Текст книги "Игры мажоров. Хочу играть в тебя (СИ)"
Автор книги: Дина Ареева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)
Вряд ли. Он слишком прямолинейный и полностью разочаровавшийся в любви. У нас с ним на этот счет были не просто дебаты, а настоящие поединки. Как правило подкрепленные алкоголем. Что у него произошло, я не знаю – сам Демьян молчит, а сплетни я собирать не люблю.
В любом случае из нас двоих он намного больше настоящий Демон, чем я. И он всегда держит слово, значит, он не мог слить бой полиции раньше времени.
Выходит, Соболев? Но он не знал подробностей. И вообще, я в самом деле его видел, или он мне примерещился?
Слышу шевеление в кресле напротив, открываю глаза. Отец садится прямо, разминает затекшую шею и смотрит на меня виноватым взглядом.
– Сынок, ты очнулся! А я тут притопил... Прости, сейчас позову врача, – он подхватывается на ноги. Пытаюсь его остановить.
– Подожди, пап, не надо никого звать!
Бесполезно. Остановить отца сейчас может разве что нашествие инопланетян. Он приводит в палату целую делегацию, меня осматривают, снимают показания приборов, переставляют датчики и наконец дают воды.
Отец выходит вместе с врачом, со мной остается медсестра. Она настойчиво предлагает поставить катетер, но мне под себя ссать не комильфо. Может, потом попрошу отца, чтобы помог дойти до туалета.
Наконец он возвращается, и медсестра оставляет нас одних.
– Я так испугался, сынок, – отец подходит к кровати и садится на край. – Особенно когда этот орангутанг на тебя кидаться начал.
– Он никакой, – бормочу, с трудом шевеля языком. – Пап, кто нас слил полиции? Ты?
– Я сам к ним приехал. Из аэропорта к тебе, оттуда в полицию, – качает головой отец и разводит руками. – А что мне было делать? Ты на звонки не отвечаешь, в доме никого нет.
Мы оба молчим. Я смотрю в потолок, отец в стену.
– Почему ты прилетел? – спрашиваю. – Догадался?
– Понял, что ты что-то задумал.
– Откуда, пап? Я же просто позвонил.
Он пожимает плечами.
– Догадался. Не знаю, как, будут у тебя свои дети, поймешь, – и добавляет через время чуть тише: – Разве ты бы стал бы звонить просто так?
Мы снова замолкаем. Я долго собираюсь, чтобы это сказать, и наконец говорю, все так же глядя в потолок. Посмотреть в глаза отцу не хватает духу.
– Я ревновал тебя к Максиму, папа. И к Дарье. За то, что ты меня на них променял.
Выдыхаю...
– Я знаю, – слышу в ответ негромкое.
Поворачиваю голову и изумленно смотрю на отца.
– Откуда?
Он криво улыбается.
– Ты мой сын, Никита, вот оттуда. Мы с Дашей... В общем, мы залетели, – это звучит так по-детски, что я сам не могу сдержать улыбку. Отец ерошит ладонью волосы. – Это правда, мы не собирались никого вам рожать. Машу ждала операция, Дарья переживала, совсем не в тему была беременность. У нас с тобой все хуже некуда складывалось, так что...
Он взмахивает рукой, затем сцепляет пальцы в замок на коленях.
– Не до того было, понимаешь? Мы не бросали вас с Машкой, но Макс... Он уже сделался. Так получилось, ну не на аборт же мне ее было отправлять. Говорю же, поймешь, когда своих нарожаешь. Поверь, я...
– Не надо, пап, – перебиваю, – я понимаю.
И пока он смотрит недоверчиво, нащупываю на шее цепочку. На ней вместо кулона кольцо, мое обручальное. Расстегивать нет сил, оттягиваю, чтобы ему было видно.
– Я женился, папа. На Маше. Она тоже Топольская. Мы все теперь Топольские, а ты у нас главный дон. Как в «Крестном отце», помнишь? Чего ты молчишь, пап? Ты рад?
Он встает, подходит к кровати. Осторожно, чтобы не задеть датчики, берет меня за голову и прижимается лбом.
– Очень рад, сынок. Очень. Не представляешь, как.
– Я тоже рад. Прости меня, папа. Прости, если сможешь.
Я шумно дышу и комкаю пальцами простынь. Отец привстает, упираясь руками в кровать и говорит осипшим голосом:
– Ты всегда останешься моим первым сыном, Никита. Я не перестану любить тебя, даже если ты от меня откажешься.
