Текст книги "Бомба из прошлого"

Автор книги: Джеральд Сеймур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 27 страниц)

– Я к тому, что она ведь даже не спрятана, а едва прикрыта. Вот и скажи мне, что нам делать. В конце концов ты столько лет прослужил замполитом и сам был чванливым, мелким бюрократом, не имеющим иного статуса, кроме того, что дает мундир.

Слушая его, Моленков усмехнулся и, справившись с очередным приступом кашля, покачал головой.

– А на себя взглянуть со стороны не пробовал? Или ты был каким-то другим?

Яшкин поднял руки.

– Так что будем делать?

С минуту Моленков молчал, задумчиво морща лоб и постукивая пальцем по подбородку. Когда же он поджал наконец губу, Яшкин понял – решение есть.

– Ты прав. Форма.

– Не темни. Ты о чем?

– Идиот, ты же сам сказал, что статус определяет форма. Чиновник превращается в ничто, когда снимает форму.

– Но нас ведь он встретит в форме. Таможенники, что наши, что белорусские, на работе всегда в форме и ради нас с тобой оголяться не станут.

– Но у нас тоже есть форма. Мы взяли ее, толком не зная, зачем, но давай попробуем. Только вот что. Разговаривать буду я, а ты молчи.

Они проехали еще немного и снова остановились. Яшкин снял ногу с педали газа.

– Переодеваемся полностью?

– Да. И медали не прячь.

– Ладно, – усмехнулся Яшкин и выключил двигатель. – Какой же я дурак! Кто еще способен понять менталитет таможенной крысы, как не бывший замполит?

Они выбрались из машины, размялись. Моленков снова закашлялся. Забрав из машины мундиры, они отошли в сторонку, в тень, и, не обращая внимания на моросящий дождь, переоделись. Очередь сдвинулась, и стоящие за «полонезом» грузовики отчаянно сигналили.

– Ну, как я выгляжу? – спросил Моленков.

– Отлично. Образец мелкого бюрократа.

Моленков в шутку ткнул его кулаком в грудь, и Яшкин едва не согнулся от боли. Позади них свистели, кричали, сигналили и матерились. Собрав в охапку одежду, они вернулись в машину и быстро догнали ушедших вперед. Переключая передачу, Яшкин услышал, как звякнули глуховато медали. А вот мундир сидел плохо, словно его хозяин усох на пару размеров. На Моленкове форма выглядела не лучше, но расстраивать друга он не стал.

– Помнишь, какую власть имела когда-то эта форма? – спросил Моленков.

Яшкин кивнул.

– За год до увольнения ко мне привели сержанта. Его поймали у 12-го участка с тремя печатными машинками, которые он собирался вынести через брешь в ограждении. Парень стащил не радиоактивные материалы, не план расположения складов, не техническое описание секретного устройства, а всего лишь три печатных машинки. Бедняга так испугался меня и моего мундира, что обмочился со страху Я приказал ему вернуть машинки на место и влепил пару нарядов в караул на северный периметр, где, как ты знаешь, всегда холоднее. Он чуть не расплакался от благодарности и все пытался что-то сказать. Если б не солдаты, которые его привели, наверное, хлопнулся бы на колени. Вот такова сила этой формы.

– А мне как-то пришлось разговаривать с одним спецом по взрывчатке. Мужик подвыпил на вечеринке и принялся всем рассказывать, что мы отстали от американцев лет на десять, что боеголовки не обслуживаются должным образом из-за нехватки средств и многие могут даже не сработать в нужный момент. Я отчитал его по первое число – за «пораженческое настроение», «распространение лжи» и все такое. Он стоял передо мной, сжавшись от ужаса. Думал, что я отправлю его в лагерь. Я два раза был у него в гостях. Наши жены считались подругами. Заводить дело означало бы брать на себя кучу хлопот: писать рапорты в Москву, проводить расследование, снимать показания со свидетелей. Когда я сказал ему идти домой и впредь держать язык за зубами, с этим придурком случился обморок. Фамилию его называть не стану, но в Арзамасе-16 он был одним из лучших специалистов, и заменить его было бы трудно. Из кабинета беднягу выносили на руках. Такова власть мундира.

