Текст книги "Бомба из прошлого"

Автор книги: Джеральд Сеймур

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)

Две недели на этом стуле сидел болгарин, пытавшийся прибрать к рукам проституток на Курфюрстендам. На грязном цементном полу еще виднелись пятна крови. Те, кто уже держал под контролем шлюх на Курфюрстендам, платили за «крышу», и вот две недели назад конкурента устранили. О том, что бизнес под надежной защитой, они узнали, прочитав статью в «Моргенпост» и посмотрев по телевизору репортаж о страшной находке на берегу Тегельского озера. Ройвен был в отъезде – проводил разведку на Буге, – но знал, что сделал Михаил, и знал, что его клиенты тоже в курсе. Он не сомневался, что им это понравилось.

Теперь на стуле сидел албанец.

Албанец был иммигрантом из Приштины и занимался продажей фальшивых паспортов. Подделки не отличались высоким качеством, но вполне конкурировали с другими, которые продавали нелегалам из стран, не входящих в Европейский Союз. Эти люди отдавали по десять тысяч долларов даже за плохой паспорт. Но Ройвен Вайсберг прикрывал бизнес русских и румын, делавших качественные паспорта. За день до отъезда в Польшу он пришел к албанцу и спокойно предложил ему перевести бизнес из Берлина в любое другое место – в Дрезден, Росток или Лейпциг. Но тот плюнул ему в лицо.

В тот же вечер албанца схватили прямо на улице, когда он гулял со своей дочкой, и привезли на склад в районе Кройцберга, между каналом и Шпрее. Девочке пришлось самой искать дорогу домой. Связанный, он сидел на стуле, где сидел до него болгарин, и пытался изображать из себя смельчака, но затем увидел, что его ждет, и слегка переменился в лице.

От стены шел кабель под напряжением. Среди многочисленных штекеров был один для электрической дрели. На столе возле дрели лежали небольшая бензопила, сварочная горелка, лампа и заряженный пистолет. Сообщение должно было дойти до двух торговцев паспортами, которые прочитают «Моргенпост» и увидят новости по телевизору.

Стул был привинчен к полу. К нему привязали албанца. Рубашку задрали. Ему не вставили кляп и не завязали глаза, чтобы он видел, как его будут пытать, и мог кричать. На помощь все равно никто не придет. Прямо как в Перми и Москве. Но в империи Ройвена это была лишь верхушка айсберга. Он имел связи на Сицилии и в Милане; мог организовать «крышу» для любого американского бизнеса на территории России; перевозил наличные в Лондон, где ими занимался Иосиф Гольдман. Но эта, незначительная, часть бизнеса, защита сутенеров и торговля паспортами, тоже немало его интересовала.

Крики затерялись в стальных перекрытиях высоко над головой албанца. В них утонуло и ровное жужжание дрели. Сверло прошло через коленные чашечки. Ройвен смотрел.

Он выжил, когда его избили в армии, выжил после покушения в Москве, когда его ранили в руку. Он знал боль, но не страх. За два года службы в армии, на базе в Калининграде, его много раз избивали сержанты и офицеры за продажу украденного со складов военного оборудования и за организацию поставок афганского героина. Он ни разу не закричал. После того как его избили в четвертый раз, он взял в долю полковника и стал торговать спокойно. Способность терпеть боль от побоев сделала еврея Ройвена Вайсберга героем среди новобранцев. Он никогда не ныл, зная, что только опозорил бы свою бабушку.

Хватит. Албанец потерял сознание от боли, и Михаил пристрелил его. Подошел сзади, поднял пистолет и сделал один выстрел. Ройвену показалось, что где-то закричали гуси. Если бы албанец не потерял сознание, Михаил запустил бы бензопилу. Кровь брызнула на цементный пол и на водонепроницаемый фартук.

Наступила тишина. Гусь молчал. Вайсберг посидел немного, затем взглянул на часы. Сказал Михаилу, что надо поторопиться, иначе они опоздают. Тело нужно перенести к каналу Телтоу, от накидки избавиться, бензопилу, дрель и сварочную горелку спрятать в сейф. Склад снова поступил в распоряжение гнездившихся под крышей голубей. Тело унесли. На складе остался лишь легкий запах крови.

