Текст книги "Игры мажоров. Хочу играть в тебя (СИ)"
Автор книги: Дина Ареева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)
– Никита, – шепчу потерянно, – почему?..
Ноги отказываются держать, цепляюсь за его руки.
– Этот гондон тебя подставил. Я ничего не могу сделать. Я тебя просил, но ты во все это влезла. Теперь ты должна выбрать. Меня.
Снова Никита становится белесым пятном. Мозг отказывается принимать происходящее, все это кажется сном, сплошным непроходящим кошмаром. Я всегда хотела, чтобы первым был Ник, только не так. Не здесь. Не перед всеми.
Но их я точно не выберу, я даже не могу об этом думать, мозг ломается. Внутри воронкой закручивается торнадо из паники, истерики, криков, но я не позволяю ей вырваться наружу.
Никита прав, я сама во всем виновата. Вглядываюсь в его лицо, пелена чуть рассеялась, и вижу, как он напряжен. Лоб в капельках пота, мышцы под ладонями просто каменные.
– Я выбираю тебя, Никита, – хочу, чтобы было громко, но ничего не получается.
– Слышали? – зато у него получилось. – Еще отошли.
Он говорит таким тоном, что никто не решается возразить, а сам толкает меня к стене.
– Ты зря наврала Саймону, но ничего, не сдохнут, – Никита трет ладонью шею, проводит по своим губам и нависает надо мной, закрывая спиной от хранящей молчание компании. – Глотай, Маша.
Говорит совсем тихо в самое ухо. Не успеваю опомниться, как его губы накрывают мои, в рот проталкивается настойчивый горячий язык, и я чувствую горьковатый привкус.
Таблетка. Он дал мне таблетку? Глотаю скорее рефлекторно, а Никита снова хрипло шепчет.
– Только не вздумай кончить.
И углубляет поцелуй.
Девочки, главы непростые, пишу долго((( Рекомендую перечитать «Сотый лицей». Я сейчас перечитываю. И хоть я автор, а сама в полном шоке от того, как изменился Никита. На какие он раньше был способен чувства. Ну посмотрим, что он нам расскажет. Глава от него то ли следующая, то ли через одну. Мне кажется, все-таки эту сцену надо дать от лица Маши. Никита потом опишет свои ощущения. Прямо скажем, феерические. В том смысле что непростые.
Глава 23-1
– Они долго еще собираются сосаться? Мы мелодраму не заказывали, – как сквозь вату слышу возмущенный голос. Никита отрывается от меня и бросает за спину.
– Феликс, скажи, пусть завалят ебальники.
На удивление тот реагирует быстро.
– Слышали? Заткнулись все...
Ловлю себя на том, что его голос тоже звучит тише и глуше, а что ему отвечают, я совсем не могу разобрать. Голоса сливаются в сплошной гул. Зато голос Никиты слышен четко и разборчиво, словно он звучит у меня в голове.
– Маш, ты помнишь? – шепотом спрашивает Ник. – Помнишь лифт?
Конечно помню. Мы тогда первый раз поцеловались. Разве такое можно забыть.
Киваю и почему-то всхлипываю. Злюсь на себя, я же дала слово быть сильной. Они не должны видеть моих слез, никто, даже Никита.
Вот только Кит Топольский внезапно исчезает. Не знаю, куда он девается, но сейчас рядом со мной тот Никита, который меня любил. И в которого без памяти была влюблена я.
Все вокруг заволакивает туманом, я даже лица его не вижу, только глаза. И сразу узнаю этот взгляд.
– Не плачь, – Никита трется лицом об мои щеки, размазывая влагу, отчего она быстро высыхает, – лучше вспомни. Как я пришел и ждал тебя на лавочке у подъезда, помнишь?
– Помню, я была у репетитора, – шепчу в ответ, – а ты так долго ждал, что уснул. Я вышла и тебя разбудила.
– Разбудила, – его губы щекочут мочку уха, я слышу, как он улыбается, – и ты тогда меня сама поцеловала.
Я помню. Так четко, словно это было час назад. Хватаюсь за ворот его футболки и снова всхлипываю.
– Что с нами случилось, Ник? Куда это все делось? Я же тебя так любила, так любила...
Он обнимает меня как раньше, крепко и бережно. Одной рукой заползает под толстовку и гладит спину, пробирается до затылка и обратно вниз.
