Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)

Видение тает, и I-40 будущего отступает от настоящего, оставляя Безымянного потрясённым. Его ясновидение – возможно, непредусмотренный побочный эффект науки, превратившей его в амнезика с некоторыми странными способностями, – раньше тревожило его лишь время от времени; но в последнее время его всё чаще бьют наотмашь вспышки Америки, оказавшейся в когтях тоталитарной силы.

Он минуту-другую сидит, глядя сквозь лобовое стекло на поток машин под небом, которое снова стало голубым. Если он предвидит убийство – а такое бывало, – у него есть шанс предотвратить преступление. Но надвигающийся политический ужас кажется настолько огромным, что даже при поддержке загадочной и изобретательной организации он наверняка будет бессилен его остановить. Страх не отпускает, но он преодолевает оцепенение, снимает машину с ручника, включает «драйв» и возвращается на магистраль.

Лишь спустя часы, уже приближаясь к западной границе штата, он вдруг понимает, что собирается ехать в Уорстед, штат Техас, к женщине по имени Дженни Деметер – вдове. На одном из прежних заданий он устроил смерть растлителя детей и серийного убийцы Рассела Соакса, который намеревался убить Дженни и её сына, чтобы добраться до её маленькой дочери.

Он часто думал о ней. Храбрость, ум и достоинство Дженни кажутся ему не просто достойными восхищения – они глубоко его притягивают. В последнее время она преследует его: всё чаще скользит по коридорам его сознания. Он подозревает, что тянется к ней не только из-за её качеств; она напоминает ему кого-то ещё, кого-то из забытой жизни, по кому он тоскует.

Поняв, с каким бессознательным намерением он отправился в Штат Одинокой Звезды, он начинает сомневаться. Он не знает, что мог бы сказать Дженни Деметер, что мог бы ей предложить, как она и её дети вписались бы в эту странную жизнь, которую он ведёт.

На ночь он останавливается в небольшом городке в техасском Панхэндле, в семейном мотеле Sleepytime Inn, где благоустройство скромное, но ухоженное. В прохладном, лёгком ветру американский флаг гордо расправлен во всю ширь. Ещё до сумерек мужчина под пятьдесят готовится спустить его и сложить на ночь как положено. На нём ковбойские сапоги, джинсы, фланелевая рубашка и стетсон.

Перед офисом – крытая веранда, украшенная двумя подвесными корзинами с пуансеттиями. Пара кресел-качалок – и всё это больше похоже не на бизнес, а на вход в дом.

Входная дверь украшена сосновым венком с красной лентой и маленькими серебряными шариками. В углу приёмной стоит рождественская ёлка, припорошенная искусственным снегом и увитая крохотными белыми огоньками. На книжном шкафу, где, может быть, полсотни бумажных романов, висит табличка: «БЕСПЛАТНАЯ БИБЛИОТЕКА ДЛЯ ОБМЕНА».

За стойкой регистрации – женщина лет сорока с лишним, безупречная во всём: гладкая кожа, голубые глаза, такие же весёлые, какими и должны быть в этот сезон, и улыбка, от которой Безымянному хочется улыбнуться в ответ – несмотря на мрачное настроение, с которым он приехал.

Она говорит, что её зовут Холли Хармони; этот мотель они держат вместе с мужем, Ллойдом.

– Вон тот подозрительный экземпляр у флага.

– На подозрительного он не похож, – говорит Безымянный. – С той минуты, как я его увидел, я почувствовал то, что вы бы назвали «по-техасски спокойно».

– О, он – настоящий Старый Техас, это уж точно. Если ему не позволят похоронить его в этом его стетсоне, он просто откажется умирать.

В пространстве за стойкой девочка лет четырнадцати-пятнадцати сидит за одним из двух письменных столов, окружённая книгами, очевидно, учится. Поднимает взгляд, застенчиво улыбается и возвращается к домашнему заданию. Она – утончённая версия своей матери, уже настолько красивая, что трудно представить, насколько ещё ярче станет через пару лет.

