Текст книги "Бомба из прошлого"

Автор книги: Джеральд Сеймур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

За спиной кто-то шумно выдохнул.

Удивительно, но он не видел, как черный «ауди»-седан с тонированными стеклами прошуршал мимо по улице и остановился у входа в офис. Не видел, как мужчина в черной куртке с капюшоном сложил газету и двинулся вперед. Не видел вообще ничего. А потом вдруг увидел и заморгал. Он узнал водителя, который обошел машину сзади и открыл заднюю дверцу. Мотор работал.

– Не шевелитесь, – сказал голос в ухо Люку Дэвису. – Дернетесь – ударю.

Водителя он узнал по фотографии из досье, которое им показывали утром. А потом увидел, что человек в черной куртке уже стоит у следующих дверей, прикрывая газетой лицо. И что другая его рука опущена в карман.

* * *

Григорий вышел через стеклянные внутренние двери, пересек тротуар, остановился у задней дверцы и широко ее распахнул. Кэррик прошел ускоренный, двухнедельный курс подготовки телохранителей, занимаясь по специальной программе с людьми, работавшими в частном секторе. 10-му отделу эти занятия обошлись больше, чем в две тысячи фунтов. Григорий, как могло показаться, такой подготовки не прошел. Стоял он как-то понуро, расслабленно, опустив голову, словно рассматривал носки ботинок.

Босс шел следом, но в фойе задержался и вроде бы сказал что-то сопровождавшему его мужчине. Возможно, реплика касалась того дела, которое они обсуждали. Кэррик стоял у передней дверцы с правой стороны, чтобы сразу сесть и отъехать. Босс, продолжая что-то говорить, ступил на тротуар и шагнул к машине…

Человек в куртке с опущенным капюшоном, появившийся из соседних дверей, казался черным на фоне серого камня. Небрежно одетый, с темной щетиной на щеках и подбородке, двигаясь на удивление легко, пружинистой походкой спортсмена, он моментально сблизился с Боссом.

Черт… вот черт… В последний момент Кэррик увидел пистолет в руке незнакомца. Пистолет был с коротким черным дулом, под цвет рукава. Кэррик хотел крикнуть и не смог.

Рука с пистолетом взлетела. Босс увидел незнакомца и застыл с открытым ртом, не закончив фразы. Кэррик оттолкнулся от машины. И куда только девалась хромота? И куда, черт возьми, девался Григорий?

Краем глаза он увидел, что Григорий пригнулся, вжался спиной в машину и вскинул, словно защищаясь, руки. Из-под ладони вырвался пронзительный вскрик. Пистолет дрогнул…

Кэррик не раздумывал – действовал. Времени оценить ситуацию не оставалось. Он выскочил из-за машины, едва не споткнулся о бордюр и прыгнул. Врезавшись плечом в живот незнакомца, Кэррик услышал первый выстрел.

Он оглох. Не слышал даже собственного крика. Если кричал. Второй выстрел. В сантиметрах от головы. И только тогда Кэррик понял: стреляют не в него, цель – Босс.

Незнакомец упал. Они вместе свалились на тротуар. Первым сработало обоняние – в нос ударил запах пороха, фастфуда и чили, вместе с жаром выдоха. Незнакомец охнул. Щетина жесткая, серая – парень немолод.

Пальцы сами схватили куртку, правое колено ушло в живот стрелка. Сильно. Незнакомец задохнулся от боли. Сталь звякнула о камень мостовой – пистолет отлетел в сторону. Оглянулся – Григорий так и не очухался, Босс на коленях, закрывает руками голову.

Прижав незнакомца одной рукой, Кэррик ударил второй в лицо. Ударил коротко, без замаха. В переносицу. Ногой отбросил пистолет – тот запрыгал по камням и исчез под машиной.

Он поднялся. Незнакомец остался лежать, постанывая и прикрывая руками самое дорогое. Похоже, дышал он с трудом.

Кэррик не был полицейским. Он состоял на службе у Иосифа Гольдмана. Он поднял Босса, обнял, как ребенка, за плечи, подтащил к машине, втолкнул в салон, захлопнул дверцу. Шагнул к Григорию, схватил за шиворот, швырнул на переднее пассажирское сиденье.