Яшкин притормозил, подождал, дал немного газу.

– А ты встречался с ним потом, потом демобилизации, уже без мундира?

– Три года назад проходил мимо музея. Я, конечно, был уже не тот – постарел, да и одет был как бродяга, – но он меня узнал. Лицо у человека меняется не так сильно, как тело. Так вот он прошел мимо, глядя сквозь меня. Считал себя элитой, а меня жалким функционером.

– Я тоже встретился с тем сержантом. Он играл в парке с детьми и сразу меня узнал, хоть на мне и было потрепанное пальто.

– А почему ты думаешь, что он тебя узнал?

– Потому, что он подошел и плюнул мне под ноги.

Неожиданно для себя самого Яшкин врезал кулаком по дверце, да так, что рука занемела, но боли не почувствовал.

– Мы ничем им не обязаны, – зло сказал он. – Ничем.

Моленков хмуро кивнул и провел ладонью по мундиру.

Так они и стояли в очереди, метр за метром продвигаясь вперед, к таможенному посту. И один, и другой молчали, думая только о том, что ожидало их впереди, и ни о чем больше.

* * *

Она была из тех, кого редко помнят. А если помнят, то быстро забывают. Способности ее так и остались непризнанными и, следовательно, невостребованными, благодаря чему, возможно, в характере преобладало упорство, доходящее порой до упрямства.

Последние два дня и две ночи офицер по связи Элисон постоянно думала об одном и том же. Операция «Стог», Джонни Кэррик и постоянное, гнетущее чувство ответственности не давали сосредоточиться ни на чем другом. Она могла бы взять чистый лист бумаги, провести сверху донизу вертикальную линию, написать слева «Опасность действительно велика?.. И как бы вы, мистер Лоусон, оценили ее по десятибалльной шкале?»,а потом справа – «По десятибалльной шкале? От одиннадцати до тринадцати».

Если сухопарый грубиян Кристофер Лоусон прав, если над страной действительно нависла смертельная опасность, то тогда она поступила верно – и с моральной, и с профессиональной точки зрения, – назвав имя Джонни Кэррика, работающего под прикрытием агента 10-го отдела. С такого рода проблемой Элисон столкнулась впервые, но обращаться к своему непосредственному начальнику с надеждой, что он снимет бремя с ее плеч, оставив в то же время в состоянии полной неосведомленности, не намеревалась. Решение пришло около четырех часов ночи, как нельзя вовремя.

Возможности ее рабочего компьютера были огромны. С его помощью Элисон могла получать доступ к банковским счетам, операциям с кредитными карточками, получать информацию по водительским удостоверениям, телефонным разговорам, пенсионным схемам, спискам избирателей, брачным свидетельствам и свидетельствам о рождении. Она могла вскрыть чужую жизнь, развернуть ее и исследовать.

Она могла – потом – даже найти оправдание такого рода вторжению, но сейчас это заботило ее меньше всего. Информация развернулась перед ней на экране. Он сам, жена, сын, адрес…

Элисон почувствовала, что может сбросить с себя хотя быть часть тяжкого бремени.

* * *

Она ехала без остановок. Большая машина с мощным двигателем глотала километры, лежащие между восточными окраинами Берлина и эстакадой у въезда в Варшаву.

Длинный перегон был для Кэти Дженнингс чем-то вроде очередного испытания. Ей шел сорок второй год, и росла она в неприметной вустерской деревушке неподалеку от Малвернских холмов. Ее отец был инженером, мать преподавала в младших классах. После выхода на пенсию родители поделили свою жизнь на две части: в одной половине они приводили в порядок интерьер «Королевы лета», в другой – плавали по каналам Южной и Западной Англии. Родители достигли некоторой свободы, а вот дочь пока еще нет.