Показав водительские права и подписав регистрационную форму, Безымянный платит наличными за ночь вперёд.

– Не возражаете, если я возьму книгу? – спрашивает он, указывая на полку для обмена.

– Для того они и стоят, – говорит Холли Хармони. – Мы втроём – я, Ллойд и Кейли – прочитали их все. Прежде чем поставить роман на эту полку, по меньшей мере двое из нас должны согласиться, что книга попадает точно в цель.

Он выбирает нечитанную книгу автора, которому доверяет: «Плачь горько, плачь быстро» Джона Д. Макдональда.

Его номер прост, чист и насквозь юго-западный: светлый клёновый пол; большой ковёр навахо с мистическим узором; покрывало из бахромчатых шерстяных одеял Pendleton мягких бежево-красно-синих тонов; кожаное кресло с пуфиком; керамика пуэбло; картины с пурпурным шалфеем. Декоративно расписанный колониальный трастеро с распахнутыми дверцами держит телевизор, который ему неинтересен.

Жить здесь удобно и приятно глазу; это скорее гостевая спальня с отдельной ванной в частном доме, чем мотельный номер. И всё же его накрывает новая тревожность – хотя причину он назвать не может.

Пока он принимает душ перед ужином, шум воды кажется рёвом злой толпы. Горячая вода не расслабляет затёкшие после дороги мышцы, как обычно. Когда он распахивает запотевшую стеклянную дверцу, чтобы взять полотенце, его вдруг охватывает ожидание насилия – но в ванной никого нет.

Он переходит шоссе от мотеля к ресторанчику «Tex-Mex», где край крыши очерчен красно-зелёными рождественскими огоньками. Внутри пахнет обжаренным перцем, жареным луком и томлёной свининой. Гитарист, которого поддерживает синтезатор, знает кантри от Лестера Флэтта и Эрла Скраггса и их Foggy Mountain Boys до Гарта Брукса. Еда отличная, довольные посетители разогреваются пивом. Однако тревожность, накатившая в мотеле, не отступает; более того – она превращается в лёгкую, но настойчивую тревогу.

Официантка – своя девчонка в любом понимании. Её зовут Элдора. Ей, наверное, лет пятьдесят; пышная, с копной волос, заколотых завитками, и глазами цвета бренди, который греется в пламени свечи. Она зовёт каждого «милый» и, хотя болтает с гостями много, приносит каждое блюдо горячим, а каждое пиво – по-прежнему ледяным. Работает здесь, видно, давно: с большинством посетителей она общается так, будто они – часть её большой семьи.

– Двадцать два года, – говорит она Безымянному, когда он спрашивает, – с тех пор, как мне было тридцать и я сказала первому муженьку-изменщику: либо он сам находит себе новое жильё, либо я обеспечу ему однокомнатную квартиру на глубине шести футов.

Безымянный улыбается и качает головой.

– Некоторые мужчины не понимают, как им повезло.

– Милый, Господь даёт бальзам на раны. Мой второй мужик – пять футов семь дюймов ростом, сто тридцать фунтов весом, – и в три раза больший мужчина по сравнению с тем, кем мог бы быть первый.

– У вас тут всегда такая весёлая публика?

– Хорошая еда, выпивка, самая любимая музыка Господа, да ни одного наглого умника-студентика, который учит жить, – и с чего бы тут не быть счастливым?

– Они шумноваты. Проблем не устраивают?

– О, иногда бывает серьёзно. Танцпола у нас нет, да и лицензии на танцы тоже, но в некоторые вечера то одна парочка, то другая найдёт себе местечко – и давай отплясывать техасский ту-степ с самым возмутительным неуважением к закону. Только, милый, не говори, что ты какой-нибудь чиновничек, вынюхивающий нарушения.

– Похоже, я так и звучал. Просто там, откуда я… столько людей в таком приподнятом настроении – это может быть опасно.