Остальное заняло считанные секунды. Обежал «ауди» спереди, прыгнул за руль, дал газу и почувствовал, как заднее колесо переехало что-то. Пистолет. Заметив, что Григорий не закрыл дверцу, наклонился, захлопнул.

Машина умчалась.

В конце улицы – в крови еще бурлил адреналин – бросил взгляд в зеркало заднего вида. Кэррик не удивился бы, увидев преследователей, но в зеркале отразился только стоящий на четвереньках незнакомец. Он поднял что-то с тротуара, сунул в карман, наклонился за пистолетом и, подобрав, побрел прочь. Кэррик отвел глаза и, заметив впереди перекресток, взял вправо.

Сердце стучало. Руки как будто налились свинцом и норовили сползти с руля. Кто-то тронул его за плечо. Босс. В ушах шумело, и слов Кэррик не расслышал.

Выехали из Сити. Рядом дрожал пепельно-серый Григорий. Босс вцепился в куртку и не отпускал.

Наверно, сработал рефлекс – другого объяснения у Кэррика не было.

* * *

Пустая, если не считать продавца газет, улица. Первым на ней появился швейцар. Спустился по ступенькам на мостовую. Открыл жестянку, достал окурок, затянулся пару раз, бросил на тротуар, где только что дрались двое мужчин, затоптал и отшвырнул подальше.

Как будто ничего и не случилось, подумал Люк Дэвис. Он совершенно ничего не понял. Никто не глазел из окон. Ни одного зеваки рядом. Не завывали полицейские сирены. Появившаяся неведомо откуда женщина купила газету. Из подъехавшего грузовичка службы доставки выгрузили какие-то ящики, и он, посигналив фарами, уехал. Мужчина в черной куртке с капюшоном исчез в неизвестном направлении. Люк Дэвис сохранил присутствие духа и ясность мысли – как-никак его этому учили, – но сомнения все же одолевали: а не привиделось ли ему все это?

Рядом кто-то хмыкнул.

– Шоу кончилось. Идемте.

– Извините, мистер Лоусон. Не сочтите за идиота, но разве мы не были сейчас свидетелями вооруженного нападения на Иосифа Гольдмана? И… это ведь был Кэррик?

– Никаких имен. Это в высшей степени непрофессионально. Называйте его Ноябрем.

– Кэррик дрался с киллером?

– Я же говорил – наблюдайте. Все дело в восприятии.

– Я и наблюдал. И даже побежал бы на помощь, если бы вы меня не остановили. – В цепких, сжавших его запястье пальцах силы оказалось куда больше, чем можно было предположить.

– Если бы вы вырвались, мне пришлось бы – как я и предупредил – сбить вас с ног, и тогда вы встали бы не раньше, чем через неделю.

– Так что же я все-таки видел?

– Решайте сами. Мне с вами нянчиться некогда.

Лоусон повернулся и зашагал прочь, и Люку ничего не оставалось, как последовать за ним. Что он видел? Ясное и понятное словно затуманилось.

* * *

– Если бы не он, я был бы уже мертв. Да, да, никаких сомнений.

Иосиф Гольдман расхаживал по комнате. Жена, хорошо знавшая супруга, молчала.

– Все так, как и рассказывают. Жизнь пролетела перед глазами. Ты уже готов отправиться в рай или в ад… или куда там еще. Невероятно, как это все можно увидеть в один миг. Я видел Пермь, Москву… был с тобой, с детьми. Все это пролетело перед глазами, пока я стоял там, на тротуаре, и смотрел, как поднимается пистолет, как он целится прямо в меня. Я видел палец на спусковом крючке. И, знаешь, палец уже побелел от напряжения. Я знал, что он вот-вот выстрелит, что я умру, но его сбил с ног Джонни.

Он говорил и говорил, сбивчиво, путано, то и дело вытирая платком пот страха. Никогда еще смерть не подбиралась к нему так близко.