В девятнадцать лет Кэти думала, что, поступив в столичную полицию, получит то, чего ей так недоставало, – независимость и драйв, то, чего добились отец и мать. Потом пришло разочарование. Первые радости быстро померкли. Четыре года назад она решила, что адреналина добавит переход в 10-й отдел. Поначалу так и было. Она побывала на каком-то испанском острове, где вся ее работа сводилась к тому, чтобы сидеть у карточного стола в компании любительниц сыграть по-крупному и подбирать обрывки их бессмысленной болтовни. Потом ее перевели в Пимлико. Там Кэти занималась документацией, готовила чай и вела дневники за Роба и Джорджа. Она даже не знала, вменили ли ей офисные обязанности потому, что во всем остальном она доказала свою несостоятельность, или же существовало более простое объяснение: ее присутствие облегчало жизнь другим. Кэти знала, как работает система, и, весьма вероятно, Роб и Джордж со страхом ждали того дня, когда она уйдет и им придется искать кого-то, кто так же разбирается в документации, готовит хороший чай и кофе и знает, какие им нравятся сэндвичи. Кэти Дженнингс стала профессионалом по части жалоб и вздохов, но никогда этого не показывала.

День клонился к вечеру, когда они въехали в город.

Следуя стереотипу, можно было бы предположить, что она закрутит роман с Джонни Кэрриком. Звезда отдела, парень, которому доверяли самые рискованные задания, был свободен. Переспать с ним вовсе не означало разбить чей-то брак. Интрижка с Джонни Кэрриком обещала тот самый, желанный драйв. Но драйва хватило ненадолго. Он просто не тянул – вечно усталый, вымотанный, дерганый. Постельные сеансы на борту «Королевы лета» становились все короче, скучнее, теряли притягательность тайны. К чертовой матери.

Обо всем этом и размышляла Кэти Дженнингс, ведя машину по улочкам варшавских пригородов. Она видела, как Джонни выходил со склада, опираясь на плечо Ройвена Вайсберга, их главной мишени. Все сложилось, и герой ее романа, звездный парень Джонни Кэррик, окончательно померк и сдулся. Жестоко?

Сидевший рядом Люк Дэвис говорил мало, в ее жизнь не лез, начальника из себя не строил и умничать не пытался.

Ей нравилось в Люке Дэвисе то, что он не вздрагивал, когда она переключала передачу или давила на педаль газа. Дважды ее пробирала дрожь, когда, выскакивая из-за идущего впереди грузовика, она видела летящую навстречу махину, водитель которой вовсе не собирался уступать полосу. Еще чаще сердце стучало в ушах, когда она, не снижая скорости, входила в крутой поворот и проносилась над обрывом. Кэти умела водить, имела категорию профессионального водителя и вполне комфортно чувствовала себя при ста сорока милях в час. Люк не замирал, не охал, не закатывал глаза. Даже не опирался рукой на приборную панель. Может быть, он и впрямь воспринимал ее всерьез как надежного профессионала, а не символ женского присутствия в мужском мире, каковым и был 10-й отдел.

Люк помог ей съехать с эстакады, подсказал, где и куда повернуть, так что они сами нашли нужное место и в конце концов припарковались рядышком с микроавтобусом на стоянке у церкви, напротив величественного, из стекла и бетона, фасада отеля.

– Отлично прокатились, – негромко сказал он. – Спасибо.

Кэти состроила гримасу. У него были красивые, изящные руки и приятный акцент. Он не старался выдать себя за кого-то, кем не был, и ей это нравилось. Она успела оценить его еще в Берлине, когда они наведались к бабушке Ройвена Вайсберга.

Люк подошел к автобусу. Боковая дверца отъехала в сторону, и Кэти увидела на заднем сиденье Кристофера Лоусона.

– Ну, что узнали?

– Ничего такого, о чем следовало бы докладывать по мобильному.

– Этого и не требовалось.

– Я разговаривал с ней.

– Вот как?

– Анна Вайсберг побывала в лагере. После побега скрывалась в лесу. Там у нее родился ребенок. Тогда же она и поседела. Женщина очень сильная, не в физическом, конечно, смысле, волевая. Я видел ее фотографию и картину.

– Что за картина?

Люк слегка запнулся.

– Описать довольно трудно. Мрачный, словно туда никогда не попадает свет, пейзаж… сосны, березы… Плохое место… как будто пропитанное страхом и ненавистью. Она не сказала, где это.

– Собибор, где же еще.