– Я тоже, Маша, я тоже любил. Всегда... Мышка моя... – он снова накрывает губы своими и целует. Глубоко, мучительно, изматывающе.
Внезапно я начинаю растворяться в его руках, отдаляться и почему-то совсем не удивляюсь, когда поднимаюсь вверх легким облачком и зависаю между полом и потолком.
Отсюда хорошо видны все находящиеся в комнате. Четырнадцать парней, стоящие полукругом, и Никита, обнимающий... меня. Точно, это же я в бесформенной толстовке и длинной за колено клетчатой юбке в складку. Так странно наблюдать за собой со стороны.
Хочется крикнуть «Эй!» и помахать, но они слишком сосредоточены, чтобы меня заметить. А я теперь хорошо могу рассмотреть Никиту, который наклонился надо мной.
Это я, это точно я, вот только я совсем не чувствую своего тела. Зато остальные чувства предельно обострены, кажется еще чуть-чуть, и я смогу читать мысли.
– Кит, что за хуйня, ты что, не собираешься ее раздевать? – тот парень, который сидел на диване, подходит ближе.
Никита не реагирует, разворачивает меня лицом к стене и вжимает в нее, закрывая спиной.
– Так вообще не видно нихера, – выхватываю голос Саймона, который тонет в общем гуле. Как во время многоканальной трансляции.
– Это не считается, – кажется, будто Коннор нарочно растягивает слова, и это даже забавно.
– Сказал, нахуй все пошли, – Никита зло бросает через плечо, сверкая глазами. Коннор делает рывок вперед, но его останавливает вытянутая рука.
Феликс? Странно, а он почему?
– Не трогай их, – говорит совсем тихо, но мне все равно слышно.
Никита прижимается ко мне – или к девушке в толстовке, я уже запуталась, – зарывается лицом в волосы, втягивает носом воздух. Одной рукой расстегивает ширинку на джинсах, ныряет в карман за фольгированным квадратом.
Зубами надрывает фольгу и раскатывает презерватив по члену, упираясь лбом мне в затылок. Я подлетаю ближе, чтобы лучше рассмотреть. Я уже видела член Никиты, но вспоминать об этом мне неприятно. Не помню, почему. И где могла его видеть, тоже не помню.
Его ладони ползут по ногам под юбку, я не вижу, но точно знаю, что сейчас он отдвигает белье. Пальцами разводит складки. Кладет руку мне на шею, разворачивает к себе лицо и впивается в губы, одновременно врываясь членом на всю длину до упора.
Меня забрасывает обратно, и я чувствую жгучую, распирающую боль. Кричу в рот Никите и когда вижу его глаза, вылетаю из тела обратно. Он прижимается ко мне, упираясь лбом в затылок, и я слышу так громко, как будто он говорит мне в самое ухо.
– Нет... Блядь, ну нет же... Только не это, пожалуйста...
Резко отодвигается и смотрит вниз на выдернутый из меня член. Весь презерватив в крови, мы с ним вместе на это смотрим. Ник запрокидывает лицо вверх, и когда я заглядываю в его глаза, начинаю в ужасе метаться под потолком.
Мне страшно. Мне больно. Я пропускаю через себя все, что чувствуют там внизу эти двое. Это слишком, я больше не могу, я не вывезу...
Силы в один миг покидают. Держаться в воздухе не могу, срываюсь вниз и проваливаюсь внутрь себя. Последнее, что вижу – Никита срывает презерватив и швыряет в лицо стоящему с самого края Саймону.
– На, жри.
Писала полдня. Они меня доконают эти двое. Не ругайтесь, что мало, я еще дописываю. Как закончу, выложу. Думаю, через час-полтора. Хочу закончить сцену, чтобы следующую главу дать от Никиты. Всех люблю
Глава 24
Маша
Оглушенная, хватаю ртом воздух, возвращаясь в реальность. Черт, что это со мной было? Что за гадость он мне скормил?
Упираюсь ладонями в стену, ноги не держат, дрожат и подламываются. Между ними саднит, но уже нет той режущей пронизывающей боли, от которой я улетела под потолок.
Постепенно предметы принимают привычные очертания, звуки перестают резать слух. Внезапно ноги снова отрываются от земли, но на этот раз я улетаю невысоко, на уровень подбородка Топольского.