– Понимаю ли я, что у меня есть враги? Конечно. Понимаю ли, что ты, любимая, и наши дети могут стать мишенями? Конечно. Я знал, что меня могут похитить ради выкупа, но никогда не думал, что могу умереть, как бродячая собака, на улице… И вот это почти случилось. Откуда он взялся? Будто лев…

Иосиф Гольдман остановился на полушаге и, словно подкошенный, свалился на диван. Много раз, и в Перми, и в Москве, он докладывал Ройвену Вайсбергу, что тот или другой клиент просрочил платеж или смошенничал, подсунув недействительный банковский счет. Он знал, что через два-три дня после такого доклада в газете появится фотография окровавленного тела или сообщение о взорванной машине. Но зная это все, он считал себя, бизнесмена,застрахованным от таких неприятностей.

– Прошлым вечером мы были среди избранных. Сегодня утром я разговаривал с людьми, которые делают бизнес, владеют виллами, играют в теннис… А потом едва не погиб. И погиб бы, если бы не Джонни. Скажу честно, я струсил. Съежился от страха и только ждал смерти. Я едва не закричал, чтобы он кончал меня поскорее, не мучил. Григорий, этот придурок, даже не шевельнулся. Только скулил. По-моему, он то ли кричал, то ли хныкал. Вместо того чтобы делать свое дело, защищать меня. И вот что еще. С этой минуты я никуда не поеду и не пойду без Джонни. Отныне Джонни всегда будет со мной.

Иосиф Гольдман наклонился над кофейным столиком – с модными глянцевыми журналами, приглашениями и брошюрками – и взял жену за руку.

– Думаешь, Виктор был бы лучше? Или Михаил? Сомневаюсь. Когда Ройвена подстрелили, Михаил убил того парня, но только потом, когда Ройвен уже был ранен. Джонни защитил меня. Я всего лишь его хозяин, не родственник. Он и сам мог получить пулю. Я спросил его, уже в машине, почему он едва не пожертвовал собой ради меня. Знаешь, что он ответил? «Мне за это платят, сэр». Просто, да? Вот такой он человек. Невероятно. Я обязан ему жизнью.

Она наклонилась и поцеловала его руку.

– Теперь он будет со мной везде. Повсюду. И завтра он поедет со мной.

ГЛАВА 5
10 апреля 2008

– Миссис Гольдман требует тебя наверх, – сказал Виктор. Невозмутимый, бесстрастный, скрытный. Понять его трудно. Другое дело Григорий. Весь день после обеда Григорий просидел в дежурке. Не разговаривал, просто смотрел перед собой угрюмым, затуманенным взглядом. Казалось, он ничего вокруг не видел и не замечал. С этим все было ясно. Григорий оказался неудачником, и Кэррик подумал, что с ним все кончено; его можно заменить в любое удобное время и никогда больше не вспоминать. Виктор, который был старше и занимал более высокое положение, совещался наверху с Боссом и его женой, и Кэррик предположил, что они подробно обсуждают происшествие. Посидев в дежурке с молчавшим все это время Григорием, Кэррик успокоился – руки и подбородок перестали трястись, – и рывком встал из кресла. Нужно съездить за детьми.

– Да, конечно.

Виктор придержал дверь. Не из желания выказать уважение, но давая понять, что его хотят видеть немедленно. Произошли два события, объяснить которые он не мог. Саймон Роулингс должен был ехать на «ауди» в Сити, но его отстранили по обвинению в вождении в пьяном виде, хотя бывший сержант не пил. И там же, в Сити, произошло вооруженное нападение с попыткой убийства, но ничто в поведении членов семьи или самого Босса, ничто в самой атмосфере дома не указывало на то, что покушения ждали или боялись.

Он поднялся вверх по золоченой лестнице. На стене, на уровне глаз, висели картины, подсвеченные мягким светом. Он остановился, чтобы стереть грязь с колена и локтя.

Когда Кэррик окончил тренировочный курс и получил назначение в отдел тяжких преступлений, ему сказали: «Нам кажется, сотрудничество с вами будет полезным. Больше всего мы ценим, что вы не занимались полицейской работой – вы спокойны, на вас можно положиться, и вы новичок. Мы считаем, вы больше похожи на военного, чем на полицейского. У вас превосходная биография десантника и ее легко проверить. Мы можем использовать вас как вышибалу и телохранителя. Все будет отлично. Добро пожаловать в команду».

К нему прикрепили куратора, Джорджа, назначили связника, Роба, и приставили Кэти, которая следила за порядком в офисе. Как-то она сказала ему – хотя и не должна была, – что после первого задания в его личном деле на полях появилась сделанная от руки приписка: спокоен, уравновешен, не пьет. На первом задании его прикомандировали к группе детективов из северного Лондона, наблюдавших за владельцами клуба.

