Текст книги "Игры мажоров. Хочу играть в тебя (СИ)"
Автор книги: Дина Ареева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)
О том, что здесь есть тайный клуб, где делают ставки на людей, рассказал Элфи. Он из команды соперников, но это не мешало нам вместе набираться на тусах и трахать девок. Элфи прозрачно намекал, что я могу присоединиться. А я каждый раз съезжал и морозился.
Но когда увидел в списках зачисленных на первый курс Заречную Марию, решил, что у меня дежавю. И что мне нужно срочно перевестись. Попасть в этот клуб.
А еще я дико хотел ее видеть.
Меня туда давно звали, причем не рядовым игроком, а капитаном команды. Только я не настолько долбоеб, чтобы менять престижный вуз на намного проще по уровню. Зато теперь выбирать не приходилось.
Впервые в жизни я был рад, что в семье до меня никому нет дела. Не пришлось ни перед кем отчитываться, почему решил поменять вуз. Просто поставил в известность. Дедам сказал, что там лучше команда. Кате, что так учеба не мешает тренировкам.
Стать участником тайного клуба оказалось еще легче, чем в лицее учредителем – Катя отдала под мой контроль все свои финансы. Я внес годовой взнос, Элфи за меня поручился. Я, конечно, охуевал от того, что устраивали парни, и на что готовы оказались девушки. Но в реале меня давно перестали волновать чужие заебы.
Я твердо усвоил еще в школе: если звезды зажигают, значит это кому-то нужно. Если девушка готова дать всем и сразу, у нее есть своя мотивация. Если у парней есть деньги, найдется кому удовлетворить любую дурь, блажь и похоть.
И если они хотят играть в Игру, они в нее сыграют.
Мне это не вставляло. Если бы не Маша, я бы вообще не ходил на их собрания. Но мне нужно было оставаться в курсе событий, так что приходилось присутствовать.
Сам не подписывался на игру, только ставил. И смотрел, конечно.
Не всегда заданием был секс. Здесь играли не в тела, а в эмоции. Страх, отвращение, гадливость. Одной девушке парень, который надел на нее браслет, приказал весь вечер ползать перед нами голой на четвереньках.
И она ползала. За деньги. Ей хотелось последний айфон.
Но никто никого не заставлял, пока Маша не отказала Саймону.
***
С Машей с самого начала оказалось сложно.
Я не хотел, чтобы она здесь оставалась. Но просто прийти сказать, почему ей надо уйти, не мог.
Во-первых, она бы не стала меня слушать. Во-вторых, я подписал ебаный договор с отдельным пунктом о неразглашении. И дело даже не в конских штрафах. Меня бы сразу исключили из клуба, и я больше не смог бы ни на что повлиять.
Я поставил цель – сделать так, чтобы Маша сама захотела уйти. Но она уперлась как упрямый баран, и я ничем не мог ее достать.
Даже Лия, которая нежданно свалилась мне на голову, не помогла. Казалось, этой упертой мышке доставляет удовольствие регулярно макать меня в дерьмо.
Какое-то время ничего не происходило, и я расслабился. Но я с самого начала неправильно оценил расстановку сил среди членов клуба.
Точнее, я их просто недооценил. А еще я ничего не знал о Саймоне.
Этот гнилой душный тип всего лишь занимался вербовкой. Я был шокирован не меньше Маши, когда увидел его в клубе. Я видел, что он крутится возле нее, но на влюбленную пару они не тянули.
А он запал. И когда Маша ему отказала, решил отомстить.
Если бы я знал, что так все будет, просто взял бы ее в первый же день, связал и увез к себе. Закрыл в комнате, и пусть бы сидела, пока не вышел срок.
Все равно она сейчас в моем доме, и останется здесь, потому что это единственное безопасное для нее место. Но насколько же все могло быть иначе.
Теперь я сижу у нее под дверью и безостановочно гоняю по кругу одни и те же мысли.
Я не должен был бросать ее в больнице и уезжать в Лондон.
Я не должен был верить Каменскому.
Я не должен был на ее глазах тащить в вип-кабинет сучку, имя которой и не знал.
Я не должен был ебать других баб, представляя, что это Маша.