– Не откажусь, – сжимаю пальцы в кулаки, – я был таким долбоебом...
– Чшшш, – на губы ложится сухая теплая ладонь, – давай без мата. Я все-таки твой отец. Глава клана.
Я первый выдаю короткий смешок. Мне вторит отец. Потом не выдерживаю и смеюсь, а дальше мы оба заходимся в хохоте так громко, что прибегает встревоженная медсестра.
Мне как раз по времени пора колоть обезболивающее, затем отец с извинениями ее выпроваживает.
– Все, хватит, Никита, – вытирает он слезы, – а то меня погонят в шею. Сейчас все твои датчики слетят.
– Так все-таки, папа, кто привел полицию? – спрашиваю, когда мы оба успокаиваемся.
– Не знаю, сынок, – отец качает головой, – когда я пришел, у них уже была информация. Они узнали, что я твой отец, и предложили поехать с ними. Надо было, чтобы охрана сама открыла дверь, чтобы войти по-тихому и не задействовать спецназ.
– Тебе открыли?
– Да. Я сказал, что я твой отец.
Я верю, что он говорит правду. Значит, или Демьян, или Соболев.
На меня вдруг накатывает усталость, веки тяжелеют.
– Пап, ты не уходи, – бормочу уже в полусне, – я посплю немного...
– Спи, сынок, – по голосу слышу, что он улыбается. Меня окутывает родным, с детства знакомым запахом. Это отец наклонился, чтобы поправить сползшее одеяло. – Ты спи, а я здесь посижу. С тобой.
Запоздало соображаю, что хотел спросить, где Маша, но не успеваю. Меня опять вырубает.
***
Просыпаюсь в очередной раз от того, что со скрипом открывается дверь. В палате темно, даже ночник не горит. Кресло пустое, а в дверном проеме показывается фигура, закутанная в плед.
Приподнимаюсь на локте.
– Сейчас ночь? Сколько я проспал? Эй, ты кто? Куда делся мой отец?
Фигура подходит к кровати.
– Это я попросила Андрея поменяться, Никит, – слышу голос, от которого сводит нутро. Плед падает на пол, ко мне под одеяло забирается моя Мышка. – Я замерзла...
Только сейчас замечаю, что с меня сняты все датчики. И приборы тоже отключены.
– Я буду тихонько лежать, не бойся, я не задену... – шепчет Маша, но я не даю договорить. Поворачиваюсь к ней и прижимаю к мягким губам палец.
– Ты пришла, – говорю, вглядываясь в ее лицо. Глаза уже привыкли к темноте, и теперь вижу любимые черты. Глажу губы, скулы, щеки. – Все-таки пришла...
Она поворачивает голову, ловит губами мою руку, пытается поцеловать.
– Конечно пришла, Ник. Я же так тебя люблю.
Глава 42
Маша
– Маша, Маша, очнитесь, – зовет меня незнакомый голос, чья-то рука сильно трясет за плечо.
Приоткрываю глаза, передо мной неясным пятном маячит лицо мужчины, которого я точно не знаю. Зато он, похоже, меня знает прекрасно. Поймав мой плывущий взгляд, мужчина наклоняется ниже и лихорадочно шепчет.
– Я Александр Соболев, меня прислал ваш отец. Маша, мы сейчас поедем в больницу. Возможно, с вами захотят поговорить полицейские. Слушайте внимательно и запоминайте. Ни слова об Игре. О Никите тоже ничего не говорите. Вы ничего не знаете. Он уехал, сказал, что по делам. Сюда вы попали случайно.
Мои мозги работают слишком медленно, информация воспринимается с трудом.
Папа? Как папа Леша мог прислать ко мне своего человека? И только спустя несколько секунд соображаю, о каком из моих отцов идет речь.
– Как... он? – с трудом ворочаю языком. В последний момент опускаю чужое «Сергей Дементьевич». Он просил так его не называть. Но «дядя Сережа» звучит еще глупее.
– Кто, Никита? Надеюсь, мы успели вовремя, и с ним все будет хорошо. Андрей Топольский рядом с сыном, и...
– Он... – сбиваюсь на шепот и все-таки это говорю, – мой отец, он был в коме...
– А, вы про Сергея Дементьевича, – хмыкает над ухом мужчина. – Его прооперировали и вывели из медикаментозного сна. Он связался со мной и попросил присмотреть за вами и вашим мужем.