Виктор постучал и, не дожидаясь ответа, открыл дверь. Вся семья расположилась на диване. На коленях у Иосифа Гольдмана сидел Питер, а Эстер Гольдман крепко обнимала Сельму. Он вошел.

Владельцами клуба были братья Джед и Баз. Клуб находился неподалеку от Грин-Лэйнс, в Хэринджи, где они вели дела с турками. Братья были осторожны, умны и производили качественные наркотики. Кэррик провел в клубе семь месяцев, но в ночь полицейского налета взял отгул и все пропустил, но обещание сдержал – наркотиков нашли немало. И что лучше всего, ему не пришлось выступать свидетелем обвинения. Полицейский под прикрытием, который выполнил задание и может не давать в суде показания, получает большой временной бонус. После налета и проведенных арестов Кэррик выпил стаканчик с детективами, всего один, и ушел в ночь, оставив их напиваться. Они никогда не узнают его настоящее имя – только то, что указано в поддельном удостоверении личности. Они больше не увидят и не услышат его. Около трех месяцев назад он прочитал в вечерней газете, что Джед и Баз получили по пятнадцать лет. Неплохое прибавление в тюремном контингенте – парни, в общем-то, забавные, но уж больно жадные.

Гольдманы были в шоке. Одно дело, когда у тебя есть защита, люди, готовые тебя отвезти, следить за домом и открывать двери, и совсем другое, когда тебе в лицо тычут короткоствольный пистолет и нападающий даже успевает выпустить две пули. На фоне диванных подушек Босс выглядел съежившимся. Сын обнимал отца за шею. Жена Босса сидела с прямой спиной, но обнимала за плечо дочь. Не каждый день муж и отец возвращается домой с работы с рассказом о том, что его пытались убить, а с другой стороны, не все отцы отмывают большие деньги из Восточной и Центральной Европы.

– Мы хотели бы поблагодарить вас, Джонни, – сказала жена Босса.

Забрав детей, Кэррик, конечно же, ничего им не сказал. Проводил взглядом наверх, а потом спустился в дежурку. Интересно, что им сказали. «У папы был тяжелый день»? Нет, такое не пройдет.

Эстер слегка подтолкнула дочь локтем, будто что-то затевалось, и девочка встала с дивана и скрылась за спинкой, откуда появилась уже с большим, просто огромным, букетом цветов. Такого количества красных роз в одном букете Кэррик еще не видел. Знал ли кто-нибудь, что ему нравятся эти ребята? Джордж и Роб знали. Лицо девочки выражало особое чувство, в котором смешались благодарность, страх и уважение – наверно, ей только что сообщили, что Джонни рисковал собой ради ее папы. Она исполнила реверанс, который, должно быть, разучила в свои девять лет, занимаясь в танцевальном классе частной школы, отдала ему цветы, и Кэррик понял, как сильно привязался к ним, как полюбил за их добродушные, невинные шутки в машине.

Он покраснел и почувствовал, как горят щеки. Никогда еще Джонни Кэррику не дарили цветы.

– Это вам, Джонни, с нашей благодарностью, – сказала Эстер Гольдман. – Можете подарить их дорогому для вас человеку.

Он держал цветы под мышкой. Эстер, конечно, не была невинной овечкой и знала, какими делами занимается муж, но ей досталась определенная роль, и она ее играла. Она взяла детей, прошла мимо них с Виктором и вышла из комнаты. Кэррик и забыл, что Виктор в комнате – скрестив руки на груди, он молча стоял и наблюдал.

Иосиф Гольдман моментально оживился, словно получил заряд энергии, выпрямился и заговорил совсем другим тоном:

– Я бизнесмен, Джонни, который покупает и продает, торгует на свой страх и риск. Я добился успеха и поэтому у меня много завистников. Я эмигрант, к тому же еврей. Мне не нужно внимание. Ты удивишься, но я не связался с полицией и не сообщил о покушении. В моих интересах, Джонни, оставаться в тени. То же самое касается Эстер и детей. В моем деле требуется осмотрительность, и сенсационные заголовки в газетах могут только повредить. Полиции ничего не известно о покушении и о твоем геройском поиске. Понятно?