* * *

Я запомнила все до мельчайшей детали. Я могла бы и сейчас пройти по тем дорожкам с закрытыми глазами. Я знала, сколько нужно времени, чтобы пройти лагерь от начала до конца.

Женщины, лежавшие в бараках на соседних койках, сказали, что я не имею права на невинность. Думаю, они завидовали мне, потому что меня моя невинность защитила, а их нет. Мне рассказали, что произошло.

Их привезли на поезде. Польских евреев и евреев с Востока. Они знали, что погибнут, поэтому с ними обращались с особенной жестокостью. Их так запугали и измучили долгой дорогой, что они потеряли способность сопротивляться. Немцы даже не скрывали, что у них нет шансов выжить. С евреями, прибывшими с Запада – из Голландии или Франции – обращались по-другому. В поезде западных евреев было около тысячи, и немцы делали вид, что встречают их. Обычно они приезжали в лучших вагонах с сиденьями, обитыми тканью. Они привозили с собой багаж. Они были хорошо одеты. Они приезжали на эту маленькую станцию посреди леса, не зная, куда их привезли и чего ожидать. Вагоны отсоединяли от локомотива и перегоняли на запасной путь. Из окна вагона они видели цветы в горшках, встречающий их оркестр и молодых евреев, одетых в форму железнодорожников. Им помогали сойти с поезда, у них принимали тяжелый багаж.

Сначала их отводили в здание, где вежливо просили оставить багаж, а женщин – сумочки. Затем вели через ворота во второй лагерь. Когда ворота за ними закрывались, они уже были мертвы, но не знали об этом. Мужчин отделяли от женщин, но детей оставляли с женщинами. Их загоняли на огороженную территорию на открытом воздухе. Специальные люди уже искали в их вещах драгоценности и деньги. Выполнявшие эту работу евреи могли прожить на неделю или месяц больше. К евреям с поезда обращался шарфюрер СС Герман Михель – молодой человек, слегка за тридцать, с гладким, как у ребенка, лицом. Стоя на невысоком балконе, он приносил извинения за те трудности, которые они перенесли во время поездки из Голландии или Франции, говорил, что рад их видеть, что из-за ужасных санитарных условий этого лагеря, в котором они задержатся ненадолго, пока их не перевезут на поселение на Востоке, им нужно помыться и пройти дезинфекцию. Он описывал в ярких красках ту жизнь, что их ожидает после воссоединения с мужьями или женами. Он говорил так красноречиво и был так мил, что зачастую в конце речи ему даже аплодировали.

Потом офицер в белой куртке, похожий на доктора, вел евреев из Западной Европы во двор и просил раздеться. Во дворе были охранники-украинцы с автоматами и немцы с хлыстами, но обман еще не раскрывался, и евреи сохраняли спокойствие. Они раздевались. На улице мог идти снег или дождь, могло светить солнце, среди них были молодые и старые, красивые и уродливые, но все они должны были раздеться догола. Их вели в Трубу.

Немцы называли ее Химмельфартштрассе, Дорога на небеса. До дальних ворот было около ста пятидесяти метров, под ногами лежал песок. Труба была достаточно широка, чтобы трое шли в ряд. Что там дальше, за Трубой, из-за сосновых веток, торчавших из колючей проволоки, никто не видел. «Доктор» шел очень быстро, и охранники сзади поторапливали их. Перед выходом из Трубы женщинам остригали волосы. Через несколько метров их встречали еще одни ворота.

Офицер, «доктор», работал очень искусно. Он разговаривал, мог пошутить, а потом вдруг открывались ворота, за которыми находились двери камер. Над камерами было написано: «Душевая». Люди втискивались внутрь. Камеры представляли собой небольшие помещения, размером четыре на четыре метра, и в каждую немцы загоняли более сотни человек. В шести камерах находилось более тысячи человек. Потом двери закрывались.

Теперь уже и французские и голландские евреи, так же, как и польские, украинские, белорусские, понимали, что их обманули. Тем временем следующий поезд уже прибывал на станцию, и снова играл оркестр, и деньги с драгоценностями исчезали из багажа, а одежда отправлялась на сортировку. Это была самая настоящая производственная линия.