Как только она появилась в этом университете, я должен был хватать ее в охапку и уезжать. Вдвоем с ней, куда угодно. Я когда-то предлагал ей сбежать, мы сидели в итальянском ресторане, и я на полном серьезе говорил, что пойду работать и буду обеспечивать нашу семью.
Нам было по семнадцать лет, но я тогда был намного умнее и практичнее.
С тех пор я утратил на нее все права. Слишком много грязи на мне налипло, чтобы я посмел ей что-либо предлагать.
Лучше бы у них с Каменским правда что-то было, я бы тогда не чувствовал себя таким подонком. Никому не пожелаю испытать то, что испытал я, когда понял, что никакого, блядь Каменского. Что это я только что сам на глазах у ебанутых ублюдков порвал ту, что дороже всего на свете.
Денег. Друзей. Родителей.
Собственной жизни.
Сколько я представлял себе, как это у нас будет. Потом на дерьмо исходил от ревности, что это не я. А теперь бы все отдал, чтобы это не я был, не я, сука, чтобы только не захлебываться от бессильной ярости к тем, кто это все срежиссировал. Кто устроил. Кто участвовал.
Они все заранее рассчитали. Я плохой актер, у меня не вышло убедительно сыграть похуиста. Саймон меня вычислил.
Этот гондон ждал, когда я уеду, чтобы я не смог им помешать. Он точно знал, останься я здесь, то нашел бы способ вывезти Машу. В конце концов вернул бы им полмиллиона, пусть на это понадобилось бы время.
Но я опоздал. И теперь мне ничего не остается, кроме как медленно напиваться под Машиной спальней, так же медленно курить и думать. Много-много думать.
Глава 26
Маша
Просыпаюсь от противного зудящего звука над ухом. Он то появляется, то исчезает, я с трудом разлепляю глаза. И сразу же забываю о надоевшей мошкаре. Гораздо больше меня интересует то, что я вижу.
Где я? Надо мной незнакомый потолок, подо мной незнакомая кровать. Вокруг незнакомые стены и мебель.
Первая мысль – я еще сплю, и мне снится сон. Надо просто сделать над собой усилие, проснуться, и все исчезнет – и потолок, и кровать, и комната. А я окажусь в своей постели в нашей с Оливкой комнате в общежитии университетского кампуса.
Зажмуриваюсь, делаю усилие и... ничего не происходит. Я в той же комнате. В голове постепенно проясняется, и в памяти медленно всплывают события вчерашнего вечера.
Собрание тайного клуба, обступившие меня парни в черном. Надменный Феликс, снисходительно объясняющий условия игры, в которую я позволила себя втянуть. Предательский поступок Саймона, неожиданное появление Топольского. А потом...
Меня окатывает жаркой волной. Судя по разрозненным кадрам, которые услужливо подсовывает память, Никита доказал своим приятелям, что я для него не сестра. Он лишил меня девственности на глазах у всех собравшихся.
Только почему я это вижу со стороны? Нахмуренный Феликс, возмущающийся Коннор, недовольный Саймон...
Саймон с особой настойчивостью требовал для меня особого наказания. Я сейчас это особенно отчетливо понимаю. Он и подставил меня с одной целью – унизить, наказать. А главное, самому принять участие. Потому что я ему отказала.
Глаза заволакивает пелена, стены комнаты медленно покачиваются. Топольский дал мне таблетку, от которой я уплыла в другое измерение, и благодаря которой воспоминания вышли нечеткими и смазанными. Как и эмоции.
Правда не все. Вымазанный в моей крови презерватив, приземляющийся в лицо Саймону, я помню достаточно четко. И то, что для Никиты эта кровь оказалась полным шоком, тоже.
Меня мутит, наклоняюсь вперед, упираясь руками в край кровати. Надо же, как его пробрало. Перед глазами встает перекошенное лицо, стиснутые до скрежета зубов челюсти.
Еще бы! Заречная, которая занимает низшее место в его собственной иерархии, вдруг оказалась не шлюхой. Разве это не шок? Еще какой шок. Шок-контент.
Это Никита может иметь все, что шевелится, и оставаться в своих глазах непогрешимым. Другим такое не прощается. Хотя, возможно, теперь мой рейтинг будет пересмотрен, и меня повысят. Достаточно вспомнить трепетное отношение Никиты к девственности Лии.