Он идет со мной на руках мимо хранящих молчание парней, а я отворачиваюсь, пряча лицо у него на плече. Это ничего не значит абсолютно, я просто не хочу их видеть.
Перед нами расступаются, нас пропускают и не делают никаких попыток остановить. Никто не хочет рисковать. Мне не обязательно видеть лицо Никиты, я хорошо слышу, как гулко колотится его сердце, как с хрипами вырывается из груди дыхание. Он весь сплошной сгусток оголенных нервов.
Я не обманываюсь ни на секунду, дело не во мне. Я и моя девственность, которая, кажется, стала для Никиты сюрпризом, вообще ни при чем.
Потому что это Топольский. Его нагнули, вынудили. Он так круто все продумал и рассчитал, а его размазали по стенке. Я же для них для всех, включая Никиту, никто. Пыль.
В голове шумит. Отдельные обрывки и фрагменты всплывают, проваливаются в бездонный колодец памяти, тонут и выныривают обратно. Калейдоскопом мелькают воспоминания, которые я давно похоронила и запретила себе их реанимировать.
Откуда они взялись, зачем?
Тело окутывает прохладой, мы выходим на улицу. Открывается дверца машины. Никита опускает меня на сиденье и тянется за ремнем безопасности.
– Я сама, – отталкиваю его руки, язык во рту ворочается с трудом.
Он обходит автомобиль, садится за руль, пристегивается. Я все это время безуспешно пытаюсь попасть заглушкой в замок. Никита молча ждет, но когда число попыток переваливает на второй десяток, ловит мою руку и защелкивает замок до упора. Точно как...
Вздрагиваю. Он заводит двигатель и мощным рывком вылетает за ворота. В другое время я бы испугалась и завизжала, но теперь границы моих страхов существенно отодвинулись. Безразлично откидываюсь на спинку сиденья, закрывая глаза.
Скорость не ощущается, просто знаю, что летим на максимальной. Тормозим так же резко. Так же как...
В окне виднеется тот самый дом, в котором мы с Оливкой уже были. В прошлой жизни...
Никита накрывает руками руль и утыкается в них лбом. Молчим. Смотрю в окно, сползаю по спинке вниз. В принципе, можно и здесь спать. Ну и что, что в машине, не все ли равно где?
Ник не выдерживает первым. Поднимает голову.
– Маша...
– Что ты мне дал? – обрываю, не давая продолжить. – Это наркотик?
Никита смотрит на свои руки.
– Галлюциноген. Там очень слабая доза. Я не хотел, чтобы ты чувствовала...
– А сам?
– Ничего, – сжимает пальцы в кулак и выпрямляет. – Я должен был себя контролировать.
Опять молчим и опять недолго.
– Я слишком поздно узнал. Прямого рейса из Израиля не было, летел с пересадкой. Если бы я приехал раньше, я бы смог...
– Хватит, Никита, – снова обрываю, – я помню все, что ты говорил. Ты просил меня уехать, я упиралась. Я во всем виновата сама. Ты и так помог, я тебе благодарна. Правда. На этом все. Если я буду здесь жить, покажи мне мою комнату.
Открываю дверь, он хватает за запястье.
– Подожди... – разворачивается всем телом, – Каменский... Меня тогда так накрыло, когда я тебя с ним увидел... Я у него спросил, он сказал, что вы вместе. Я не знал, Маша...
Теперь я разворачиваюсь всем телом и отдираю от запястья его пальцы.
– Ты мог спросить у меня. Я сама приходила, чтобы рассказать, но ты был слишком занят. Все, Никита, – выскакиваю из машины, он выходит следом, – тема прошлого закрыта. Я не хочу больше ничего обсуждать. Или отвози меня обратно.
Мы сверлим друг друга яростными взглядами, он с силой хлопает дверцей машины.
– Хорошо. Иди в дом.
Резко разворачиваюсь, дом покачивается и переворачивается вверх тормашками.
– Блядь, Маша... – Ник подхватывает меня у самой земли. – Тебе нельзя делать резких движений.
– Не буду, пусти, – пробую встать на ноги, Никита пресекает попытки и поднимает меня на руки.
Слабо сопротивляюсь, но он уже вносит меня в дом.
– В комнате Лии я жить не буду, – предупреждаю, глядя в сторону. – Лучше на террасе.