Перед тем как включался двигатель, многие пели.

«Слушай, о Израиль! Господь всемогущ! Господь един!»

Шум возрастал, и его заглушал двигатель.

Немец Эрих Бауэр отвечал за бесперебойную работу двигателя, снятого с тяжелого русского грузовика. Его звали Газмейстер, а помогал ему украинец Эмиль Костенко. Я слышала, что двигатель сломался только один раз, и евреям пришлось ждать в камерах четыре часа, прежде чем его починили. Их травили углекислым газом, который подавался из выхлопной трубы двигателя в камеры. Они кричали, но из-за шума двигателя крики напоминали далекую артиллерийскую канонаду. В последние мгновения жизни несчастные обращались к Богу: «Господь, мой Господь, почему Ты оставил меня?»

Двигатель Газмейстера и его помощника убивал тысячу мужчин, женщин и детей за двадцать минут.

Когда двигатель выключался, все были уже мертвы, и в камерах царила тишина. Двери в дальнем конце открывались, и команда евреев принималась выносить тела и готовить камеры для следующей партии – возможно, они уже слушали теплые слова ободрения или раздевались, или шли через Трубу. Большинство трупов так и остались стоять, потому что падать было некуда.

Двадцать минут давки в камере, чтобы умереть. Два часа после схода с поезда до смерти от отравления.

Однажды обнаженная женщина напала в Трубе на немцев и украинцев, и ее застрелили. Тех, кто выжил, штыками загнали в камеры.

Однажды старик-еврей бросил песок немцу в лицо и сказал, что его рейх исчезнет, как дым. Его застрелили.

Большинство принимали смерть безропотно. Немногие имели возможность или силу воли, чтобы сражаться… Мы смогли. Мы работали в лагере и знали его назначение, знали, что будет с нами, когда мы перестанем приносить пользу. И мы хотели выжить, но не знали, как. Если бы мы этого не хотели, не цеплялись за жизнь, работая в лагере, Собибор бы не выжил тоже. Лагерь смерти существовал только благодаря нам.

Я узнала все. Я утратила невинность. Я хотела жить.

В лесу было темно. Тадеуш Комиски сидел возле могилы. Он держал в секрете место, где закопал труп, возле каких деревьев и на каком расстоянии от дома.

Лето 2004-го четыре года назад по радио назвали самым тяжелым за последние пятьдесят лет. Из-за проливных дождей Буг вышел из берегов и затопил поля. Дороги оказались блокированными, а деревья вымывало с корнями. Могила вскрылась, и останки показались из-под земли. Непрекращающиеся дожди размыли слои хвои и перегнивших листьев.

Он помнил их, молодого мужчину и женщину. На костях сохранились обрывки лагерной одежды. Он перенес останки. Форма истлела, и кости рассыпались, но он постарался сделать все достойно. Взял лопату с длинной ручкой и выкопал могилу поглубже. Этот человек проклял Тадеуша, но он снова похоронил его и, прежде чем предать тело земле, пробормотал молитву.

Если бы он не боялся, что его увидят – как случилось позавчера, – он положил бы на это место маленькие букетики цветов. Но он не мог. Цветы увидят. Преступление будет раскрыто.

Он не знал никого, кто жил бы с таким проклятием, чувствуя такую вину.

Тадеуш Комиски молча смотрел на могилу.

* * *

Он собирал ежевику. Маленький Джонатан. Мама была на работе, на фабрике, а бабушка и дедушка не обращали на него внимания, и он бродил сам по себе. Под ним, на вершине затопленной скалы, рыбак с огромной удочкой на лосося раскидывал разноцветную наживку с длинными птичьими перьями. Джонатан собирал ягоды и бросал их в пластиковую миску.

Джонни дремал, но не спал. Иногда он был ребенком, который слышит тонкий крик скопы над рекой Спрей, а иногда взрослым, и утки громко шумели за бортом лодки. Он слишком устал, чтобы спать.

Осенью тепла было мало, и лишь в редкие годы ежевика поспевала до наступления холодов. Ему было лет восемь или девять, но он чуть ли не до минуты помнил день, когда обшаривал берега реки в поисках кустов ежевики.