От одной мысли, что теперь на меня обрушится «забота» Топольского, снова начинает тошнить. Я этого не вынесу. А он вполне может. Он уже привез меня к себе домой.
Я подписала договор, по которому по собственной воле перехожу в полную собственность Топольского. Теперь я должна жить там, где он решит, делать все, что ему захочется. Если ему вздумается запереть меня в этой комнате, я должна подчиниться.
Грудь сдавливает, не хватает воздуха. Тяну ворот футболки, словно это поможет мне вдохнуть. Вдруг с особой отчетливостью понимаю – что бы я ни делала, я бы все равно оказалась в той гостиной среди членов тайного клуба.
Потому что я, по выражению ублюдка Райли, многим «зашла». И на меня устроили охоту.
«Слишком красивая. И ничья».
По щеке скатывается одна слезинка, за ней вторая. Меня начинает трясти.
Я всего лишь хотела учиться. Ни от кого не зависеть и заработать на учебу сама. Хотя бы попытаться. Почему они не могут оставить меня в покое? Все они, и Топольский тоже...
Рука продолжает судорожно сжимать белую трикотажную ткань, и я вспоминаю, что это футболка Топольского.
Слезаю с кровати и, держась рукой за стенку, иду в душ. Комната периодически дает крен, и я надеюсь, что это последствия действия галлюциногена. Раньше мой вестибулярный аппарат работал без сбоев.
Заползаю в ванную комнату, открываю воду и встаю под теплые струи. Они приятно щекочут тело, и меня снова накрывает воспоминаниями. Когда не держали ноги, а Никита в насквозь мокрых джинсах мыл мне голову. Как осторожно касался волос, как бережно запускал в них руки, массировал кожу кончиками пальцев...
Что ж, меня можно поздравить. Я остаюсь себе верна. В вечном дурацком стремлении наделить всех вокруг несуществующими чертами характера, я безусловный лидер. Непревзойденный и безнадежный.
Чистое полотенце я нахожу, а вот моей одежды нигде нет. Неужели Топольский спрятал ее, чтобы я не могла выйти на улицу?
Открываю дверь с твердым намерением разыскать Никиту и выяснить, значит ли это, что я теперь узница в его доме. Делаю шаг и замираю на пороге.
Он здесь, прямо под моей дверью. Сидит на полу, привалившись спиной к стене. Голова запрокинута, руки переплетены на груди, ноги широко разбросаны. Возле него на полу стоит бокал с недопитой янтарной жидкостью, чуть дальше валяется почти пустая бутылка из-под виски. А еще пепельница, полная недокуренных окурков.
Никита раньше не курил. И в универе я его ни разу не видела с сигаретой. И вообще, что все это значит? Он что, ночевал у меня под дверью?
Сердце неверяще замирает, но я не позволяю себе развить это чувство и наворотить целый ком ошибочных выводов и суждений. Прошлого раза хватило с головой.
Наклоняюсь, чуть касаюсь его плеча. Никита вскидывает голову и открывает глаза.
Глава 26-1
– Что... – сглатываю, голос отказывается подчиняться, – что ты здесь делаешь, Ник?
Никита моргает, оглядывается по сторонам и порывисто поднимается с пола. Инстинктивно отстраняюсь, обхватывая себя ладонями. Это не укрывается от Топольского, но он никак не комментирует, только кривит уголок рта.
– Уже ничего, – морщится, растирая глаза тыльной стороной ладони. – Ты как?
Внезапно осознаю, что стою перед ним в одной футболке. Хочется натянуть ее пониже, прикрывая колени, но сознательно подавляю порыв. Молча пожимаю плечами.
Никита вглядывается в мое лицо. Для этого ему приходится наклоняться, а я ловлю себя на том, что не могу заставить себя посмотреть ему в глаза. Дохожу максимум до подбородка.
Но почему? Разве я в чем-то перед ним виновата? Или я больше боюсь что-то там увидеть?
– Где мои вещи? – спрашиваю сипло.
– В стиралке. Можешь развесить на сушилку. Мои джинсы тоже, если не тяжело.
– Ты что, их постирал? – рискую поднять взгляд и мысленно ахаю.
Красные ободки вокруг глаз делают Топольского похожим на вампира. Или на демона. Особенно когда он проводит рукой по голове, ероша волосы.