Он ничего не отвечает, поднимается на второй этаж и вносит в большую комнату с панорамными окнами, выходящими в сад. Я здесь точно не была.
– Я завтра привезу твои вещи, – говорит Никита, опуская меня на пол, – сейчас оденешь мою футболку.
Ничего не отвечаю, жду, когда за ним закроется дверь, и иду в душ. Стягиваю толстовку, юбку, трусы с багровыми пятнами. На ногах разводы из запекшейся крови. Пробую отскрести ногтем.
Внезапно пол дает резкий крен и встает под углом сорок пять градусов. Упираюсь руками в стену и двигаюсь по ней к душевой зоне. Хорошо, что здесь никаких перегородок.
Но когда добираюсь до крана, силы меня покидают. Перед глазами снова все плывет, и я сажусь на пол, обнимая колени. Как можно по собственной воле принимать эту дрянь?
Хлопает дверь, от потока прохладного воздуха тело покрывается мурашками. Отстраненно думаю, что сижу перед Никитой голая.
– Уходи, – говорю сквозь стиснутые зубы. – Зачем ты пришел?
Плечи попадают в мощный захват, меня рывком поднимают вверх и ставят на ноги. Упираюсь руками в твердую грудь, пальцы скользят по теплой коже. Тоже голой. Короткой вспышкой мелькают кадры из гостиной, и меня озаряет догадка.
– Ты же не кончил, да, Никита? Пришел за продолжением? – бью по обнаженным плечам. – Купил себе игрушку? Ну давай, чего смотришь?
В подтверждение моих мыслей он толкает меня к стене. Начинаю вырываться, пробую достать до его лица ногтями.
– Ты такой же как они, ничем не лучше. Зачем ты с ними? Тебе нравится ломать, да? Нравится унижать, когда перед тобой преклоняются. Я ненавижу тебя, Топольский, понял? Ненавижу!
Он ловит мои руки, заводит их за спину и наваливается сверху. Внезапно с потолка на нас обрушиваются тысячи ледяных иголок.
Вздрагиваю и инстинктивно хватаюсь за Никиту. Пальцы цепляются за шлейки джинсов.
Так он... одетый?
Прокачанная рука вжимает мое лицо в тело Топольского.
– Чшшш, – слышу над головой, – успокаивайся, Маша, все хорошо.
Проворачиваю голову и сама прижимаюсь щекой к его груди. Сверху льются холодные струи, отчего его кожа кажется горячей, и я удивляюсь, почему от нас не идет пар.
Джинсы Никиты мокрые насквозь. Ему явно неудобно, но он не уходит. Отрываю щеку, поднимаю глаза. Никита стоит, запрокинув голову, и ловит ртом ледяные капли. Они текут по его лицу серебряными дорожками, срываясь с подбородка таким же серебристым водопадом.
– Ник, – зову его, стуча зубами, – Никит, я замерзла.
Ледяная вода сменяется горячей, спасительное тепло окутывает тело, и мне снова хочется сползти вниз.
– Меня ноги не держат, – бормочу и упираюсь лопатками в стену. Между коленей вдавливается нога, обтянутая мокрой джинсовой тканью и припечатывает меня к стене.
– Только не кричи, что я тебя насилую, ладно?
Сил хватает только на то, чтобы кивнуть. Никита вспенивает шампунь на моих волосах, а я стараюсь не думать, откуда у него дома женский шампунь. Гель на тело нанести я уже не даю.
– Спасибо, что помог. Дальше я сама. Ты иди, тебе надо снять джинсы.
– Успею, – он приваливается к стене и поддерживает меня за локти.
Я быстро смываю гель, заворачиваюсь в полотенце и решаюсь посмотреть Топольскому в глаза.
– Я буду спать. Спокойной ночи, Ник.
– Спокойной ночи, – он отжимает штанины и быстро выходит из душа.
Захожу в спальню и обнаруживаю свою сумку. Когда Никита успел ее забрать? Достаю телефон, кладу на тумбочку.
Надеваю футболку и ложусь на застеленную кровать, поджимаю ноги. Закрываю глаза и тут же открываю из-за вибрирующего звука ожившего телефона. Беру его в руки, смотрю на экран.
Демон.
«Маша. Маша, ты где?»
Не отвечаю. Заношу палец, чтобы смахнуть его в черный список.