Закрываю глаза и сглатываю образовавшийся комок. Сам еле выжил, а думает обо мне...
– Почему нельзя... про Игру? – спрашиваю Соболева.
– Это желание вашего отца, – говорит он практически мне в ухо. Запах мужского парфюма забивает нос, и я поднимаюсь в воздух.
Этот странный мужчина, Александр Соболев, несет меня на руках. Его аромат звучит дорого, но чересчур по-взрослому. Агрессивно. Мне больше нравится те, которыми пользуется Никита. Мой муж...
Соболев не станет врать, с Никитой будет все хорошо. Я должна так думать, иначе сойду с ума. Если Андрей там, он не допустит, чтобы с его сыном что-то случилось.
Топольский прилетел, как только понял, что его ребенку угрожает опасность. Как все нормальные отцы. Как мой тоже...
– Так это вы привели полицию? – озвучиваю догадку. Соболев молча кивает и идет дальше с невозмутимым видом.
Лязгает дверь, меня окутывает холодный воздух. Значит, мы уже на улице. Я по-прежнему вижу Соболева нечетко и размыто, зато моя благодарность, наоборот, очень ярко очерчена. Без него я бы точно не дошла, не смогла бы сделать ни шагу.
– Давайте ее сюда, в машину, – слышу совсем рядом голос Андрея. Вскидываю голову и вглядываюсь во снующие силуэты. – Маша, Машенька, ты меня видишь?
Мотаю головой, и голос Андрей становится напряженно тревожным.
– У нее может быть временная слепота от стресса.
– Не волнуйтесь, в больнице ей окажут всю необходимую помощь, – отвечает ему спокойный женский голос.
Меня укладывают на каталку, в руку впивается шприц.
– Машенька, я с тобой, не бойся, – звучит подбадривающий голос Андрея, который постепенно отдаляется и исчезает.
***
Я валяюсь в больнице уже несколько дней. Андрей часто меня навещает, но большую часть времени он проводит с Никитой. Я сама его к нему отправляю. Со мной сидеть не надо, зрение почти полностью восстановилось, пелена пропала, я снова вижу мир в четких и ярких красках.
Мама порывалась приехать, но мы с Андреем упросили ее остаться дома с Максиком. Не в последнюю очередь еще и потому, что мне хочется побыть одной.
Я слишком много думаю. Сопоставляю. Вспоминаю. Перечитываю нашу переписку с Никитой и поражаюсь собственной слепоте и тупости.
Он так часто палился, так часто в его словах и поступках проскальзывали подсказки. Не будь я так ослеплена своими обидами, давно бы все поняла.
Каждый раз в груди холодеет, когда думаю, что было бы, не вмешайся Сергей Дементьевич.
Нет. Отец. Я стараюсь только так теперь его называть, даже в мыслях. Когда ко мне вернулось зрение, я ему позвонила.
Ответил незнакомый голос. Андрей говорил, что с ним все время дежурит охранник.
– Здравствуйте, это Маша, – сказала я в трубку, – дочь Сергея Дементьевича. Я могу с ним поговорить?
– Здравствуйте, Маша, я вижу, что это вы. Сергей Дементьевич сейчас спит, но когда...
– Я уже не сплю, дай сюда телефон, – донесся из динамика хриплый голос, и у меня непроизвольно выступили слезы. – Какой спит, тут дочка звонит. Камеру включи мне...
Быстро нажала на значок, и когда на экране появилось худое лицо с впалыми щеками, разревелась в голос.
– Ну что ты, доченька, перестань, – ему явно было нелегко говорить, и я разревелась еще громче. А он меня успокаивал. – Все закончилось. Мы всех достанем, они больше никому ничего не сделают. И все ответят...
– Я не поэтому, – всхлипнула, вытерев ладонями щеки, – я так боялась из-за вас... так боялась, что вы...
– Что я умру? – он посмотрел в потолок. – Разве я мог так поступить с тобой, Маша? Я уже один раз тебя бросил. Больше не буду.
– Я так рада, так рада, – шептала я, вытирая слезы.
– Я еще не услышал, как ты говоришь мне «папа», – Шведов улыбнулся, хоть эта улыбка была больше похожа на оскал. Я давилась слезами и сжимала обеими ладонями телефон.
– Можно я приеду?