Лоусон откинул голову и закрыл глаза, но губы шевелились, словно повторяя снова и снова это слово… Собибор… Собибор…

Люк сказал, что хочет поискать, где тут перекусить, а Кэти сказала, что поищет туалет, и дверца микроавтобуса захлопнулась. Она почему-то подумала о Джонни, о том, что вот так же, только в переносном смысле, захлопнула дверь в трудный для него момент. Впрочем, переживать по этому поводу она не собиралась.

* * *

Кэррик чувствовал, что атмосфера меняется, напряжение сгущается, и в центре этих перемен, но одновременно и как бы вне их – он.

Еще одна прихожая, еще одно глубокое, удобное кресло, еще одна спальня за закрытой дверью. Мимо, даже не взглянув на Кэррика, прошмыгнул Иосиф Гольдман. Из спальни донеслись негромкие голоса, но говорили по-русски, и он ничего не понял. Выйдя, Гольдман снова ничего не сказал, но взглянул украдкой, и этот взгляд подсказал Кэррику, что шеф сделал еще одну уступку. Такой взгляд он замечал у Гольдмана и раньше: перед поездкой на склад и потом еще раз, когда Ройвен Вайсберг посадил его, Джонни, в свою машину. Глаза их встретились, но Гольдман тут же отвел взгляд и поспешил выйти.

В прихожую, не постучав, словно выделенная Кэррику территория значила не больше, чем какой-то коридор, вошел Виктор. Кэррик вскочил. Так полагалось. Услышал шаги за дверью номера – вставай. Повернулась дверная ручка – вставай. Поднявшись, он блокировал проход в комнату, так что Виктору пришлось обходить его. При этом русский едва заметно усмехнулся. Через пару минут, также без стука, вошел Михаил. Шагов Кэррик не слышал и подниматься начал только тогда, когда повернулась ручка. Михаил на мгновение остановился перед ним и толкнул в грудь, заставив сесть. Все случилось быстро, и лицо у русского осталось бесстрастным, только глаза полыхнули злостью. В руке он держал карту города.

Что-то происходило, но что? Атмосфера менялась, и в этой новой атмосфере Кэррик чувствовал, что теряет уверенность. Кому верить? На кого полагаться? За углом не было группы поддержки с привычными автоматами «хеклер-и-кох» и двумя магазинами. Два голоса, Михаила и Виктора, вскинулись и тут же опали, но спорили эти двое, похоже, не между собой. Значит, они нападали на Ройвена Вайсберга.

Кому верить? Кроме Вайсберга, некому Внутренняя дверь отворилась.

Теперь в руке у Михаила был черный, оснащенный шкалой и короткой антенной ящичек размером с толстую книжку в бумажной обложке. Не говоря ни слова, русский обошел прихожую, нацеливаясь антенной на розетки, телефон и телевизор. Остановившись перед детектором дыма, он приподнялся на цыпочках и поднес прибор к датчику. Прибор лишь негромко, ровно гудел, но не попискивал.

Закончив со стенами и потолком, Михаил подошел к Кэррику, встал перед ним и, наклонившись, едва не ткнул в грудь антенной. Кэррик знал, какой реакции от него ожидают и что нужно делать. Резко выпрямившись, он схватил прибор и ткнул им русскому в низ живота. Несколько секунд мужчины смотрели друг другу в глаза, потом Кэррик выпустил черный ящичек и отвернулся.

Этим жестом он достиг своей цели, всколыхнул угасшее было соперничество и поникшую злость.

Из комнаты уже вышел Вайсберг, за спиной которого маячил Виктор. По губам первого скользнула усмешка – зрелище доставило ему удовольствие.

– Уезжаем сегодня вечером, – сказал он и, подумав или только сделав вид, добавил: – Ты знаешь Варшаву, Джонни?

– Я в Варшаве впервые, сэр.

– Тогда я покажу тебе ее. Поедем в Старо Място. Я буду твоим гидом.

– С удовольствием, сэр. Спасибо.

Зачем? У него не было ответа. Зачем такому человеку, как Вайсберг, гулять с ним по городу, да еще и изображать экскурсовода? Он не знал.