Демон пишет...
«Маша, я все знаю. Я не успел, прости. Я опять все проебал»
Не могу решиться, открываю беседу.
«Я больше не буду тебе писать, Демон. Не смогу»
Он отвечает после паузы.
«Все плохо, да?»
Не вижу смысла обманывать.
«Да».
И сразу пишу вдогонку:
«Ты ни при чем. Я сама к ним поехала»
«Я знаю...»
Мы молчим. В последний раз можно и помолчать.
Демон пишет...
«Они ответят. Я тебе обещаю. Каждый. Ты мне веришь, Маша?»
Даже если не верю, что это изменит? Я любила нашу дружбу.
«Верю»
«Он тоже заплатит. Клянусь»
Колеблюсь, часы отсчитывают секунды. Не сомневаюсь, кто «он»
«Ты хочешь этого, Маша? Скажи»
В последнем слове мне слышится не просто надрыв. Крик.
«Да»
Нажимаю «Отправить» и выключаю телефон.
Глава 24-1
Никита
Медленно выпускаю дым, он струйкой тянется вверх и рассеивается под потолком. Снова затягиваюсь. Сто лет не курил, эта пачка завалялась с последней вечеринки. Кто-то забыл на террасе, я не стал выбрасывать.
Думал, буду еще народ собирать. Мне они нахуй не нужны были, эти вечеринки. Но если бы ей снова понадобилось, если бы она снова захотела. Сама или с подружкой...
Огонек на кончике сигареты слабо освещает коридор. Сейчас он догорит, и все вокруг опять погрузится в темень. Мрак. Такой же, как в моей душе.
Такой, как вся моя ебаная жизнь.
В страшном сне, в самом, сука, страшном кошмаре мне не могло присниться то, что произошло.
Затягиваюсь, выдыхаю. Нащупываю рукой бокал, делаю глоток. Виски привычно бежит по гортани, но не растекается затем по телу горячими струйками, а проваливается прямо в желудок, обдавая нутро ледяным холодом.
Это уже третий бокал, а эффекта ноль. Так бывает на адреналине, я знаю, меня потом накроет, когда откатывать начнет. Точно как та дрянь, которую я Маше скормил.
Надо притормозить, я должен оставаться здесь, прислушиваться к ее дыханию. Потому что именно сегодня я понял, что значит потерять ее по-настоящему.
Когда по-настоящему потерял.
Плечом толкаю дверь, вслушиваюсь в темноту. Она спит, уже давно уснула, а я так и не смог заставить себя уйти.
Тишина кажется подозрительно кричащей, и внутренности вмиг покрываются ледяной коркой. Страх толкает в сердце, оно с готовностью отзывается и начинает стучать быстрее. По стенке вытягиваюсь вверх, выпрямляюсь на негнущихся ногах – когда это они затекли? Я здесь не так давно.
Сотни иголок впиваются в тело. Руками разминаю голени, перекатываюсь босыми ступнями с пятки на носок и обратно. Иду в спальню.
Стараюсь ступать максимально неслышно, прохожу вглубь.
Она лежит, свернувшись под пледом. Так и уснула в моей футболке поверх неразобранной постели, я потом принес плед и укрыл. Нависаю над ней и целых несколько жутких секунд не слышу ее дыхания. Целую ебаную вечность.
В голове короткой очередью выстреливают кадры, где я на Мазерати врезаюсь в отбойник. Или в опору. Или слетаю с моста. Похуй. Если без нее, то уже все равно.
Оказывается, я никогда и не жил без нее по-настоящему. Пусть ее не было рядом, подсознательно я знал, что в эту самую минуту она пьет кофе. Смотрит в окно. Или в телевизор. Или в телефон. Или даже она с кем-то, пусть не со мной. Пусть при этом сводит внутренности и выворачивает кишки наружу от боли.
Но что такое настоящая боль, я понимаю только сейчас.
Сам блядь не дышу. Замираю. Маша во сне вздрагивает, возится под пледом и переворачивается на другой бок. Хочется рухнуть рядом, но делаю над собой усилие и опускаюсь на колени возле кровати.
Протягиваю руку, хочу коснуться волос. Хочу зарыться в них лицом, они как раз лежат тяжелой волной на подушке. Пахнут даже на расстоянии.
Но тут же отдергиваю. Я не должен ее касаться. Не смею.