– Конечно приедешь. Мужа только своего долечи и приезжай. Ладно, девочка моя, хватит плакать, а то снова придется тебе глазки лечить. У нас все будет хорошо, вот увидишь.
Он подмигнул мне и отключился.
– Я знаю, папа, знаю, – прошептала я и погладила погасший экран.
Глава 42-1
Никита много спит. Врачи говорят, это хорошо. Что во сне его организм быстрее восстанавливается. Возможно они правы, как минимум, с него сняли датчики.
Но мне все равно тревожно. И еще жаль Андрея. Сегодня у меня наконец получилось уговорить его поменяться. Андрей долго не соглашался, но когда прилег на кровать в моей палате, то уснул, кажется, еще раньше, чем голова коснулась подушки.
Набрасываю на плечи плед и иду в палату к Никите. Я не замерзла, но готовлюсь всю ночь просидеть в кресле, а с пледом будет удобнее.
Мне немного не по себе, когда думаю, как встретит меня Никита. Или он проспит до самого утра? Аккуратно прикрываю за собой дверь, которая все равно надсадно скрипит. И вздрагиваю, когда в темноте раздается хриплый голос Никиты:
– Сейчас ночь? Сколько я проспал? Эй, ты кто? Куда делся мой отец?
Свет из коридора пробивается сквозь матовые стекла. В темноте видны лишь неясные очертания кровати и силуэт Никиты, опирающегося на локоть.
– Это я попросила Андрея поменяться, Никит, – торопливо бормочу. Чтобы не успел возразить, быстро сбрасываю плед и забираюсь к нему в кровать. Обвиваю руками шею, кусаю губы, чтобы не разреветься. Я так по нему соскучилась, так соскучилась... Вместо этого шепчу, сглатывая: – Я замерзла, Ник. Я буду тихонько лежать, не бойся, не задену...
Никита не дает договорить, прижимает к нижней губе большой палец.
– Ты пришла, – медленно водит по губам, скулам, щекам. – Все-таки пришла...
Ловлю губами его руку, целую в раскрытую ладонь.
– Конечно пришла, Ник. Я же так тебя люблю...
– Как? – горячий шепот распаляет огонь в грудной клетке. Жар разгорается и медленно стекает в низ живота.
– Показать? – рукой соскальзываю с шеи и перемещаюсь на голую твердую грудь.
– Покажи... – палец толкается вглубь, надавливает, и в рот вторгается горячий язык.
Подаюсь навстречу, ловлю своим, отвечаю. Сплетаемся языками, пальцы Никиты держат за подбородок. Он медленно переворачивает меня на спину, сам нависает сверху. И с шипением втягивает воздух сквозь зубы, утыкаясь лбом в мой лоб.
У Никиты ушиб легкого, ему противопоказаны интенсивные нагрузки. Зато ничего такого не запрещено мне. Легонько толкаю его в плечи и укладываю на лопатки, держу за оба запястья.
– У тебя постельный режим, Ник, – говорю, прижимая его руки к постели.
– Машка, – протестующе возражает Никита, но я закрываю его рот ладонью.
– Я твоя жена, и ты должен меня слушаться, – говорю непререкаемым тоном и слышу в темноте, как Никита улыбается. Перехватывает руку, целует в раскрытую ладонь.
– Жена... – повторяет, как будто пробует на вкус. – Машка моя жена. Пиздец...
Перебрасываю ногу через мужское бедро и сажусь на Никиту, вжимаясь во вздыбленный пах. Быстро стягиваю через голову футболку, расстегиваю бюстгальтер.
Грудь вмиг накрывают широкие ладони, зажимают пальцами соски. Стону и трусь промежностью о твердый член.
– Иди ко мне, – зовет Никита и тянет вниз за плечи. Облизывает сосок, всасывает, теребит языком.
– Ник, – стону, извиваясь, – Никит...
Его руки пробираются под резинку штанов и белья, находят мокрые складки и размазывают вязкую жидкость по налившейся кровью промежности.
Перед глазами кружится рой искрящихся точек, когда Никита стягивает с меня штаны вместе с бельем, и по влажным складкам скользит гладкая шелковистая головка члена.
Я сама по ней ерзаю, хочу насадиться, но Никита качает головой. Дразнит, водит по клитору, раздвигает половые губы, надавливает на вход и снова соскальзывает.
Наклоняюсь, трусь сосками о его грудь.
– Никита, пожалуйста, – шепчу, проводя языком по нижней губе, – пожалуйста, я так хочу тебя...