– Так это потому, что ты не из Техаса, лапочка. Из какого же сердитого места ты будешь?

Он не знает наверняка, но говорит то, что подозревает о своей жизни до амнезии:

– Калифорния.

– Ну вот. Кинозвёзды да техно-волшебники, эго больше, чем они сами, да всё несчастные – от славы, денег и собственной пустоты.

Он оставляет ей чаевые в триста долларов и, выходя, бросает ещё сотню в банку музыканту.

Большие чаевые – его единственная роскошь. Он делает это не ради услуг и не из благодарности. Кто-то однажды сказал ему – кто-то, стёртый из памяти, – что многие живут тяжело, одиноко и без признания, и что неожиданно щедрые чаевые заставляют людей почувствовать себя особенными и помогают держаться за веру в существование доброты и смысла в мире, который год за годом кажется всё более варварским и бессмысленным. Он не помнит человека, который поощрял его щедрость, но, судя по всему, тот значил для него так много, что он слышит эти слова внутренним слухом и ощущает почти священную обязанность следовать совету.

Снаружи, там, где стоянка примыкает к шоссе, он стоит в холодной, неподвижной лунной тишине и изучает звёзды. Раньше, когда его мучил беспричинный страх, бесконечность наверху – во всём своём великолепии – внушала благоговейное изумление и унимала тревогу.

Но сегодня интуиция не поддаётся усыпляющей силе вселенной, чья тьма усыпана бриллиантами звёзд. Надвигается зло.

Он не ложится до полуночи, читает «Плачь горько, плачь быстро» и пьёт кока-колу, приправленную водкой. Утром он оплачивает в Sleepytime Inn ещё одну ночь. Гуляет по городку – скромному месту со зданиями из охристого кирпича и местного камня, с плоскими крышами и парапетами. В это время года рощицы красных дубов стоят без листьев. Поздно завтракает в закусочной и проводит день за книгой Макдональда «Единственная девушка в игре».

В половине пятого он получает сообщение от Туза Бубен – загадочного человека, который планирует миссии Безымянного и следит, чтобы у него было всё необходимое: от кейсов, набитых наличными, до любого смертоносного оружия, которое может понадобиться. Безымянный никогда не слышал голоса Туза и не знает, мужчина это или женщина. В сообщении говорится, что через семь дней он должен быть в Уичито, штат Канзас, где его введут в курс следующей операции, которую Туз называет «Калейдоскоп». Он будет действовать под именем Шона Торнтона – в роли главного инвестиционного аналитика и советника фонда на миллиард долларов, управляющего частью активов невероятно богатой семьи Чинг, жителей Малайзии. Фонд, судя по всему, настоящий, а вот семья Чинг – вымышленная, лишь тщательно документированная ширма, за которой скрыт истинный владелец этих активов – организация Туза; Туз уже использовал эту сингапурскую приманку, и она срабатывала, потому что перспектива урвать кусок от миллиарда заставляет даже подозрительных людей терять бдительность. Сообщение заканчивается приманкой: ЭТО БУДЕТ ЛЕГКО. МОЙ РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПОДАРОК ТЕБЕ.

Отсюда до Уичито – шесть часов пути. Времени достаточно, чтобы добраться до Уорстеда в техасском высокогорье, увидеть Дженни Деметер, вернуться сюда и быть в Уичито четырнадцатого декабря. Но чем больше он об этом думает, тем больше техасское высокогорье кажется ему такой же сказкой, как толкинское Средиземье, как Дикий лес из «Ветра в ивах» Кеннета Грэма. Дженни и её дети, возможно, хотят мужа и отца так же сильно, как он хочет стать им. Но то, чего хочет он, не так важно, как то, чего хотят от него, – то, что от него требуется. Он чувствует, что его сделали Безымянным за какой-то провал в прошлом вне его памяти, и что эти миссии – покаяние, которое нужно оплатить прежде, чем он сможет – если вообще сможет – снова жить под тем именем, что было записано у него в свидетельстве о рождении.