Теперь я даже в мыслях не могу назвать ее своей. Моей Мышкой. Не имею права.
Упираюсь лбом в край кровати. Почему все так хуево? В какой момент моя жизнь пошла по пизде, и когда именно я все проебал?
Когда бросил ее в больнице и уехал в Лондон? Или когда поверил уебку Каменскому, который клялся, что трахает Машу? Тогда еще мою Машу, целиком и полностью. Просто поверил, даже не стал проверять, потому что своими глазами видел, как она выходит из душа в доме Макса. Голая, в одном полотенце.
Как я его тогда не убил, не знаю. Ее тоже хотелось убить.
Мой мозг горел, лопался и плавился. Как она могла, как? Она ведь только меня любила, и я любил только ее. Я тогда целых полгода трахать никого не мог, ни на кого не стояло. Только о ней думал. А она с ним...
Я сгорел тогда, полностью. Выгорел внутри дотла. Я умер и сам себя похоронил. От меня осталась одна оболочка, до отказа набитая пеплом.
Даже сейчас люто триггерит, когда вспоминаю все то дерьмо, в которое я сам себя окунул по возвращении в Лондон. Катя предоставила мне полную свободу действий, по ее словам, а на деле просто откупилась. У нее появился мужчина, испанец, годный чел, кстати.
Тетка денег на меня не жалела, она даже не спрашивала, куда я их трачу. И я постепенно начал опускаться на дно. Бабы сплошным потоком, бухло ящиками, пьянки и ебля сутками. На учебу забил хуй, на спорт тоже.
Теперь я сам не понимаю, что мной тогда двигало. Может быть, хотел доказать себе, что Маша правильно поступила, выбрав Каменского. Она все равно оставалась чистой хорошей девочкой, и чтобы еще больше увеличить пропасть между нами, я опускался все ниже и ниже, упорно пробивая очередное дно.
Край наступил, когда в ход пошла наркота. Тот период я помню урывками. Как я не расхуярил Мазерати и вместе с ней не улетел на тот свет, до сих пор не понимаю. Наверное, ангел-хранитель мне попался упрямый. От меня не отходил, хоть и охуевал от того, что я творил.
До тяжелых наркотиков не дошло, иначе меня бы ничего уже не спасло. Приехали оба деда вправлять мне мозги. Отец тоже рвался, но я не захотел его видеть. Не мог представить, как посмотрю ему в глаза.
У него все хорошо, я знаю, что Дарья родила ему нового сына. Максом назвали, блядь, как в насмешку. Он у них родился от большой любви. А я от обычной ебли, случайной и даже не запланированной. С нелюбимой женой, на которой заставили жениться родители, и которая очень быстро умерла. Быстро и удобно.
Так что, если первый сын оказался бракованным, зачем смотреть, как проходит утилизация производственного брака? Вот и я решил, что незачем.
Деды до сих пор уверены, что это они своими пиздостраданиями смогли меня вытащить. И только мы знаем правду, я и тетка.
Все изменилось в тот день, когда Катя сказала, что у нее неоперабельный рак мозга.
Глава 25
Никита
Она никому ничего говорить не стала. Потом только мне одному рассказала. Ни дед с бабкой до сих пор не знают, ни испанец ее.
Его Катя сразу прогнала, как только ей подтвердили диагноз. Без объяснения причины. Он долго потом добивался, ко мне приезжал, понять пытался. Мне его даже жалко было, он нормальный чел, этот Диего.
Но она его видеть упорно отказывалась.
– Не хочу, чтобы мучился, переживал, – объяснила мне, – он же хороший, любит меня, суку. Пусть думает, что я его бросила, пусть ненавидит. Мне так легче, Кит.
Это тетка меня первой так называть стала, на британский манер. Кит-Никит. Мне понравилось. Другая жизнь, другое имя.
Мы с ней сидели, курили. Катя рассказывала, а я молчал, потому что не знал, что говорят в таких случаях. Лечиться она тоже напрочь отказалась.
– И на кого я стану похожа, Кит? – она стряхнула пепел и снова затянулась. – Ты видел, в кого люди после химии превращаются? И это ведь не панацея, только отсрочка на время.
Я попробовал возразить. Делал вид, что дым раздирает горло, а сам боялся, что не выдержу и разноюсь перед ней как сопляк.