Он не отвечает, всасывает язык и проталкивает в меня головку. Я лежу на его животе и груди, чуть приподнимаюсь, чтобы ему было удобнее войти. Поднимаюсь, упираясь в грудь Никите, и насаживаюсь до упора.
Клитор щекочут короткие волоски в паху. Двигаюсь, сжимая стенками член, приподнимаюсь и насаживаюсь обратно.
Никита просовывает руки под колени и надежно фиксирует. Теперь он сам приподнимает меня и насаживает. Приподнимает и насаживает. Поднимает и насаживает...
Мы впервые занимаемся сексом без презерватива. От этого ощущения полнее, ярче. Головка ласкает изнутри шелковые стеночки. Сжимаю их, и Никита стонет, запрокинув голову.
Насаживаюсь резче, интенсивнее. Никита с шипением опускает меня на себя, наше рваное дыхание заполняет больничную палату.
– Давай теперь я, ты устала, – Ник тянет меня вниз. Послушно поддаюсь и прогибаюсь в пояснице.
Его ладони ложатся на ягодицы, сдавливают. Короткий звонкий шлепок, член внутри дергается, отчего удовольствие волнами расходится по телу. Перед глазами вспыхивают яркие всполохи.
В темноте ощущения обостряются. Я не вижу Никиту, но его частое дыхание, хриплые стоны, шлепки доводят до крайней точки возбуждения. Кажется, кровь сейчас закипит от перегрева и погонит по венам кипяток.
Никита ловит губами соски и вколачивается снизу, сжимая ягодицы.
С каждым очередным толчком вскрикиваю и получаю новый шлепок и толчок. Возбуждение привычно закручивает невидимую спираль, по которой я взбираюсь все выше и выше. И когда смоченный слюной палец нащупывает чувствительную горошину клитора, достигаю вершины и взрываюсь.
Рассыпаюсь на тысячи осколков. Проваливаюсь в обжигающе ледяную воду, выныриваю, и легкие заполняет пышущий жаром воздух.
– Теперь я, – слышится в подсознании. Там что-то щелкает, и я наощупь нахожу щеку Никиты. Она колючая, ласкаю ее подушечками пальцев.
– Ник, ты помнишь, мы без презерватива...
Он молча кивает, скрещивает руки на моей спине и загоняет член как можно глубже.
– Маша, отпусти...
Послушно расслабляюсь, обмякаю. Никита догоняет меня в несколько сильных толчков, выдергивает член, и стреляет мне в живот горячими струями спермы.
Обессиленно сползаю и опускаюсь рядом. Ник шумно дышит, но у него хватает сил дотянуться до изголовья, взять полотенце и обтереть мне живот. Притягивает к себе на грудь, я с удовольствием прижимаюсь к разгоряченному телу.
– Я тебя люблю, Мышка, просто пиздец как люблю, – надтреснутым голосом говорит Никита. – Никогда не переставал любить, ни на секунду.
– И я тебя, Никит, – шепчу, целуя мускулистое плечо, – и я не переставала.
Он находит мою руку, на которой по-прежнему надет браслет. Я о нем и думать забыла. Берется обеими руками за ободок, с силой надавливает, и браслет ломается с неприятным треском.
Никита отбрасывает обломки в сторону, обнимает и зарывается руками в мои волосы.
– Надо поспать, Мышка, – бормочет он в макушку, – а то я уже опять трахаться хочу.
– А что, у тебя возбудитель входит в протокол лечения? – спрашиваю ехидно и тут же целую в шею.
– Тебя так легко обмануть, Машка. Это были таблетки от укачивания. Я хуево самолеты переношу, а летаю много, – сонно хмыкает Никита, прижимая меня еще крепче. – Спи. Жена...
Он улыбается, и уже через минуту его дыхание выравнивается, становится мерным и ровным.
– Сам ты муж... – тоже улыбаюсь. Целую в грудь, прижимаюсь щекой и закрываю глаза.
Эпилог
Спустя три недели
Маша
– Я здесь подожду, – Никита останавливается в больничном коридоре, – сама иди.
– Ты что, его боишься? – подначиваю мужа. Я знаю, как его задеть, он сразу хмурится, хоть и делает безразличное лицо.
– Просто не хочу вам мешать.
Но меня не обманешь, я знаю, что Никита старается оттянуть встречу. У моего отца к нему много вопросов, и он обещал их все задать вживую.