Баржа называлась «Летняя королева» и стояла у берега совсем другой реки. Ее держали два каната, крепившиеся к вбитым в землю железным прутьям. Там его ждала Кэти. Она приготовила поесть, но он только поковырялся в тарелке. Джонни знал, что ей не терпится отправиться с ним в постель, но он пожаловался на усталость, и она отстала от него. Он снял ботинки и в одежде растянулся на кровати. Ну и вечерок. Выйдя из дома Гольдманов, он прошел вниз по улице с букетом цветов в руках, повернул за угол и, поняв, что его не видно, практически упал на железное ограждение. Сил хватило только на то, чтобы не упасть. Его трясло.

Мальчишка Джонатан собрал целую миску ягод. Радостный крик с реки, изогнутая дугой удочка и серебристый всплеск, когда рыба забилась в сетке. Он видел, как ловко рыбак убил лосося ударом молотка. На глазах выступили слезы, но он смахнул их. Смерть рыбины не имела значения. Тот день вспомнился по другой причине.

Если бы он не пережил заново тот момент детства, то внезапная стрельба на улице, наложившись на усталость от постоянного стресса жизни во лжи, сокрушила бы его. Он снова увидел благодарные лица Гольдманов и потрясающее великолепие подаренных цветов. Кэти принесла Книгу, и ему бы уже следовало записать все, что случилось в течение дня. Таково было обязательное правило для каждого работающего под прикрытием агента – при первой же возможности зафиксировать все произошедшее. Он должен был записать события последних дней – рутинные поездки с детьми и миссис Гольдман, известие о задержании Саймона Роулингса, внезапное продвижение по лестнице, покушение со стрельбой на улице и обещание Иосифа Гольдмана приблизить его в будущем к себе. Все это должно было попасть в Книгу, но не попало.

Почему взрослому человеку вспомнился именно тот день, с лососем и ежевикой? Он вернулся домой, тихо пробрался в кухню и поставил наполненную до краев миску возле раковины. Он ничего не сказал дедушке с бабушкой и прошел в свою комнату. Ждал, когда его похвалят и скажут спасибо. Слышал, как вернулась с работы мать, как она обрадовалась, увидев ежевику, как благодарила родителей. Ей даже в голову не пришло, что это мог сделать ее сын. Они приняли благодарность и ничего не сказали. Сущий пустяк в жизни ребенка – не получить признания заслуг за собранные ягоды, – но это навсегда оттолкнуло его от семьи. Он так и не смог забыть тот день. Тогда он подумал, что может прожить и один, без друзей.

Он и был теперь один. Кэти бросила его. Он лежал в одиночестве и страдал. Кэррик ударил лбом по лакированным доскам, как будто это могло избавить от проклятой меланхолии. Встал и потряс головой, словно хотел избавиться от демонов. «Летняя королева» принадлежала родителям Кэти, и в августе и сентябре они неспешно ходили на ней по каналам и речкам Южной и Средней Англии. Все остальное время лодка была в распоряжении Кэти, которая использовала ее в качестве конспиративной квартиры для встреч с работающими под прикрытием агентами. Здесь их опрашивали после выполнения задания, и здесь же они делали записи в Книге и отсыпались. Каждый месяц ее родители приезжали на выходные, заводили старый фордовский двигатель и перебирались на другую ветвь канала или на Темзу – просто так, без всякого плана, куда придется.

– Ты там, Кэти? – негромко спросил Роб.

За иллюминатором промелькнул луч фонарика. Эго-массаж, так это у них называлось. Может, им всем это требовалось? Роб считался экспертом по части избавления от сомнений главного врага, работающего под прикрытием агента. Джордж мог запросто поднять самооценку. Кэррик был не первым и не последним, кто в них нуждался.

– Я здесь. Поднимайтесь.

– На этом поле обретается, по-моему, половина всех оксфордширских коров, – проворчал Джордж. – Я уже три раза наступал на их лепешки. А что случилось с пристанью?

– Забита лодками. Прогулка вам только на пользу, сэр.