– Ну и пусть, – затянулся и закашлялся, – что ж ты так просто возьмешь и уйдешь? Сначала она, теперь ты?
«Она» это моя мать, ее старшая сестра, которую я видел только на старых фотоснимках. Катя повернулась и взъерошила мне макушку, как маленькому. Хотел увернуться, но в последний момент передумал. Просто подумал, что может, и правда, последний...
– Мы обе тебя бросили, да Никит? Ты знаешь, я сейчас много думаю об этом. Сначала такая злость была ко всем, прямо лютая. Почему именно я? Почему это произошло именно со мной? А потом поняла. Я не ценила эту жизнь, Кит, вот она мне и отомстила. На что я ее растратила? На отца твоего? Так он не любил меня, он со мной спал, только когда ему уж совсем припекало, а под рукой никого не было. И видел бы ты тогда его лицо. Ты тоже мужчина, сам знаешь, как это, когда от бабы тошнит, а ты ее все равно трахаешь. Потому что не любишь.
Я отвернулся. Конечно, знаю. У меня со всеми так было. Потому что не любил. А ту, которую любил, проебал.
– Я теперь так жалею, Никит, так жалею, – всхлипнула, но когда я попробовал ее обнять, покачала головой и отстранилась. Катя и сесть постаралась подальше, как будто она заразная была, эта ее опухоль. – Я, только когда Диего появился, поняла, как это, когда тебя любят. Мне же сорока еще нет, он меня замуж позвал. Я родить могла. Я же... я беременная была, Кит...
Она отвернулась, плечи затряслись, а меня резануло это «была».
– Что значит, «была», Кать? – приобнял за плечи, она обернулась и зарыдала, уперевшись лбом в мою грудь. И тогда я догадался. – Ты что, аборт сделала?
Она завыла в голос, а я гладил ее по голове трясущейся рукой и глотал ком за комом.
– Да, сделала, – Катя отстранилась, вытерла ладонями глаза и достала сигарету. – Она у меня и проявилась на фоне беременности, эта опухоль. Говорят, так чаще всего и бывает. Гормональный взрыв, такая хуйня... Врачи порекомендовали прерывание, и я согласилась. Кому он был нужен, этот ребенок? Родители уже старые, не потянут. Диего? Он хороший, он еще женится, пусть тогда вместе родят себе кого-то. А так зачем сирот плодить?
– Я мог бы, – сглотнул очередной ком, – я бы вырастил, Кать. Он же выходит, мой двоюродный брат. Был. Или сестра...
Катя ничего не ответила, притянула к себе и поцеловала в голову. Я потянулся к пачке, тоже достал сигарету. Сначала ей подкурил, потом себе. Она выпустила дым, помахала рукой, разгоняя, и заговорила:
– У тебя уже есть брат, родной. Вот с ним и нянчись. Я тебя для чего позвала, сынок, – я замер, тетка сто лет уже так меня не называла. Но она вроде как не заметила. – я свою жизнь проебала, так хоть ты этого не делай. На меня смотри и не повторяй моих ошибок. Не проеби свою жизнь как я, и себя не проеби. Я столько всего натворила, теперь вот выгребаю. И знаешь, что? Абсолютно заслуженно. И за Дашку эту, и за Андрея. За Шведова с Одинцовым. Я же их использовала, Кит, попользовалась и выкинула, как презервативы. Знала, что они зассут и согласятся Андрея подставить. Даже за девчонку ту, дочку Дашкину, которая в тебя втрескалась, вину свою чувствую. Она бы не родилась, если бы не я.
Я бы тоже тогда не родился. Но вслух не сказал, мы с ней и так это знаем.
– Ты говорила, что защищалась, – захрипел, прокашливаясь. Не мог судить ее, раньше бы смог, но только не сейчас, – что боролась за свою любовь...
– Нет, сынок, не защищалась я, – она скривила губы и покачала головой, – и не боролась. Я за нее цеплялась. Андрею моя любовь была как удавка. Я набросила эту удавку ему на шею и затянула. Я бы попросила прощения у них, у всех. Только не нужно это никому. Им похер на меня, а мне на их прощение похер. От того, что Даша тут поплачет, легче не станет. Мне главное, чтобы ты... – ее голос задрожал, но она справилась, – чтобы ты меня простил. И не бросил. А еще бросил себя топить и дурью маяться...