– Как он мог, засранец этот? – психовал отец на камеру. – Он же у меня руку твою просил, чтобы я жениться на тебе позволил. Если бы я знал, что он собрался позволить этому борову себя угробить, хер бы разрешил.
– Перестаньте, – пробовала я его успокоить, – вам нельзя волноваться.
Но пытаться остановить разъяренного Шведова то же самое, что просить торнадо подуть легким морским бризом.
– Сказал бы, что собирается тебя не женой своей сделать, а вдовой, пошел бы на три буквы сходу и пешком.
Так что нежелание Никиты выслушивать проповеди от Шведова я прекрасно понимаю. Но еще больше понимаю, насколько бесполезная затея его избегать.
– Ладно, – пожимаю плечами, – как хочешь. Все равно он захочет с тобой поговорить.
Ник уже совсем поправился, и мы прилетели навестить Шведова. Отсюда полетим к родителям, Андрей взял с нас обещание перед отъездом. Он вернулся домой, чтобы успокоить маму, которая места себе не находила. Мы так и не сказали ей правду, она думает, что Никита на спор решил подраться с Коннором на октагоне.
Открываю дверь и вхожу в палату. С удовольствием отмечаю, что отец сидит в кровати, а не полулежит на подушках как раньше. Цвет лица у него вполне нормальный, и он больше не пугает своим сходством с киношными ожившими мертвецами.
– Ты что, одна? – вместо приветствия говорит Шведов, выпрямляясь и откладывая планшет. Точно работал, а ведь врач запретил! – А зять мой где? Зять, блядь...
Судя по выражению его лица, Никита правильно поступил, оставшись в коридоре. Но разве это интересует Сергея Дементьевича?
– Он там остался, – киваю на незакрытую дверь, – чтобы нам не мешать. А вы работаете? Вам же ваш лечащий врач запрещает! Нельзя нервную систему перегружать.
– По сравнению с моим зятем это не нагрузка, а так, детский лепет, – отец отбрасывает планшет и раздраженно зовет: – Зять, иди сюда.
Никита входит за мной с непроницаемым видом. Шведов складывает руки на груди и сводит брови на переносице.
– Ну и как это называется? Ты какого хера руку дочки моей просил? Почему Соболеву ничего не сказал?
– И вам добрый день, Сергей Дементьевич, – на лице Никиты ни один мускул не дрогнул.
– А если бы эта тупая обезьяна тебя инвалидом сделала, моей дочке пришлось бы за тобой до конца дней судно выносить? – кипит Шведов. Никита вскидывается и так же зло отвечает:
– Не пришлось бы.
Они сверлят друг друга яростными взглядами, и я встаю между этим перекрестным огнем.
– Папа, пожалуйста, успокойся, – беру Шведова за обе руки, – все закончилось хорошо. Андрей успел, и этот ваш Соболев тоже...
Теперь его глаза обжигают меня, и я лишний раз подмечаю, как они у нас похожи. Интересно, у меня тоже так получается зыркать? Вряд ли, тогда ко мне точно никто на километр не посмел бы приблизиться.
Мы смотрим друг на друга, Шведов глубоко дышит. А до меня только сейчас доходит, что я назвала его папой. Вслух. Я все это время приучала себя называть его мысленно папой или отцом, и сейчас само вырвалось.
– Как ты меня назвала? Я не ослышался? – он сдавливает мои руки в широченных ладонях. Про Никиту и думать забыл, глаз с меня не сводит.
– Нет, – и я не отвожу, – я давно хотела. Не могла решиться, не получалось...
– Почему? – он странно хрипит. – До сих пор тошно?
– Нет, не поэтому, – подаюсь вперед, не хочу, чтобы он так думал. – Я просто... просто стеснялась.
Последние слова говорю шепотом, но он все равно слышит. Закрывает глаза, шумно сглатывает. А когда открывает, в них уже говорит совсем другой огонь.
– Доченька моя, – притягивает за плечи и целует в макушку. Обхватывает обеими руками, и я оказываюсь как в коконе. – Ты меня правда простила?
Никита отходит к окну и отворачивается. Я киваю. Да, правда. Давно.
– Я тебе позвонила, когда они... Когда меня обвинили, что я деньги украла. А ты в реанимацию попал. Я так испугалась...