ГЛАВА 13
14 апреля 2008

Кэррик вышел из отеля через вращающуюся дверь и сразу же услышал пронзительный вой сирены. Кто-то: пожарные, скорая помощь или полиция – спешил на вызов. А может, промчался конвой какого-то политика. Если бы не сирена, если бы он не оглянулся, то, наверное, и не увидел бы ее.

Она сидела на низенькой каменной стене, отделявшей тротуар от школьного двора, по которому с криками носились дети. На коленях у нее лежал журнал, но смотрела она не в журнал. Между ними было метров сто, и визуальный контакт возник сразу, но она как будто смотрела сквозь него, на что-то, что находилось у него за спиной. Еще два или три дня назад появление Кэти обрадовало бы его, подняло дух, придало сил и в любом случае укрепило уверенность. Но теперь Джонни Кэррик был уже другим.

Компанию ей составляли Гольф и молодой человек, называвший себя Дельтой. Возможно, были и другие, но он сильно сомневался, что они где-то рядом.

Да, зрительный контакт привел бы его в восторг…

Спасение – в профессионализме. Инструкторы постоянно твердили об этом: агент может почувствовать себя в изоляции, может решить, что его бросили, что о нем забыли, но не пойти ко дну, если ухватится за профессионализм. За спиной у него носильщики под надзором Виктора загружали в тележку чемоданы Иосифа Гольдмана. Кэррик повернулся и подошел к машине Гольдмана, стоявшей за «ауди» Вайсберга. Какой-то парень, вооружившись мягкой тряпочкой, полировал крыло. Большого энтузиазма он не демонстрировал, всем своим видом и совершаемыми движениями показывая, что результат труда его не интересует. Одет он был в линялые джинсы и плотную кожанку, что, по-видимому, считалось здесь чем-то вроде униформы, стрижку носил короткую, а его шею обвивала вытатуированная змея. На Кэррика парень даже не взглянул. Кэррик поставил на землю сумку и, повернувшись к Виктору, вопросительно поднял брови – в какую машину садиться? В ответ Виктор захлопнул дверцу. Говорить, что ли, разучился? Пару дней назад такое демонстративное молчание, нежелание общаться ничуть бы его не задело. Он поднял сумку и бросил в багажник.

Значит, придется побыть туристом и сходить на экскурсию. Зачем?

Кэррик повернулся – на другой стороне улицы, за автомобильной стоянкой и проволочной оградой, на каменной стенке сидела она.

Он закрыл багажник, повернулся и, обойдя приглядывавшего за сумками Виктора, бросил:

– Я за жевательной резинкой.

Виктор не ответил.

– В киоск.

Виктор нахмурился.

– Здесь покупать не собираюсь. – Кэррик кивнул в сторону отеля. Он знал, что нарушает правила, что поступает неосторожно, что встреча не подготовлена, но придумать толкового объяснения не мог. – За их цену покупать не собираюсь.

Русский пожал плечами – мол, делай, что хочешь. Кэррик не знал, сколько Гольдман платит Виктору – может быть, тысяч двести пятьдесят евро в год или даже больше. Лично ему обещали новые условия – не за участие в отмывке денег, а за новую должность, – вроде бы сто тысяч евро в год. Почему человек, работающий у Гольдмана, не может заплатить два евро за жевательную резинку в отеле и идет через улицу в киоск или бар, чтобы купить то же самое за один евро? Сэкономить одно евро? Так ли уж это важно? Вопрос, который мог потянуть за собой другие. Его инструктора наверняка бы содрогнулись.

Кэррик попытался отшутиться.

– Наверно, у меня это в крови – не бросать деньги на ветер. Если можно купить дешевле, зачем брать дороже?

Он повернулся и пошел по улице.

На углу улицы Кэррик повернул и остановился, ожидая, когда загорится зеленый, а заодно и проверить, нет ли слежки. Он увидел идущего по тротуару Гольфа – того мерзавца, что устроил ему выволочку в Берлине. Вот и шанс. Кэти с ним не было, и он вряд ли мог сказать, что его это как-то задело. Оглядываться Кэррик не стал, а потому и не знал, что делает Виктор.

Светофор мигнул.