Я ее не бросил. Дурь бросил, пообещал, что брошу, и бросил. Вернулся в спорт, восстановился в универе.
Больше года прошло с того разговора. Катя уехала в Израиль. Для всех она там проходит курс омоложения и оздоравливается. И только мы с ней знаем, что она там медленно умирает. В хосписе. Ей там только обезболивающее колют, чтобы боли не так ее мучили.
Неделю назад Кате стало хуже. Мне ее лечащий врач написал, я взял открепление в универе и полетел в Израиль. Она уже говорить не может, меня правда узнала. За руку схватила и расплакалась.
Я не собирался возвращаться. Врач сказал, счет идет на дни. Но именно там я узнал, что на Машу объявлена охота*.
*Что вам сказать. Глава получилась тяжелая. Мне кажется все, кто желал возмездия для Катерины Ермоловой, должны быть удовлетворены. Возможно, кто-то скажет, что исповедь Никиты затянулась, но он и так долго молчал. Дадим парню выговориться. А я, чтобы немного подсластить послевкусие, решила совершить каминг-аут (переводится просто как раскрытие, ничего такого)))
У вас в комментах столько версий, что я с трудом подавляю желание отойти от задуманных линий и воспользоваться предложенными. Итак, признание номер один. Я была на грани того, чтобы написать, будто Катя поддерживает связь с учредителями, и она намеренно выманила Никиту в эту поездку. Но не написала. С нее хватит грехов и искупления. Это не было задумано изначально, поэтому пусть уже уходит спокойно. От вас фидбек в комментариях)
Глава 25-1
Уровень вискаря неуклонно снижается, а я все еще до отвращения трезвый. Как будто внутри меня бездонный колодец – ни достать до дна, ни докричаться.
– Ты стал каким-то пустым, Никита, – сказал мне дед Григорий, который Топольский, когда они со вторым дедом принеслись мне промывать мозги. Правда, когда мы одни остались, без Ермолова. – Даже по глазам видно, как будто подменили тебя. Признайся, это она на тебя так влияет, да? Катька?
Не пустым, скорее опустошенным, но разве это касается кого-то кроме меня?
– Она на меня всю мою жизнь влияет, дедушка, – поморщился я, но дед уже завелся.
– Не скажи, Никит, не скажи. Я вот понять пытаюсь, зачем ты так с отцом. Ты же умный парень, понимаешь, какая Катька гадина, как она Андрея подставила. Да если бы я тогда знал, послал бы всех Ермоловых в пешее эротическое. Экспертизу бы затребовал, ДНК-анализ, чтобы доказать, что мой сын там никак не отметился. Заодно кровь его чтобы на наркоту проверили. Это ж какой гнидой надо быть, чтобы такое спланировать. А ты ее выбрал. Как так? Или не понимаешь?
– Понимаю, – кивнул я.
Я и в самом деле понимал, что Катя стерва и сука. И она сама это знала.
– Тогда почему? Он же переживает!
И это я тоже знал. И еще знал, что отец меня ждет. В чистой теории я в любой момент могу приехать, просто сказать «Привет», и все. Больше ничего не придется исполнять. Но к тому времени мы с Катей уже знали то, что она больна. И мне нужно было объяснить так, чтобы дед понял.
– Дедушка, просто Катя это все, что мне осталось от матери, – я подбирал слова, чтобы и правду не сказать, и чтобы они от меня оба отъебались. – У отца есть Дарья, есть новый сын, тем более на вас похожий...
– Ты тоже на нас похожий, – проворчал дед. – Видел бы ты этого малышка, Никит. Максимка – вылитый ты в детстве.
Я постарался сделать вид, что меня это никак не задевает.
– А у нее никого, дед, – сказал тихо. – Я с Катей не потому, что она лучше. А потому что ей нужнее.
Дед вскинулся, хотел что-то сказать, даже воздуха в грудь набрал. Но промолчал, только крякнул. И рукой махнул. Понял или нет, я не спрашивал, по крайней мере больше меня не донимал.
Возвращаться к нормальной жизни было тяжело. Тонуть всегда легче, чем выплывать на поверхность. И падать легче, чем подниматься. Но я почти вынырнул, моя жизнь почти стала напоминать человеческую, когда я узнал, что Маша поступила в этот ебучий универ.