Шведов гладит меня по голове, прижимает к твердой груди, и я ловлю себя на том, что мне намного легче говорить ему «ты», чем сухое отстраненное «вы».
– Прости меня, доченька, прости. Ты так нуждалась в моей помощи, а я умудрился вляпаться в эту ебу... гребанную аварию.
– Ты помог, папа. Ты Никите помог. Если бы не Соболев...
– Соболеву полицейский знакомый информацию слил, – говорит отец, не разжимая рук, – он сам бы не узнал. Зато он выяснил, кто всю эту ху... В общем, кто был выгодополучателем всего того дерьма, в которое вы влезли, дети мои.
Он смотрит на Никиту, тот разворачивается на сто восемьдесят градусов и вперяется вопросительным взглядом.
– Кто? – меня тоже раздирает любопытство.
– Оливер Дуглас, руководитель службы безопасности университета. И он же то ли двоюродный, то ли троюродный дядя Саймона. Они вместе это все организовали. Конечно, Дуглас был не один, его прикрывали. Он устраивал тотализатор, а племянник занимался вербовкой. Если бы твой муж не сделал из него овощ, клянусь, я бы сделал это сам.
Прикрываю глаза. Саймона Демон заставил прыгнуть с крыши. Он прыгнул, но неудачно, повредил позвоночник. И теперь прогнозы врачей самые нерадужные.
Не могу сказать, что мне жаль Саймона, но и радоваться тоже не хочется. Никита рассказал мне, как обратился за помощью к Соболеву. А потом просил его за Элфи и Феликса. И я попросила. За Райли. Не ради него, ради Оливии.
Отец рассказал, что Соболев нашел всех. И тех, кто финансировал Игру тоже. Тайный клуб был лишь верхушкой айсберга. Выяснилось, что учредители иногда делали заказ на определенный сценарий, который и воплощал в жизнь Саймон.
Полиция провела расследование, Дугласа арестовали. Но в деле было замешано слишком много девушек, и не все соглашались подавать иски. Поэтому приняли решение не предавать огласке результаты расследования.
Спонсоры программы, по которой студенты отрабатывали учебу, подали в суд на администрацию университета.
– Так что делать вам обоим в этой клоаке больше нечего, – подытоживает отец. – Переведетесь в нормальный вуз. Деньги за обучение вам обоим вернут в полном объеме. Или... – он подозрительно зыркает на Никиту, – надеюсь, ты еще не сделал нас с Топольским дедами?
И они оба смотрят на меня.
– Не сделал, – мотаю головой и краснею. Это я со Шведовым точно не готова обсуждать.
– Это хорошо, – с облегчением выдыхает отец, – тебе сначала доучиться надо.
Никита
– Мы пойдем, Ник, а то он уже капризничает, – Маша поднимает малыша на руки. Тот и правда куксится, морщит нос-кнопку.
Точно, как мы с отцом, когда нам что-то не нравится.
– Идите, я вынесу коляску, – говорю, зашнуровывая «конверсы».
Выхожу во двор с коляской и на некоторое время зависаю, любуясь своей женой, нежно воркующей с ребенком.
– Смотри, какой котик! Как котик говорит? Мяу! Котик говорит мяу!
Улыбаюсь и подхожу ближе. Впервые проскальзывает мысль, что, может, у нас с ней тоже такой будет.
Потом, когда-нибудь. Пока что мы уделяем внимание исключительно процессу.
Макс уже совсем большой, корчит смешные рожицы. А Маша с ним на руках кажется сейчас особо хрупкой и уязвимой. Ей нелегко держать щекастого Максимку, и я спешу на помощь.
– Сажай его в коляску, Мышка, он тяжелый.
Но парень характером явно пошел в старшего брата. Цепляется за Машу и упорно отказывается ехать сам в коляске. Супит брови, хнычет и лезет обратно на мою жену.
Я сдаюсь первым.
– Давай я его понесу. Макс, пойдешь ко мне на ручки?
Мелкий засранец упрямо мотает головой и собирается заорать. Маша начинает уговаривать.
– Максик, иди к Никите. Он тебя посадит на плечи, будешь оттуда всех видеть.
Брательник ненадолго задумывается и все-таки позволяет себя взять.
– Ну ты и кабан! – подбрасываю его вверх. Он смеется, показывая несколько прорезавшихся зубов.
Усаживаю парня себе на плечи, крепко берусь за ножки.
– Держись за голову или за уши. За волосы просьба не хвататься.