– Да, сэр.

– Джонни, мое отношение к полиции и желание избежать внимания со стороны общественности доставляет тебе какие-то проблемы?

– Никак нет, сэр.

– Та улица – одна из немногих в Сити, где нет камер наблюдения. Я узнал это случайно, в разговоре, когда встречался с местными. Сегодня днем Виктор съездил туда и поговорил с продавцом газет, который заверил его, что ничего не видел. Ты имеешь что-нибудь против?

– Нет, сэр.

Интересно, сколько заплатили этому продавцу? И не отмечает ли он уже свою удачу в ближайшем баре?

– Ты уже оправился?

– Вполне, сэр.

Он попытался вспомнить, что случилось, собрать воедино всю картину покушения. Воспоминания были слишком свежи – колено побаливало после удара в пах, костяшки пальцев слегка распухли от соприкосновения с переносицей незнакомца.

– Ты будешь вознагражден за то, что сделал сегодня, и, надеюсь, оценишь щедрость награды. Кроме того, я пересмотрю условия, на которых тебя приняли на работу. Я хочу приблизить тебя к себе, Джонни.

– Как скажете, сэр.

– У тебя с паспортом все в порядке?

– Да, сэр.

– Завтра мы с Виктором уезжаем за границу. Вечером у тебя семейные дела, да? К семи утра ты должен быть здесь. Поедешь с нами. Уезжаем примерно на неделю. Что случилось утром, теперь уже в прошлом – больше об этом никаких разговоров. У меня есть возможность выяснить, кто стоит за покушением, и я это выясню. Спасибо, Джонни. Увидимся утром.

Кэррика не спросили, удобно ли ему это, нет ли у него своих планов, но ничего такого он и не ожидал. Джонни лишь понял, что благодаря удаче шагнул вверх по лестнице, и даже чувствовал что-то вроде гордости за оказанное доверие.

Он кивнул и повернулся. Виктор открыл ему дверь.

* * *

Встав у окна, Иосиф Гольдман отодвинул пальцем занавеску. Джонни Кэррик как раз сошел вниз по ступенькам.

– Ему можно доверять? – спросил он Виктора.

– Ты сказал, что стреляли два раза. Григорий тоже так говорит. Он не остановился, не думал и не колебался. Он действовал. Застыть, замереть на месте – нормальная реакция при покушении. Григорий так и сделал. Он – нет.

– И о чем это говорит?

Виктор усмехнулся, но не потому, что ему было смешно.

– Возможно, парню не хватает ума и воображения. Возможно, все дело в том, что он служил в армии в звании не старше капрала. С мозгами он был бы офицером. Доверять ему можно, но в определенных пределах.

Иосиф Гольдман смотрел на своего спасителя, который остановился на ступеньках. Огромный букет казался ярким пятном на фоне серого костюма. Постояв секунду-другую, Джонни Кэррик ступил на тротуар и быстро зашагал в сторону.

– Мне нравится то, что он не стремится узнать о нас что-то. Он как машина, робот: вопросов не задает, не подслушивает, там, где ему нечего делать, не появляется. Никаких сюрпризов. Да, парень определенно заслуживает ограниченного доверия.

Виктор мрачно усмехнулся.

– Если возьмешь Кэррика с собой, его увидит Ройвен. А у того завоевать доверие ох как нелегко! Не удивлюсь, если Ройвен посмотрит на парня да и отправит домой.

Тротуар опустел.

– Если бы ты был там и видел то же, что и я, то понял бы, почему я ему доверяю.

* * *

Женщина, с которой пришлось разделить письменный стол, с ним не разговаривала, но Люка Дэвиса уже ничто не удивляло.

В папке лежали распечатки. Он мог бы зацепить ее, подколоть, мол, и не знал до сегодняшнего дня, что у них здесь еще каменный век, но по нескольким брошенным в его сторону настороженным взглядам понял, что наткнется на прочную оборону. Кто бы мог подумать, что в этом здании еще есть такие углы, где люди пользуются бумагой. Он знал, что его вопросы только смутят ее, что она уйдет от прямого ответа, промямлит что-нибудь вроде того, что, мол, таковы предпочтения мистера Лоусона.