Теперь его очередь неопределенно поводить плечами.
– А в чем я пойду в универ? – возмущение захлестывает. Но Никита слишком спокоен, и мне не хочется выглядеть истеричкой, поэтому сбавляю тон.
– Ты сегодня не пойдешь в универ, – теперь он тоже избегает смотреть мне в глаза. – Позвони своей подруге, пусть соберет вещи. Я заеду заберу.
– Как не пойду в универ? – больше не могу сдержаться, хватаю его за локоть. – Мне поставят пропуски, из-за этого упадет рейтинг. Он и так в последнее время хромает...
Замолкаю оттого, что меня обжигает холодом голубых глаз.
– Сегодня ты в универ не пойдешь, – повторяет он с нажимом, но все же снисходит до объяснения. – Напишешь заявление на дистанционное обучение до конца недели. Так надо, Маша. Я отвезу в администрацию договор, заберу твои вещи и вернусь. Я пиздец как ушатался за эти дни. Целый день в универе не вывезу.
Молча перевариваю информацию. Если честно, я сама не представляла, как там появлюсь. Но ведь рейтинг...
Словно в ответ моим мыслям Никита договаривает:
– И забудь про рейтинг, тебя это больше не касается.
Меня запоздало накрывает, и я шепчу ошарашенно:
– Подожди, я что, теперь должна жить здесь все четыре года? Не в кампусе, а с тобой?
Топольский внимательно смотрит, снова уголок губ криво ползет вниз.
– Ты же сама выбирала. Так что извини, – ухмыляется и разводит руками. У меня ощущение, что за ухмылкой Никиты что-то прячется. Или это последствия действия галлюциногенов? – И да, ты теперь везде будешь ходить только со мной.
– Почему? – вздрагиваю от тона его голоса и крепче обхватываю себя руками.
– Потому что ничего не закончилось, Маша, – он не спеша наклоняется, подбирает бутылку с недопитым виски и пепельницу.
– Что не закончилось? – холодею.
– Игра, – Никита окидывает меня ничего не выражающим взглядом. Бросает на ходу «Я в душ» и исчезает за порогом своей комнаты.
– Я тоже, – растерянно говорю пустому коридору и иду обратно в спальню.
Стаскиваю футболку, становлюсь под горячие струи, а в голове крутится «Ничего не закончилось». Как это, не закончилось? Что это значит?
После душа в футболке холодно, нахожу плед и заворачиваюсь как в кокон. Спускаюсь в кухню и нахожу Топольского возле кофемашины. Он стоит спиной в одних джинсах, и я на короткое время залипаю на литых мышцах, перекатывающихся под смуглой кожей. Никита загорел, пока был в Израиле, там сейчас тепло.
– Кофе будешь? – спрашивает он не оборачиваясь.
– Да, – подхожу ближе и все-таки это говорю. – Никита, можно тебя попросить ходить одетым? Я понимаю, что это твой дом, но...
Он резко оборачивается и несколько минут молча изучает мое лицо. Как и я, что-то пытается прочесть? Или галлюциногены так прочно обосновались в моем организме, что им жаль меня покидать? Кажется, второе.
– Хорошо, – кивает он, – пей кофе.
Ставит на стол чашку и выходит из кухни. Возвращается в рубашке, плотно облегающей тело, и я отворачиваюсь. Еще лучше. А если я попрошу его ходить дома в пальто, он меня точно пошлет?
– Не забудь позвонить подруге, – напоминает Никита, – и включи обогреватель. Я уже распорядился запустить отопление, но пока дом прогреется, ты можешь простудиться.
– А тебе не холодно? – придвигаю к себе чашку. Он пожимает плечами.
– Нет, нормально.
Странно, мы болтаем как будто ничего не произошло. Но ведь я хотела выяснить...
– Никита, – глотаю горячий кофе, надеясь согреться, – почему ты сказал, что Игра не закончена?
– Потому что, – он достает сигарету и прикуривает. Хочется одернуть, он же спортсмен, курение вредит легким. Но говорю себе, что это не мое дело, и молчу. – Они просто так не отстанут.
Я чуть не давлюсь кофе.
– Как это? – ставлю чашку обратно на стол. – Я же все подписала.