Макс как специально ждал, мигом вцепляется в волосы, и Маша бросается выдирать у мелкого хулигана зажатые в кулачках пряди.
– Оставь, – говорю, – мне не больно.
– Он стал такой вредный, – качает она головой, – как мама с ним справляется?
– У тебя тоже неплохо получается, Мышка. Меня он вообще в виду имеет.
– Вы только познакомились, он еще не привык. А меня он с рождения знает, – возражает жена, одной рукой управляя коляской.
Мы с Машей гостим у родителей, сегодня отпустили их в ресторан с ночевкой в отеле. А сами нянчим Макса.
Нянчим, конечно, громко сказано. Братом больше занимается Маша, я так, на подхвате. Могу разве что посмешить и поиграть, вот как сейчас. Изображаю коня и подскакиваю на ходу, крепко держа малого за ноги.
Макс заливисто смеется, дергает за волосы. Маша наблюдает за нами со странным блеском в глазах.
– Что-то не так, Мышка? – ловлю ее за талию. – Я не похож на коня?
– Чистокровный скакун, – смеется она, высвобождаясь.
– Тогда что? – не отстаю я.
– Ты будешь хорошим отцом, Никита, – говорит она и отводит глаза. Я как с разгона влетаю в ледяную воду.
– Маша, посмотри на меня, – говорю, а у самого пересыхает в горле. Беру ее за подбородок и поворачиваю к себе. – Маш, мы что, уже?
«Он уже сделался. Так получилось, ну не на аборт же мне ее было отправлять», – всплывает в памяти наш разговор с отцом, и я холодею.
Но Маша удивленно качает головой.
– Нет. С чего ты взял, мы же предохраняемся!
– Точно?
– Да, Никит, я просто сказала, что ты будешь хорошим отцом. Потом когда-нибудь.
Облегченно выдыхаю, целую в макушку.
– Потом конечно буду. А сейчас нельзя. Тебе надо учиться, Шведов выебет мне весь мозг, если мы сейчас залетим.
Вечером помогаю Маше выкупать Максима, затем она его укладывает спать. Но это упертое создание явно чувствует, что мне не терпится остаться с женой вдвоем. Он долго не засыпает, Маша перепела ему, кажется, весь репертуар детских песен, который знала.
Приходится подключаться мне. Включаю ему свой плейлист, и парень вырубается почти мгновенно.
– Как ты так умудрился? – непонимающе хлопает глазами Мышка.
– У нас с ним просто одинаковый вкус, – объясняю и тяну ее в спальню, – во всем. И в музыке, и в женщинах. Ты ему тоже нравишься!
Я все еще не могу свыкнуться с мыслью, что она моя жена. Что я могу видеть ее, говорить с ней, когда захочу. Целовать, когда захочу. Брать, когда и где захочу.
Что я больше не просыпаюсь ночью, хватая ртом воздух и складываясь пополам от острой, сверлящей боли в груди. Оттого что ее нет рядом. Оттого что у меня вырвали кусок сердца. Оттого что я все проебал.
Я и сейчас во сне часто зову ее, хватаюсь за нее, чтобы убедиться – она мне не снится, она рядом, живая и податливая, откликающаяся на каждое движение, на звук моего голоса.
Что она меня простила, она со мной. Что я ее вернул и смог себя простить.
Потому что все-таки окончательно не проебал.
***
Маша
Мы с Никитой приехали за документами в университет. После Шведова полетели к родителям и пробыли у них две недели.
Я волновалась, как у них сложатся отношения с Максиком, но Никита быстро нашел с братом общий язык. Андрей буквально светился от счастья, когда смотрел, как его старший сын играет с малышом. Они много времени проводили вдвоем с Никитой – на целый день уезжали на машине, и мы с мамой держали кулаки за то, чтобы наши Топольские больше не ругались.
Но, кажется, мира между ними хотим не только мы.
Они слишком похожи, все трое Топольских, а когда приехал их дед, это вообще оказалось пугающим зрелищем. Григорий Макарович заметно оттаял, он больше не относится к маме враждебно. Мне показалось, что даже немного заискивающе. А мама всегда вела себя по отношению к родителям Андрея вежливо и ровно.
Меня отношение Григория Топольского волнует меньше всего, гораздо важнее то, что Никита стал намного спокойнее. Он реже схватывается ночью, чтобы проверить, не приснилась ли я ему. И уже почти не зовет меня во сне.