Вернувшись в отдел, Люк Дэвис вытерпел поток насмешек и издевок, посоветовал коллегам исчезнуть, посмеялся сам и, включив компьютер, скачал карты. Теперь они лежали перед ним на столе.

Скрепив распечатки скотчем, он получил огромную карту от Лондона на западе до Сарова на востоке. А ее линейка была под рукой.

Линии образовали выразительный узор, напоминающий паутинку на заиндевевшем окне. Он уже прочитал о Сарове, городе святого Серафима, канонизированного православной церковью в 1903 году, и об Арзамасе-16, закрытом городке, в котором были созданы «Джо-1», первая ядерная, и «Джо-4», первая термоядерная бомбы. Линии на карте пересекали пространство между Саровом и Лондоном, Саровом и Колчестером в Эссексе, соединяли восток Польши и Берлин. Другие линии шли к Персидскому заливу. Картина прояснялась, и с ней крепла озабоченность.

– А это что такое?

Словно испуганный кролик, он крутанулся на стуле и больно ударился коленом о край стола – черт, даже не услышал, как в комнату кто-то вошел.

– Линии показывают звонки, – ругая себя за рассеянность, объяснил Люк.

– Я вижу, что они показывают.

– Я только хотел помочь…

– Как может помочь то, что я и так знаю? Думаете, мы тут дети или идиоты? Пустая трата времени. А вот то, что нам дали зеленый свет, это отлично. Знаете, у нас здесь есть люди, которые только тем и заняты, что придумывают оперативные имена. Правда. Роются в этой чертовой греческой мифологии или военном мусоре. «Шок и трепет»! Директор сказал, что с фактами у меня негусто. Тут с ним не поспоришь. А еще он сказал, что если я прав, то надо искать…

Он выдержал театральную паузу.

– Иголку в стогу сена, – подсказал Люк. – Вот черт…

– Не выражайтесь, молодой человек, – укорил его старик и вдруг – что случалось, наверное, не чаще, чем полное солнечное затмение, – улыбнулся. – Да, таково название операции.

Лоусон потянулся через стол, практически оттолкнув Люка локтем, взял толстый маркер из корзины и небрежно написал на картонной папке одно-единственное слово – «СТОГ». Потом исполнил нечто, отдаленно напоминающее джигу, как будто теперь, с обретением кодового названия, все и начиналось по-настоящему.

– Найти иголку в стоге сена – дело нелегкое, да? – осторожно спросил Люк Дэвис.

– Да, нелегкое, если она там есть, – ответил Лоусон.

* * *

Они не разговаривали четыре часа. Яшкина это раздражало. Ему бы следовало сосредоточиться на дороге, но молчание пассажира, штурмана, действовало на нервы. Он ничего не говорил, когда они подъезжали к перекрестку, только показывал рукой – направо, налево или прямо. Чуть ли не каждый час он набирался сил, чтобы поставить вопрос ребром, и в конце концов сделал это у реки в Муроме, но ответа так и не получил.

Яшкин устал, проехав более трехсот километров по проселочным дорогам, и проголодался, так как не ел нормальной пищи, а только проглотил бутерброд из какого-то ларька в деревне. В обед он выпил всего один стакан кофе, и его мучила жажда. Олег Яшкин, майор 12-го Управления в отставке, понимал, что так или иначе вопрос поставлен, и отставному замполиту придется на него ответить.

Из темноты вынырнул дорожный знак – до Коломны двадцать километров. Пожалуй, лучше покончить со всем сейчас, а не откладывать на потом. День заканчивался – больше откладывать было нельзя, и уж кто-кто, а отставной замполит должен уметь решать такие проблемы.

– Я должен знать… Ты сожалеешь?

– Честно?

– Да. Ты сожалеешь о том, что мы сделали?

– Немного. Когда ты рассказывал об этой штуке, описывал ее, говорил, что она теплая, я подумал, а сработает ли она? Насколько она эффективна? Да, отчасти я сожалею о том, что мы за это взялись.

– Через полчаса мы будем в Коломне. Можешь сесть на поезд или автобус и вернуться домой. Подойдешь к забору, позовешь мою жену и скажешь, что ее муж – тупой, безмозглый идиот.

– А ты?

– Я поеду к Бугу один.

– Почему?