Вместо того чтобы отправиться в Уорстед, и ещё до того, как он перейдёт шоссе поужинать пораньше в ресторане «Tex-Mex», он заходит в офис мотеля и платит наличными ещё за шесть ночей. Холли, присматривая за микроволновкой, где уже лопается попкорн, говорит:

– Наш милый городок подкрадывается к вам и очаровывает вашу душу, правда, мистер де Винтер?

Он отвечает, что это так, и она говорит, что ему следует переехать сюда, а всему остальному миру – сходить с ума сколько угодно. Кейли развешивает на ёлке новые украшения: ангелы-псы с крыльями и нимбами. Ллойд, водрузив свой стетсон на бронзовый бюст Джима Боуи в натуральную величину, стоящий на одном конце стойки, – он, возможно, лет на десять старше жены и высушен панхэндловскими ветрами, – принимает наличные так, словно в этих местах это ещё не стало редкостью. Выписывая квитанцию, которая Безымянному не нужна, он говорит:

– Мы вам благодарны за выбор, сынок.

В благодарности слышится искренность, не просто механическая любезность, которой современная торговля смазывает каждую сделку; и слово «сынок» звучит естественно – словно Ллойд действительно живёт с убеждением, что каждый вокруг тебе сосед.

Возможно, неожиданная и растущая привязанность Безымянного к этому месту объясняется тем, что простая, домашняя природа этих людей хотя бы немного разъедает одиночество, в котором он так долго был словно запечатан в гробу. И, возможно, тревога его не связана с реальной угрозой их будущему, а возникает потому, что скоро ему придётся уехать и вернуться к опасной работе, которая в последнее время кажется ему менее осмысленной, чем прежде.

Его внимание отрывается от бюста Джима Боуи – знаменитого солдата, который уже почти двести лет в могиле. Он берёт протянутую квитанцию и смотрит на Ллойда Хармони – и видит, что его прежде морщинистое, но красивое лицо превратилось в изуродованный кошмар. Левую скулу разнесло сильнейшим ударом. Левый глаз распух, наполовину закрыт и залит толстой коркой крови, он ослеп. Нос размозжён, губы разорваны, выбиты зубы: это убитый человек, прошедший через мучения.

Когда знакомое лицо проступает из мёртвой маски и видение обрывается, бумажная квитанция трещит: Безымянный рефлекторно сминает её в кулаке.

– Что-то не так? – спрашивает Ллойд Хармони.

Безымянный бросает взгляд на Холли, которая достаёт из микроволновки горячий пакет попкорна, на Кейли, украшающую ёлку святыми псами, на Ллойда – живого и невредимого.

– Нет. Ничего. Всё нормально. Надо было сразу сказать, что квитанция мне не нужна. Я тут не по делу. Ничего из этого не списывается с налогов.

Он бросает смятую бумажку на стойку.

Дрожь в его голосе выдаёт спокойствие, которое он пытается удержать. Прежде чем Ллойд успевает что-то сказать, Безымянный возвращает «Единственную девушку в игре» на полку обмена и выбирает другой роман Макдональда – «Мыс страха».

Увидев выбранную книжку, Кейли говорит:

– Эта была для меня почти слишком страшной, но в ней есть важный урок.

– Какой урок? – спрашивает Безымянный.

– В человеческом сердце есть ужасная тьма, – говорит девочка, – и хорошим людям нужно иметь мужество встать против неё, иначе нигде не останется безопасного места.

– Не в каждом человеческом сердце, – говорит он.

С величайшей серьёзностью она отвечает:

– Может, в большем количестве, чем нам хотелось бы думать.

Прямая, не по-детски твёрдая пристальность её взгляда кажется взглядом старой души в молодом теле. Безымянный чувствует: её не утешат ложные заверения, будто добро в конце концов непременно победит.