Кэррик перешел на другую сторону улицы и смешался с толпой. Дверь библиотеки Британского Совета приоткрылась, и он успел заметить постер, предлагавший поездку из Лондона в Озерный край. Впереди показался магазинчик, у входа в который расположился газетный киоск.

* * *

– Где он? – спросил Михаил, подходя к машинам. – Или еще не спустился?

– Пошел за жвачкой, – объяснил Виктор.

– За жвачкой?

– Да, в отеле для него слишком дорого.

– Шутишь.

– Нет.

– Куда он пошел?

– Туда, за угол.

– И сколько ж он сэкономит?

– Понятия не имею. Его сумка в моей машине.

Михаил скривил гримасу.

– Надеюсь, место скоро освободится. Думаю, наш друг отправится в плаванье без лодки.

Он вытащил из кармана сложенную карту города и принялся объяснять, водя пальцем по мятой бумаге. Виктор слушал, не перебивая, и только одобрительно кивал. В службу безопасности они пришли в один и тот же год, работали вместе в одном и том же городе, Перми, расследовали одни и те же дела, а потом вместе ушли к Ройвену Вайсбергу. Под его крылом они крышевали одних и нагибали, а то и убивали других. Потом хозяин перебрался в Берлин, а Иосиф Гольдман уехал в Лондон. Но дружба выдержала и расставание. За долгие годы эти двое стали братьями и появление чужака восприняли как личное оскорбление.

– Что ж, если что-то есть, найдем.

– Думаю, что есть.

– Найдем, проведем парня к реке и отправим… на дно.

* * *

Отправляясь на задание, Багси неизменно брал с собой журнал «Бритиш хоуминг уорлд». Причем, не один, а как минимум три номера. Если операция затягивалась на неделю и больше, журналы читались и перечитывались по много раз. Верные спутники, они помогали Багси не так остро переживать неудачи.

Весь день он вел наблюдение за двумя машинами, но столь ожидаемая возможность так и не представилась. В кармане у него лежал маячок, но прилепить его не получалось.

Багси успел изучить раздел, посвященный продаже птиц, просмотрел цены, сравнил стоимость предлагаемых кормов… Без журналов он, наверно, сошел бы с ума.

Ему уже давно стало ясно: промаркировать машину Вайсберга не удастся. Возле нее постоянно околачивался громила-телохранитель. Потом появился парень с жуткой татуировкой на шее, который принялся полировать и без того сияющее крыло. Предпринять в такой ситуации вылазку означало поставить под угрозу всю операцию, но и не поставить маяк на машину означало не меньший риск. После сумасшедшего броска из Берлина в Варшаву – мчались так, словно за ними гнались черти, – их старенький микроавтобус пребывал в плачевном состоянии.

На брифинге Багси внимательно выслушал шефа и сделал для себя кое-какие выводы. Ему приходилось участвовать во многих операциях, но эта, судя по масштабу угрозы, выходила из общего ряда. Шеф поставил перед ним четкую задачу: поставить маячок. Но задача оказалась невыполнимой. После того как в машины погрузили сумки, шансы на успех сошли практически к нулю.

Итак, очередная нервотрепка, ожидание, а потом сумасшедшая гонка, в которой все будет зависеть от водительских умений Эдриана и Денниса, и им это сильно не понравится.

* * *

– Времени в обрез. Выкладывай. – За спиной у него стоял Лоусон.

– Вы-то, черт возьми, не спешили.

Лоусон повернулся. Кэррик указал на коробочку с жевательной резинкой, стоявшую на полке над головой продавщицы. Выглядел он не лучшим образом и напоминал хорошо всем знакомого зайца, попавшего под лучи фар. Агент терял психологическую уверенность, и процесс явно набирал ход.

– Я здесь. Мы здесь. Что нового? – Как и положено старшему, он говорил спокойно и сдержанно.

– Для начала, мне чуть не раздробили коленную чашечку. – В голосе прорвалась истерическая нотка. – Как бы вам такое?

– Ваша коленная чашечка осталась на месте, так что давайте ближе к делу.

– На том чертовом складе меня допрашивали – кстати, эти громилы и сейчас мне не верят, – а где были вы?