– Я могу передать тебе дословно все, что было сказано при моем увольнении. Могу рассказать все, что делал в конторе в последний день с точностью до минуты. Я помню каждый свой шаг от кабинета до машины – никто меня не поблагодарил. Могу рассказать, как практически умирал с голоду зимой потому, что мне не выплачивали пенсию. Обо всех пьяницах, наркоманах, больных, всех, кого приходилось возить в машине. Как приходилось бродить по рынку, отыскивая что-нибудь подешевле и продавая все, что только можно продать, даже что-то дорогое и ценное. Нет, я поеду к Бугу. Что бы ни случилось.

– Да пошел ты, Яшкин. Один ты не доберешься.

– Доберусь. И речку найду без тебя.

– Сомневаюсь, что найдешь даже Беларусь. Так и вижу, как ты колесишь по Украине, а может, и по нашей славной России. Нет, я не смог бы.

– Бывший замполит может говорить загадками, но бывший офицер службы безопасности не настолько образован, чтобы их разгадать. Что значит «не смог бы»?

– Не смог бы, чертов ты идиот, позволить тебе заблудиться. Без меня и моего знания карты ты пропадешь.

– Где же тогда сожаление?Куда ты его засунул?

Моленков ответил, но так тихо, что Яшкину пришлось наклониться к нему, чтобы расслышать, что он говорит.

– Я не спрашиваю, сработает онаили нет, поскольку тогда чувство вины за то, что мы делаем, только усилится. Возможно, я подсознательно убеждаю себя, что онане сработает, что онавообще не представляет никакой опасности. Убеждаю себя, чтобы заглушить чувство вины. И я точно не собираюсь мстить за то, что с нами сделали. Дело в деньгах. Я мечтал о них, я тратил их в мечтах снова и снова. Стыдно ли мне? Нет. Я делаю это ради денег. Черт! Мы пропустили поворот направо.

– Ты слишком много болтаешь.

– Я уже забыл, что такое сожаление.

– Ты пропустил поворот из-за своей болтовни.

Он сдал назад и развернулся в три приема. Задние колеса соскользнули с дороги и из-под шасси полетели камни. Груз потянул назад, но Яшкин резко газанул и выровнял машину.

На въезде в Коломну в глазах уже рябило от усталости. Чтобы не заснуть, он пытался разговаривать.

– Слушай, что я прочитал об этом городе. По последней переписи, его население составляет сто пятьдесят тысяч человек. Город основан в 1177 году и имел стратегическое значение из-за слияния здесь Москвы-реки и Оки. Сегодня это важный железнодорожный узел.

Он зевнул, не удержав век, и почувствовал, что потерял руль, но выровнять автомобиль все же успел. Вокруг замигало и закружилось, встречные огни слепили.

– Да наплевать мне…

В тот момент Яшкин собирался объяснить, зачем ему надо говорить, – устал, весь на нервах, а тут еще друг сожалеет о том, что ввязался в это дело. Уж не струсил ли? Или слишком близко принимает все к сердцу? Когда Моленков сказал, что поедет с ним до конца, его подхватила такая волна облегчения…

Он врезался в новенький блестящий «БМВ» третьей серии. Старый проржавевший бампер чиркнул по серебристому крылу «БМВ». Задние габариты разлетелись осколками. Взвизгнули тормоза. Молодой мужчина в черной кожаной куртке – наверняка жди неприятностей – вылез из машины, осмотрел повреждения и сжал кулаки.

Яшкин не колебался. Они два дня ехали по проселочным дорогам, и разобрать номера под слоем грязи не смог бы и орел. Он развернул «полонез» в полуметре от незнакомца и услышал, как тот ударил кулаком по крыше. Моленков показал ему палец. Яшкин рванул вперед, как сумасшедший, и остановился только через пару километров. Он вышел из машины и осмотрел табличку. Цифры проступали, хотя и не очень четко. Узнает ли о происшествии милиция? Станут ли они искать скрывшийся с места происшествия красный автомобиль?

Они проехали Коломну и за древней крепостью нашли видавшую виды придорожную гостиницу, имевшую лишь одно, но несомненное преимущество в виде безопасной парковки во дворе и сняли комнату.

* * *

Рядом с ним остановилось такси. Сак знал почти всех водителей в этой части Дадли, но этого видел впервые.