Он никогда не обсуждал с Кэти свое задание. Она дважды работала под прикрытием. Первое дело – роль проститутки в расследовании торговли девочками по вызову в районе Кингс-Кросс в Лондоне. Конкурентки расцарапали ей лицо, клиенты осыпали бранью каждый раз, когда она под тем или иным предлогом отказывалась сесть в машину. Группа поддержки всегда держалась поблизости. Потом Кэти выдавала себя за подругу агента, который отслеживал импорт оружия из Хорватии. Ее присутствие служило ему хорошим оправданием – не надо было спать с проститутками и пьянствовать ночи напролет. Дальше дело не пошло: Кэти пришлось выступить с показаниями в суде, после чего карьера агента под прикрытием для нее закончилась. Ее перевели на спокойную должность в офис Джорджа в Пимлико. Кэррик считал, что она лучше всех – естественная, спокойная, честная, искренняя и, самое главное, преданная, – а он в тот вечер подвел ее. Он спустил ноги с кровати.

И услышал незнакомый голос:

– Не обижайтесь, но место можно было выбрать и получше. Я бы так и сделал.

С палубы донесся звук шагов. Кэррик пригладил волосы, заправил рубашку в брюки, надел туфли и завязал шнурки.

– Прекрасные цветы, Кэти, – усмехнулся Роб. – Я своей девушке таких не дарю.

– Он принес.

– По собственному опыту знаю: если парень тратится на цветы, значит, ему есть что скрывать. У тебя с ним проблемы?

– Нет, просто он сегодня как выжатый лимон. А букет… да, целая охапка.

И снова голос незнакомца:

– Как мило. Только мы с коллегой приехали не ради вашей мыльной оперы. И я бы выпил кофе.

Кэррик выскользнул из каюты, закрыл за собой дверь и прошел через мини-кухню.

Он кивнул Джорджу, поздоровался за руку с Робом и посмотрел на гостей. Один был постарше, в костюме, с аккуратно подстриженными седыми волосами. Второй – помоложе, в свободной куртке с капюшоном, надетой поверх мятой клетчатой рубашки, и линялых джинсах. Рыжие волосы взъерошены. Цветы, которые он принес Кэти, лежали на столике в пластиковой корзинке.

– Я еще не придумал имя себе и своим коллегам, – заговорил тот, что постарше, – но вы Н – Ноябрь. Я, разумеется, знаю ваше настоящее имя, но оно в ближайшее время вам не понадобится. Вы – Ноябрь.

– Боюсь, ситуация меняется слишком быстро, и мы…

Джорджа перебил Роб:

– Смотрю на тебя и, извини, выглядишь ты не лучшим образом. Все в порядке, старина?

Кэррик скорчил гримасу.

– В порядке. Но не совсем. Два момента. Первое – Роулингса взяли прошлой ночью за вождение в пьяном виде, а, насколько я знаю, он вообще не пьет. Парня уволили. Теперь Босса вожу я. Второе. Сегодня в Сити Босса пытались застрелить. Выпустили две пули. Нам крупно повезло, что обе прошли мимо. В отчете этого нет. Теперь я – любимчик Босса. Утром мы уезжаем. Куда, не знаю. Выгляжу не лучшим образом? Да. Но я еще жив. В общем, все в порядке. Кто эти джентльмены?

Джордж отвел взгляд.

– Я знаю не больше того, что сказал. Повторяю: ситуация меняется очень быстро.

– Что ты имеешь в виду?

– Эти джентльмены из разведки, – сказал Роб.

– Что? Шпионы?

– Я – как мне четко дали понять – не попадаю в круг посвященных. – Джордж пожал плечами. – Теперь Иосифом Гольдманом интересуются с точки зрения обеспечения национальной безопасности.

– Лично я ничего подозрительного не заметил, – заявил Кэррик.

– Тогда, Ноябрь, вы смотрели не туда, куда надо, – отрезал тот, что постарше.

– Бред, – вспылил Кэррик. – Если бы что-то было, я бы…

– Вы не слушаете. Я был бы очень признателен за кофе, но еще больше хочу закончить эту прелюдию.

– Простите, но меня, черт возьми, чуть не убили. Если вы не расслышали – в меня стреляли два раза, так что не говорите мне, кто бы вы там ни были, что я не делаю свою работу. Ясно?

