дальше. Гряда невысоких холмов заслонила Оку, но Калуга обещала снова показать им реку. Там заканчивался третий этап их поездки. Оставалось еще четыре. Вдоль дороги тянулись темные, пропитанные влагой поля. Ехавший перед ними трактор тащил прицеп с навозом. За рулем сидел пожилой мужчина, рядом подросток. Несколько километров они тащились за трактором, дыша навозной вонью. Яшкин подумал, что это и есть Россия, его Россия. Они были крестьянами – стойкими, упрямыми, молчаливыми. Людьми, которых всегда использовали и обманывали. Трактор сильно дымил. Если бы он решил стать крестьянином, то сделался бы трактористом.

На душе у Моленкова, наверное, накипело, и теперь чувства вырвались наружу.

– Яшкин, ты видел?

– Видел что?

– Взрыв.

– Какой взрыв? Ты о чем?

– Ты видел ядерный взрыв? Своими глазами?

Врал ли когда-нибудь майор в отставке, Олег Яшкин, своему другу, полковнику в отставке Игорю Моленкову? Он такого не помнил.

– Нет.

– Я думал, видел, в Семипалатинске-21.

– Я никогда не видел ядерного взрыва – ни большого, ни маленького.

Он не помнил, чтобы врал другу даже по мелочам. Если бы у него оставалось последнее ведерко угля для кухонной плиты и его друг пришел и попросил немного, он бы поделился, не задумываясь. Он никогда не врал другу.

– По-моему, я видел в твоих бумагах, что у тебя был допуск к секретной работе по сопровождению боеголовок в Семипалатинск-21 и на полигон?

– Да, я сопровождал груз, но на испытаниях не присутствовал. – Еще одна ложь.

– И ты упустил такую возможность?