Времени на тесты – определить, кто перед ним, трус или герой, – не было. Клипер придерживался того мнения, что там, где настоящий герой обмочится, трус просто найдет предлог, чтобы уйти в тень. Лоусон видел, что агент достаточно смел для решения поставленной перед ним задачи, а потому сказал то, что могло бы поддержать его в должном состоянии.

– Рядом. Мы были рядом. И с оружием. Мы могли вмешаться в любую секунду, но тогда сорвали бы большую игру. Не хотелось бы подгонять, но давайте не будем терять времени, ладно?

В магазин, протиснувшись мимо стоящего у двери и наблюдавшего за улицей Люка Дэвиса, вошли двое мальчишек. Женщина за прилавком сложила руки на груди, терпеливо ожидая, когда же мужчины, говорящие на непонятном языке, решат, наконец, что же им нужно.

– Думаю… да… О какой «большой игре» идет речь?

– Вам это знать необязательно. У вас своя задача и своя цель – Ройвен Вайсберг. Держитесь поближе к нему. Как можно ближе.

– Вы как это себе представляете? И кем меня считаете? Я что вам, робот?

Мальчишки купили какие-то сладости и вышли, а продавщица снова приняла позу терпеливого ожидания.

– Вы как сюда пришли? Под каким предлогом?

– За жевательной резинкой.

– Ну так купите. – Лоусон повернулся к Дэвису. – Слышали? Купите ему, что надо. Место назначения… Куда едете дальше?

– Не знаю. Мне ничего не сказали. – Кэррик вздохнул. – Послушайте, дело-то ведь простое. Надо…

– Кто вам доверяет? Кто противники?

– Ройвен, похоже, доверяет, а Михаил и Виктор нет. Но вы же и сами знаете, если, как говорите, были там, на складе.

От него не укрылось, как полыхнули щеки и напряглись желваки на скулах. Но все-таки старик сдержался.

– Мы были там. Близко. – Гладить по шерстке не стоит. Коротко, по-деловому – такой тон не позволяет раскисать. Иногда человека приводят в чувство пощечиной, пусть и не в буквальном смысле. – Хватит, мы здесь не расследованием занимаемся. Давайте подумаем, что у нас дальше. Соберитесь, возьмите себя в руки. «Жучок» поставить?

– Меня утром проверяли. И комнату тоже.

– Понятно.

– Нам нужна система связи. Желательно через каждые несколько часов. И мне нужна ориентировка – что именно требуется узнать. Так будет проще.

– Нет, молодой человек. – Лоусон выпрямился – физические данные не позволяли ему добиваться того устрашающего эффекта, которого так легко достигал Клипер Рид, – и несколько раз ткнул агента пальцем в грудь. – Здесь я принимаю решения и я представляю власть. Вот так проще. Как я уже сказал, у вас одна цель и один объект – Ройвен Вайсберг. Позже, когда станет ясно, куда вы направляетесь, я, может быть, – может быть! – поставлю вам «жучок». Не сегодня. Это вариант на будущее. И все, на что вы можете рассчитывать, это обычный маячок. Не передатчик и даже не микрофон. Занимайтесь тем, что вам поручено, и только этим. Меня вот что интересует: зачем вы понадобились Вайсбергу?

– В него стреляли, ранили в руку. Еще в Москве. Когда на Гольдмана напали, и мне удалось уложить того психа… В общем, Гольдман представил меня в лучшем виде, и Вайсберг решил, что я должен стать его ангелом-хранителем.

– Вот как? Весьма кстати для нас. – Лоусон заметил, что агент не уловил его иронии. Время уходило. – Значит, конечный пункт неизвестен, так?

– Я же сказал. Вы что, не слышали? Конечный пункт неизвестен. Я знаю только то, что будет сегодня.

– Боюсь, времени на разговоры у нас нет. И что сегодня?

– Вайсберг хочет показать мне Старый город. Зачем, не представляю. В отель возвращаться уже не будем. Мы с ним прогуляемся пешком, потом нас подберут, и поедем дальше. Куда, не знаю. Так вы будете рядом?

– На расстоянии вытянутой руки, можете мне поверить.

– Не так-то это легко, – грустно пробормотал Кэррик.