– Да, подписала. Теперь они будут пытаться меня обойти, вернуть тебя обратно в Игру.
– Но... каким образом? – я шокирована и не пытаюсь это скрыть.
– Если снимут браслет, – Никита садится напротив и смотрит в глаза. – Ты так и не поняла их мотивы, Маша?
– Они маньяки, – меня начинает трясти.
– Нет, – он качает головой, – ты ошибаешься. Они не маньяки. Им похуй на результат, им даже на секс похуй, важен сам процесс. Это вампиры, только энергетические. Они питаются твоими эмоциями и кайфуют. Если ты сумеешь продержаться какое-то время, им надоест, и они отстанут. Найдут себе новую игрушку. В их присутствии главное сдерживать свои эмоции, никак их не проявлять, и тогда им станет неинтересно. Чем дольше ты будешь бояться, тем дольше они будут нас пасти.
– Зачем ты тогда мне все это рассказываешь? – я сильнее кутаюсь, но внутри все будто покрыто инеем, и холод идет оттуда. – Еще и говоришь, что я не должна бояться.
– Не должна, – он делает глоток, не отводя глаз, – потому что ты все время будешь со мной. При мне они ничего не могут сделать. И при всех тоже не станут. Браслет просто так не снимешь, а чтобы его сломать, нужно постараться.
В памяти всплывает картинка с Никитой, который ломает браслет на руке, безвольно свисающей с носилок неотложной помощи.
– Зачем тогда тебе все это? – сдавлено сиплю, глядя исподлобья на Топольского. – Зачем я тебе?
На миг его взгляд концентрируется на мне, зависает и тяжелеет. Его глаза кажутся темными как вечернее небо. Но только на миг. Никита резко поднимается из-за стола и ставит кружку в посудомойную машину.
– Для коллекции, – отвечает жестко и выходит из кухни. А я роняю на руки голову.
Глава 27
Маша
– Скажи, это правда, Мари? Правда? – глаза у Оливки блестят, как начищенные медальки.
От удивления они кажутся такими же круглыми, в глубине плещется неподдельное любопытство, а я испытываю острый приступ отчаяния.
Хочу назад свою жизнь. Ту, настоящую, а не этот суррогат, в который меня окунули с головой, и в котором мне теперь приходится лгать и изворачиваться. Вот как сейчас.
– Кит приходил, сказал, что теперь ты будешь жить с ним. И чтобы я вещи твои собрала. Так это правда?
Оливка если интересуется, то всегда живо и искренне, меня это всегда в ней подкупало. Я так не умею, не умею обнажать эмоции, не умею их выплескивать. Для эмоциональных вампиров далеко не самый удачный экземпляр, а они как назло выбрали меня.
Но Оливка ждет ответ, хлопая своими медальками, и я выдаю максимально приближенную к действительности версию:
– Не с ним, Оль. У него.
– Но... – подруга не успевает спросить, я перебиваю:
– Кит мой сводный брат. Наши родители недавно поженились.
– О... – потрясенно восклицает Оливка, – но почему ты не говорила?
В ее голосе слышен упрек, и я испытываю укол совести.
– Прости, – каюсь абсолютно искренне, – я не хотела, чтобы в универе знали.
– Но почему, Мари? Он же такой, такой...
Невесело усмехаюсь. Неужели подруга тоже поддалась всеобщему сумасшествию под названием Кит Топольский?
– У нас с ним не очень срослось, – выдаю полуправду-полуложь, – потому и не говорила. Он принял брак отца в штыки. И меня тоже...
– Ничего себе, – Оливка прижимает ладошки к щекам. – А теперь что изменилось?
Все. Все изменилось, Оль. Ты даже себе не представляешь, насколько. Но вслух с трудом заставляю себя выдавить:
– Наверное, совесть заела, что он в доме, а я в общаге. Родители насели...
Такую откровенную ложь сама не выдерживаю и поспешно отвожу взгляд. На этот раз стыдно не перед подругой, а перед Никитой.
– Так он поэтому не стал нас загружать, когда мы у него работали? – озаряет Оливку. – Какой же он классный!
– Да, скорее всего, – тяну неохотно. – Дал нам возможность заработать и отдохнуть. Его иногда тянет на подвиги...