– Эти джентльмены имеют полномочия с самого верха, и они требуют, чтобы ты перешел в их распоряжение. – Джордж произнес это негромко, рассматривая на ковре грязь, которую принес на своих ботинках.

– Дело у нас забрали. Извини и все такое. – Роб нервно потер ладони.

– То есть вы умываете руки?

Все промолчали. Ни Роб, ни Джордж не смотрели Кэррику в глаза.

– Все так. Теперь мы можем приступить к делу? – нарочито спокойно спросил тот, что постарше. – Дневное представление окончено и… кофе, пожалуйста.

– Может, переходить к делу немного рановато…

Старший агент вздохнул. Не от раздражения или досады, а от того, что впустую потрачено бесценное время.

– Что, если я откажусь? Что, если я скажу вам поискать кого-нибудь еще? Что, если я скажу, что меня не интересует ваше расследование? – Кэррик чувствовал, как его начинает трясти. Не от злости…

Агент постарше пристально посмотрел на него.

– Три очень честных вопроса, Ноябрь, которые заслуживают очень кратких ответов. Мне варить кофе самому?

Кэти ушла. Проходя мимо Кэррика, она быстро дотронулась до его руки, словно говоря, что и хотела бы помочь, но не может.

– Перейдем к делу. Отказ – не вариант. Нужны ли вы мне? Не особенно. Предпочел бы я заменить вас человеком из моей организации? Несомненно. Но только у вас одного есть доступ, который мне нужен…. Подождите минутку, Ноябрь, и подумайте. Вы же понимаете, что я пришел не просто так. Не ради развлечения. Я забираю вас и направляю в весьма опасную зону, отдавая себе отчет в том, что дело может затрагивать интересы национальной безопасности. У меня есть команда, которая будет заниматься по мере возможности обеспечением вашей безопасности. Не люблю произносить громкие речи. Наконец-то кофе. Благодарю вас.

Он взял у Кэти, одарившей его сердитым взглядом, чашку растворимого кофе.

– Предпочитаю не давать послаблений, но мне объяснили роль этой юной леди, которая к тому же досконально изучила отчеты по Иосифу Гольдману. Я намерен привлечь и ее. Предлагаю присесть. Ах, да, джентльмены, доброй ночи.

Он отпустил Роба и Джорджа. Кэррик видел, как второй прикусил губу, а первый пожал плечами, как будто они сняли с себя ответственность за все дальнейшее. Оба чувствовали себя неудобно и не знали, что еще сказать. Кэррик понимал, что передача работающего под прикрытием агента в другое подразделение рассматривается обоими как провал, удар по самолюбию и признание непрофессионализма. Они ушли, громко топая, поднялись по трапу и спрыгнули на берег, раскачав при этом баржу.

Агент помоложе швырнул на стол портфель, отодвинул цветы и обратился к старшему:

– Предлагаю следующее. Вы теперь Гольф, а я буду Дельта. Пойдет?

Кэррику показалось, что старший агент, Гольф, на мгновение смешался, как будто не мог решить, насмехаются над ним или нет, но замешательство быстро прошло.

Кэррик слушал, а Кэти стояла у него за спиной, положив ладони ему на плечи.

– Вы узнаете самую малость того, чем мы располагаем. Скажу прямо, чем больше вы знаете, тем выше риск того, что в случае провала, если вас станут пытать, вы сорвете всю операцию. А вас будут пытать…. Для нас и для тех, кого мы считаем потенциальными врагами, ставки слишком высоки.

Он щелкнул пальцами. Дельта открыл портфель и достал карту. Листы были скреплены скотчем. Их пересекали длинные линии. Потом из портфеля достали фотографии, и он увидел снимки Иосифа Гольдмана, Виктора и какого-то здоровяка с мертвыми, холодными глазами. Палец Дельты остановился на этой фотографии.

– Вы пойдете с ними. Думаю, они приведут вас к нему. Буду говорить откровенно, Ноябрь. Этот человек, Ройвен Вайсберг, беспощаден, как хорек в кроличьем садке, и если вы провалитесь – хотя мы, конечно, постараемся вас вытащить, – то, без сомнения, умрете. Все должно быть предельно ясно. Провалитесь – и вам конец.