Он встречал такое зло в миссиях, которые планирует для него Туз, что, возможно, стал меньше уверен в конечной судьбе человечества, чем был раньше. Он меняет тему:

– Эти собачьи игрушки милые.

Она смотрит на ту, что у неё в руке.

– Собаки – лучшие. Они так легко любят, они не знают зла, они никогда не врут. Они бы умерли за тебя.

– Я не видел здесь собак.

Развешивая украшение с особой осторожностью, чтобы оно свободно покачивалось, как пёс-ангел в полёте, она говорит:

– У нашего Сэнди рак был такой сильный, что в прошлом месяце пришлось попросить ветеринара усыпить его. Это было труднее всего на свете, но нас призывают к милосердию. Я держала его и смотрела ему в глаза, когда он уходил. Я надеюсь, он понял. Надеюсь, он не думал, что я жестока.

– Я уверен, не думал, – говорит Безымянный, потому что в этой девочке есть что-то, из-за чего ему хочется относиться к ней как к собственному ребёнку. – Я уверен, ты была с ним очень нежной.

Она смотрит на него остро, но голос её остаётся мягким, почти завораживающим.

– Нежность – это ложное милосердие. Это легко: чувство без разума. Милосердие требует силы, мужества, любви. Люди с нежным сердцем никогда не будут рядом, когда тьма станет самой тёмной.

Он поражён тем, как говорит такая юная девочка.

– Ты где-то это прочла?

– В книге, – признаёт она. – Но я знала, что это правда, так же точно, как знала бы, что меня ужалила пчела.

Кейли – девочка очень умная и не по возрасту мудрая. Но бывают моменты, когда мир кажется Безымянному глубоко странным: будто вот-вот сорвут завесу и обнажат более глубокую реальность; когда кто-то оказывается куда большим, чем выглядел сначала, словно он разговаривает с аватаром, в котором живёт потустороннее присутствие.

Она говорит:

– Люди с нежным сердцем любят всех, кого никогда не встречали, потому что это ничего им не стоит. Это такая слабая любовь, что это и не любовь вовсе. Они мостят дорогу злу. Но ты это уже знаешь.

– Знаю? – спрашивает он.

– Ты знаешь.

– И откуда ты знаешь, что я знаю?

– По тому, какой ты, – говорит она и выбирает для ёлки ещё одно украшение. – Тебе понравится книга мистера Макдональда, но она тебя напугает. Если ты ещё способен пугаться.

Он смотрит на «Мыс страха» у себя в руке.

– Способен, – уверяет он. – Каждый день.

Вдруг ему становится страшно поднять на неё глаза: он боится, что, как и с её отцом, увидит её лицо – окровавленное, изуродованное.

Он отворачивается и выходит из офиса мотеля – в холод и темноту раннего вечера.

2

Следующие шесть дней он ходит по городку, читает романы, с ограниченным успехом пытается унять тревогу и каждый вечер ужинает в одном и том же ресторане. Однажды Элдоры, официантки, нет на смене, но в остальные пять вечеров она обслуживает его – включая последнюю ночь, которую он проведёт в Панхэндле.

После нескольких часов ходьбы в тот день он приходит в ресторан с карманным изданием романа «Последний, кто остался». В качестве закладки он использует распечатку трикселиона, полученную в городской библиотеке в тот же день, обрезанную по размеру. Он раскрасил её карандашами, которые одолжил у библиотекаря.

Элдора встречает его с той же теплотой, что и всех остальных. Обычно, когда он оставляет чаевые в десять раз больше суммы счёта, официант хочет понять, чего он ждёт взамен за такую щедрость, или он сказочно богат, или он не вполне трезв, или искупает что-то. Но Элдора никогда не упоминает его чаевые – словно здесь считается дурным тоном замечать чьи-то странности.