Моя подруга как открытая книга, у нее все написано на лице. И сейчас я читаю там плохо завуалированное осуждение. Наверняка решила, что в наших сложных отношениях с Никитой исключительно моя вина. А я и не собираюсь ее переубеждать. Не все ли равно?
– Знаешь, я так рада, – вдруг говорит подружка с явным облегчением. А я наоборот напрягаюсь.
– Чему рада, Оль?
– Да просто... – она наклоняется ближе к экрану, еще и озирается опасливо. – Тут говорят разное. Что Кит тебя не просто забрал. А... Ну как эту, помнишь? Которая с крыши прыгнула. И как Коннор Нору...
Непроизвольно накрываю рукой браслет, хоть Оливка никак не может его видеть. Ну вот и пошли слухи. Странно было бы думать, что никто ничего не узнает. Теперь я даже благодарна Никите, что не пустил меня в универ.
– Ну что, все готово? – слышу резкий голос Никиты. Оливка корчит испуганную мину и прикрывает рукой рот.
– Все, я побежала. Там Кит пришел, а я ничего не успела собрать!
– Мы с тобой потом поговорим, Олечка. Я все тебе расскажу, обещаю, – шепчу на прощание, прижимаю к губам пальцы и сдуваю поцелуй.
Она отзеркаливает жест и отвечает через плечо:
– Мне вот тут Мари рассказывает, что куда складывать. Я сейчас быстро все сделаю, Кит, – подмигивает и отключается.
***
Брожу из комнаты в комнату, кутаясь в плед, и не знаю, чем себя занять. Хотела приготовить ужин, но в холодильнике, кроме нескольких упаковок пива, больше ничего не нашла. Да и то осталось с вечеринки, не думаю, что Топольский закупает его для себя в таком количестве.
Здесь все говорит о том, что хозяин дома у себя дома есть не привык. Кофе пьет, да. И чай еще. Не могу сказать, что я голодная как волк, но бутерброд бы съела. Тянусь к телефону, чтобы позвонить Никите, но на полпути останавливаюсь.
Что я ему скажу? Что проголодалась? Чтобы он заскочил в магазин и купил поесть? Представляю, как он отвечает «Да, конечно, а что бы ты хотела?» и тошнота подступает к горлу.
Это выглядит слишком нормально. А мне меньше всего хочется придавать нашим отношениям нормальность.
Иду в свою комнату и ложусь на застеленную кровать. Я просто полежу, это лучше, чем без дела слоняться по дому. Я даже заниматься не могу, ноутбук в общаге. Но стоит голове коснуться подушки, веки вмиг тяжелеют, как будто я не спала несколько ночей подряд.
Сама не замечаю, как уплываю в сон. Просыпаюсь резко от стука входной двери, но глаза режет, будто в них насыпали песка, и я так и лежу, зажмурившись.
Слышу, как открывается дверь, как Никита подходит к кровати, стараясь ступать бесшумно. То, что это он, чувствую всеми рецепторами. Чувствую, но продолжаю делать вид, что сплю.
Ник долго стоит надо мной, и я отчаянно борюсь с искушением открыть глаза. Или хотя бы посмотреть из-под полуопущенных век. Я побеждаю, и Топольский уходит, плотно прикрыв за собой дверь.
Не знаю, сколько я так лежу, глядя в темный потолок, когда снова открывается дверь, и в нее заезжает чемодан. Следом входит Топольский и ставит возле чемодана еще две сумки.
Мои вещи приехали. Теперь можно и проснуться.
– Маша, хватит спать, – негромко зовет Никита, – потом ночью уснуть не сможешь. Я по дороге домой заехал в ресторан, заказал еду. Давай поужинаем?
Едва сдерживаюсь, чтобы не вскочить с кровати. Поднимаюсь, очень натурально щурюсь на свет, льющийся из коридора и так же натурально зеваю.
– Хорошо, я сейчас приду.
– Я жду тебя в гостиной.
В гостиной? Почему в гостиной, а не в кухне?
Но предпочитаю не спрашивать, дожидаюсь, пока Никита уйдет, и по очереди открываю сумки с чемоданом. Где-то здесь должна быть моя расческа. Но желудок урчит, и я решаю пока обойтись без нее. Потом я все обязательно найду.