Стекло опустилось. Водитель – алжирец или марокканец, как показалось Саку, – спросил его имя. В школе, где он работал лаборантом, его звали Стивеном Кингом. Водителю он назвался Сиддиком Хатабом.

– Повторите.

– Сиддик Ахмед Хатаб.

– Как звали вашего отца?

Он ответил. Садилось солнце, дети возвращались из школы. На другой стороне поселка стоял мотель, в котором останавливались коммивояжеры и дальнобойщики после дальней дороги и приезжающие в город на свадьбы или похороны. Он понимал, почему водитель так осторожен: аресты за последние два года показали ненадежность телефонной связи и электронной почты. Названное имя устроило человека за рулем; он усмехнулся, открыл «бардачок» и, взяв лежавший там конверт, протянул Саку.

Он взял его, быстро сложил и засунул в карман. Дыхание сбилось. Такси уехало. Со стороны могло показаться, что он всего лишь указал водителю дорогу.

Найдя укромное место, где людей было поменьше, Сак достал конверт. Проверил билеты, прочитал указанные на них даты и снова убрал.

О нем вспомнили. Его разбудили.

Окончив университет в 1997 году, Сак попал на работу в Научно-исследовательский центр ядерного оружия в Олдермастоне. Там он был Стивеном Артуром Кингом, бакалавром наук, и занимался незначительной, но интересной для него работой. Он чувствовал себя частью большой команды, стоящей на передовых рубежах науки. Жил в общежитии для квалифицированного персонала. Наслаждался жизнью, читал в библиотеке о ранних гигантских лабораториях и испытательных моделях, чувствовал себя частью элиты. Пять лет спустя его выбросили за ворота без права обжалования и отобрали пропуск.

Возвращаясь на поезде домой, в Уэст-Мидлендс, он уронил голову на руки и плакал от пережитого позора. Его унизили и оскорбили.

Так родилась ненависть.

* * *

К вагончику, где работал Ворон, подошел какой-то мужчина.

В дверь легонько постучали, и он открыл. Ему вручили пакет. Дверь закрылась. Ворон не видел лица курьера, но точно знал, что пароль, который ему дали, теперь будет изменен.

Вскрыв пакет, он обнаружил билеты на самолет, канадский паспорт и карту с указанием места встречи с братом по вере и уголовниками. Был там и контактный адрес хавалдарав Гамбурге. Его задача – проследить, чтобы уголовники получили деньги. Ворону не нравились такие люди, но времена были суровые, и выживать становилось все труднее.

Слишком многие арестованы и брошены в американские тюрьмы; слишком много агентурных сетей распалось; слишком много планов, уже практически готовых к исполнению, сорвалось. Но теперь их ждет величайшая победа, и та небольшая роль, которая отведена ему, Ворону, имеет первостепенное значение. Он будет общаться с преступниками, будет платить кафирамза поставленный товар предоставленными хавалдаромамериканскими долларами. Кто именно будет поставщиком – неважно, пусть даже и неверные.

С годами ненависть в его сердце не угасла. Он закрыл пакет и спрятал его в сейфе в полу. Работа с неверными и уголовниками оправдывалась великой целью.

Ворон вернулся к работе – надо было подсчитать, сколько тонн цементной смеси необходимо к следующей неделе. Вот только проследить за ее доставкой в Дубай он уже не сможет, потому что отправится на встречу с презираемыми им уголовниками.

* * *

Ройвен сидел в тени. Эта часть склада была территорией Михаила.

Когда-то давно, еще в Перми, у них с Михаилом были дорогие породистые собаки – два ротвейлера и немецкая овчарка. Сущие звери, которые подчинялись только ему, Михаилу, и его бабушке. Она умела обращаться с этими монстрами, но на всех прочих собаки наводили ужас. Тем не менее Ройвен считал, что Михаил намного страшнее их. Когда они переезжали из Перми в Москву, он спросил бабушку, что делать с собаками. И она сказала: «Пристрели их. Если тебе нужен пес, надень ошейник на Михаила». Она ушла и больше о собаках речь не заводила, но сначала подошла к ним, погладила и наклонилась, чтобы они облизали ей лицо. Ей, предавшей их и вынесшей им приговор.