Лоусон забрал у Люка Дэвиса купленную жевательную резинку – целых семь штук – и сунул Кэррику в карман. Ободрил улыбкой.

– Никто и не обещал, что будет легко.

– Я отрезан… связи нет…

– Держитесь поближе к Вайсбергу.

– Без его поддержки я – труп.

– Вот и не теряйте эту поддержку. – Лоусон повернул Кэррика к выходу, кивнул Дэвису, чтобы открыл дверь, и подтолкнул агента в спину. Тот споткнулся, но устоял и, не оглядываясь, пошел прочь. Лоусон досчитал до десяти. – Поболтал бы еще, да некогда.

Он вышел из магазина. Дэвис закрыл за ними дверь. Их агент уже дошел до поворота, кивнул и скрылся за углом.

– Ваша оценка?

– Парень на грани. Ему и держаться уже не за что.

Лоусон хмыкнул. Улица пропахла дымом так, словно весь народ с утра до вечера только и делал, что курил – сигареты, сигары, трубки, – и теперь этот пропитанный дымом воздух хлынул в его, Лоусона, легкие, а им хоть бы что.

– Ничего, удержится.

– Долго ли?

– Достаточно. Осталось немного. Вопрос в другом, молодой человек: удержимся ли мы?

– Не понял.

– Поймете. Теперь ведь все лежит на нас.

Они прошли мимо сидевшей на прежнем месте Кэти Дженнингс и направились туда, где ждали остальные. Напротив отеля Лоусон остановился, словно любуясь величественным фасадом высоченного здания. Их человек тем временем подошел к машинам, но остался в стороне от двух русских телохранителей. Может ли он гарантировать его безопасность? Уверенности не было. Продержится ли Кэррик до конца? Альтернативы он не видел. Кэррик стоял один, понурившись, и весь его вид, как показалось Лоусону, выражал отчаяние.

* * *

Ройвен Вайсберг стоял у окна, прижавшись лицом к стеклу. Он видел, как Кэррик подошел к Виктору и Михаилу, видел мужчину, наблюдавшего за машинами, видел, как Михаил взглянул на часы, как опустил голову Кэррик.

Он хотел верить в преданность этого человека, хотел, чтобы его самого охранял человек, сумевший защитить Иосифа Гольдмана. Ройвен и сам не раз отдавал приказ убить человека, пользовавшегося услугами телохранителей. На основании наблюдений он пришел к одному выводу: в кризисный момент телохранитель в первую очередь думает о собственной безопасности и только потом о безопасности хозяина. Каждый раз, когда по его приказу убивали человека в Перми, Москве или Берлине, телохранители оставались живы. Не их кровь стыла на тротуарах. Он до сих пор помнил жуткий миг, когда, выйдя из банка, увидел направленный в лицо пистолет. Помнил, что Михаил вовсе не бросился закрывать его собой. Телохранители говорили о себе, что их задача не в том, чтобы «ловить свинец». Помнил, как ударила пуля – ощущение такое, словно огрели молотом, – как руку пронзила боль, как закачался мир, и он понял, что падает. Помнил, как с опозданием отреагировал на случившееся Михаил. Да, он выстрелил, убил нападавшего, подобрал гильзы и только затем подошел к тому, кто ему платил, и осмотрел рану.

Иосиф Гольдман преподнес совсем другую историю.

Ройвену Вайсбергу хотелось верить в преданность Джонни Кэррика, и все же он согласился устроить англичанину еще одну проверку.

Оглядев комнату и прихожую, Ройвен вышел в коридор, закрыл за собой дверь и направился к лифту. Больше всего на свете ему недоставало преданности. Он хоронил многих, кто полагался на своих телохранителей: тех, кто заранее заказывал себе трехметровые памятники из малахита или серпентина, тех, на чьи тела лили водку и бросали банкноты, тех, чьи набальзамированные лбы целовали выжившие соперники. Он не знал ни одного авторитета, который мог бы поклясться в полной преданности охранника.

Бабушка всегда учила его относиться к людям с подозрительностью, но он помнил ее собственную историю.

* * *

Так не должно было случиться. Но случилось. Оно зародилось, окрепло и расцвело. Даже там, в том страшном месте.