Иду в ванную, привожу себя в порядок с помощью воды и ладоней. Пальцами кое-как причесываюсь, приглаживаю торчащие в разные стороны волосы. Рассматриваю себя в зеркале.
Ничего, сойдет. Никого из королевской семьи на этот ужин не пригласили, остальное не так страшно. Спускаюсь в гостиную почти в настроении и... Застываю на пороге, уставившись на стоящий посередине стол. Длинный, как в фильмах про аристократов.
Он сервирован по всем правилам. Посередине стоит подсвечник с двумя незажженными витыми свечами, рядом бутылка шампанского и два бокала. Мне отсюда не видно, но уверена, что это какой-нибудь «Дом Периньон», не меньше.
Еда красиво разложена на блюдах, но меня добивает торт. Он стоит на краю стола в прозрачной упаковке, и я узнаю свой любимый. Воздушный с лесными орехами. Где Ник его нашел?
Никита стоит у камина спиной, на звук шагов оборачивается, и мы схлестываемся взглядами. Я первой отвожу глаза, и он берется за спинку стула.
– Садись, Маша.
– Что это такое, Никита? – горло сдавливает, голос хрипит. – Зачем это все?
Он неуверенно взмахивает рукой в сторону накрытого стола.
– Я просто подумал, что мы с тобой можем отметить...
– Что?.. – делаю шаг назад, затем еще один. Голос предательски дрожит. – Ты совсем из ума выжил, Топольский? Что ты собрался отмечать?
Слезы мгновенно наворачиваются на глаза, но неожиданно даже для себя я начинаю смеяться. Сначала короткими смешками, потом громче, потом хохочу, заливаясь. Слезы катятся градом, я смахиваю их ладонями и запрокидываю голову вверх.
– Ты просто идиот, Топольский, – давлюсь смехом вперемешку со слезами, пока Ник исподлобья за мной наблюдает, – что ты о себе возомнил? Уверен, что мне есть, что отмечать? Да ты последний парень в мире, с которым бы я согласилась... по своей воле... У меня просто не было выбора, понимаешь? Самовлюбленный придурок! Ты ничем не лучше, чем твои друзья по клубу. Или ты думаешь, что ты лучше них? Нет, не лучше, ты такой же. Из-за этого ты мне еще больше отвратителен...
– Хватит, я понял, – обрывает Никита, со свистом выдыхая воздух сквозь сцепленные зубы. – Ты права. Нечего отмечать.
Поворачивается к столу и одним движением сметает все на пол. Свечи катятся по плитке, подсвечник разбивается вдребезги. Блюда с едой раскалываются на части, бокалы со звоном разлетаются на осколки. Но больше всего мне жалко торт. Сквозь прозрачную упаковку видно, в какое бесформенное месиво он превратился.
Разворачиваюсь и бросаюсь в комнату, сползаю по стене на пол.
Все тело бьет мелкая дрожь. Потребность в истерике уже улетучилась, чувствую себя полностью опустошенной. Как будто меня выпотрошили, вымыли и вывернули наизнанку.
Ничего не осталось, никаких чувств вообще. Разве что еще немного жаль торт.
Сколько я так сижу, не знаю. Или проваливаюсь в забытье, или сплю, потому что телефонный звонок выдергивает меня из другой реальности.
Это мама. Я не могу не взять, мы созваниваемся почти каждый вечер. Если я не отвечу, она позвонит Оливке, а этого я не могу допустить.
Ползу по стене вверх, включаю свет. Телефон лежит на кровати. Отвечаю на звонок и едва сдерживаю слезы, когда слышу родной голос.
– Доченька, ты почему так долго не отвечаешь? Я уже начала волноваться.
– Все хорошо, мамочка, – стараюсь не шмыгнуть носом, – я просто уснула.
– Ты устаешь, не высыпаешься, – заводит мама старую пластинку. – Девочка моя, прошу тебя, забери документы или возьми академотпуск. Летом Андрей рассчитается по кредиту, и мы сможем оплатить обучение. Будешь учиться как все студенты.
– Мама, я и так учусь как все студенты, – закрываю микрофон и все-таки шмыгаю носом. – Все хорошо, не переживай.
– Включи камеру, Машенька, – просит мама, и я лихорадочно приглаживаю волосы. Вытираю глаза и заготавливаю улыбку.
Включаю. Вижу на экране маму и Андрея. Они сидят на кухне за празднично накрытым столом. В груди шевелится нехорошее предчувствие, но я стараюсь его прогнать.
– Привет, Машуня, – машет мне Андрей и хмурит брови. – Ты точно в порядке? Не заболела?
– Нет, – усердно мотаю головой, – вы просто меня разбудили.
– У Сергея все хорошо, – сообщает он. – Через две недели еще одна операция, потом его выведут из медикаментозного сна. И мы с тобой сразу к нему полетим.
Кусаю губы, чтобы не разреветься, и киваю. Это хорошая новость, и я рада. Правда.
– А где Максик? – увожу разговор от себя и своего внешнего вида.
– Спит, – кивает мама в сторону детской, – а мы с Андреем празднуем.
– Что? – предчувствие уже не просто шевелится, оно завывает сиреной. – Что сегодня за праздник?
– Моему сыну сегодня исполнилось двадцать лет, – хрипло отвечает Андрей, и я вижу, как на его руке вздуваются вены. Он с силой сжимает высокий бокал, и только толщина стекла не дает бокалу треснуть в руке старшего Топольского. – И мне пиз... звездец как больно, что я не могу быть с ним рядом, Машунь.
Ноги подгибаются, и я с размаху сажусь на пол. Кожа на щеках пылает так, что я даже слышу запах паленого мяса.
Господи, какая же я... Почему у слова подонок нет женского рода?
Хочется выть от боли, которая затаилась в глубине потемневших до синевы глаз, пугающе похожих на глаза Никиты.
Хочется заткнуть уши, чтобы не слышать горечь, которая сквозит в каждом слове его отца.
Ну почему я повела себя как сука?
Как я могла забыть?
У него сегодня день рождения, и он хотел отметить его вместе со мной. А я...
Из динамика доносится детский плач, мама исчезает с экрана, а Андрей наклоняется к самой камере.
– Маш, я сегодня случайно узнал, что Никита перевелся в твой университет. Ты его видела? – спрашивает он с надеждой, и у меня не хватает духу соврать.
– Да, – шепчу еле слышно.
– Между вами все по-прежнему?
Вместо ответа молча киваю.
– Маш, я могу тебя попросить? – Андрей растирает руками лицо. – Если вдруг он с тобой заговорит, ты скажи ему... Скажи, что я все равно его люблю. Что он мой единственный старший сын, мой первый. И что бы ни случилось, он всегда может на меня рассчитывать. Всегда.
Губы дрожат, слезы безудержно текут по щекам, но я уже не прячусь, потому что глаза Андрея тоже красноречиво блестят.
– Хорошо, – киваю, и на экран летят соленые капли, – я обязательно ему скажу.
– Спасибо тебе, детка, – ровно начинает Андрей и съезжает на хриплый шепот, – ты не представляешь, как я по нему скучаю. Как мне его не хватает. Просто не представляешь. Мы с твоей мамой любим нашу мелочь, но вас он нам не заменит, понимаешь? Ни тебя, ни его.
– Я знаю, Андрей, – шепчу, сглатывая застрявший в горле ком, – и Никита знает.
– Думаешь? – у Топольского на шее дергается кадык. Он тоже сглатывает.
Хочется сказать, что уверена, но обмануть Андрея не хватает духу.
– Да, я так думаю, – все, что могу сказать. Всхлипываю, вытираю глаза и слышу, как за спиной тихо закрывается дверь.
Глава 28
Маша
Торопливо прощаюсь, вскакиваю и выбегаю из комнаты. Внизу хлопает входная дверь, и я беспомощно опираюсь о стенку.
Он все слышал? Или, как только увидел, что я говорю с его отцом, сразу ушел?
Иду в гостиную, там все та же картина разгрома. Где у Никиты уборочный инвентарь, я не знаю, он нам с Оливкой так и не показал. Соберу пока, что можно.
Сажусь на корточки, чтобы выбрать осколки покрупнее, как вдруг слышу грозный окрик:
– Не трогай!
Поднимаю голову. На пороге стоит Никита, спрятав руки в карманах, и смотрит на меня хмурым взглядом.
– Я сейчас все уберу, Ник, – бормочу примирительно, – ты только скажи, где у тебя пылесос, влажные салфетки и совок...