Во всём остальном у неё есть мнение, и она не стесняется его высказывать. Ей нравится говорить о романах Джона Д. Макдональда – она утверждает, что он был одним из последних писателей, которые говорили правду о жизни и о том, какие люди на самом деле, что им на самом деле нужно, – до того как все эти университетские профессора творческого письма, «которые никогда не работали по-настоящему и никого не знали, кто работал», превратили несколько последних поколений авторов в «жуликов и брехунов, почти таких же, как политики».

– Я читал и некоторых хороших новых авторов, – уверяет он.

– Ну, милый, ты моложе меня. У меня не так уж много времени осталось, чтобы тратить его, продираясь через книжное болото в поисках редких книг, не набитых грязью. Я держусь за старое.

Когда она приносит Безымянному первое пиво, он дочитывает последнюю страницу главы, а закладка лежит на столе.

Ставя на подставку ледяную бутылку Corona, Элдора кивает на бумажку:

– А это что такое?

– Это называется трикселион. Иногда вместо трёх рук изображают три ноги. Это символ.

– Символ чего?

– В разные времена и в разных местах – разного, смотря где. А тебе что он говорит? Как думаешь, что он означает?

Она вертит картинку, будто так её можно разглядеть лучше, хотя под любым углом она выглядит одинаково. Нахмурившись, Элдора говорит:

– Я уже где-то это видела раньше. Точь-в-точь такое.

– Где?

– Точно не припомню. Давно это было, и называлось оно не так, как ты сказал.

– А как называлось?

– И этого тоже не помню, но вспомню. Память у меня – как медвежий капкан. Немного заржавел в последние годы, но уж если ухватит – не отпустит.

Она постукивает по закладке.

– Так что, по-твоему, это означает?

– Из-за чёрного, красного и белого – и из-за сжатых кулаков – я думаю, это про революцию. Про кровь на улицах.

– И кто-то прямо сейчас делает из этого флаг?

– Я их видел, – говорит он, но не уточняет: в видении.

Она качает головой.

– Дураков-невежд никогда не переведётся.

Из нагрудного кармана он достаёт карточку мотеля Sleepytime Inn, на обороте которой написал номер телефона. На каждой миссии у него другой смартфон, и в каждый период простоя – тоже другой. По этому номеру Элдора сможет оставить голосовое сообщение, которое превратится в текст и будет переслано на тот телефон, который он будет носить при себе в тот момент.

– Утром я уезжаю. Но, пожалуйста, позвони мне, когда вспомнишь, где ты видела этот трикселион и как он назывался.

Подключив синтезатор и настроив гитару, музыкант – которому Безымянный каждую ночь оставляет сто долларов – начинает первый сет с песни, про которую он знает: его любимому посетителю она близка, – «Fields of Gold». Впрочем, звучит она скорее по-кельтски, чем как кантри, и на самом деле это песня Стинга.

Позже, хотя в заведении битком и Элдора занята, она встречает Безымянного у входной двери, когда он уже собирается уходить.

– Береги себя, милый.

– И ты тоже, Элдора.

– Если когда-нибудь понадобится место, где можно раствориться, наш городок скажет, что ты здесь родился – под любым именем.

Он улыбается:

– Ты, значит, за весь город говоришь?

– Да тут никто не посмеет сказать, что нет.

– Я запомню.

Когда он открывает дверь, она окликает:

– Просто любопытно. С каких пор ты Максим де Винтер?

Он отвечает без колебаний:

– С того дня, как выехал сюда из Литл-Рока.

– А до того?

– Оливер Барретт.

– Звучит знакомо.

– Разберёшься. Прощай, Элдора.

– До следующего раза, милый.

Ужин был восхитительным. Второе пиво оказалось таким же вкусным, как первое, что бывает редко. Воздух не такой холодный, как прошлой ночью, и каждая звезда сияет так, будто это рождественская звезда. В нём разгорается надежда – ярче, чем в последнее время. Переходя шоссе к мотелю, он ждёт спокойной ночи, а не преддверия ада, которое приближается.

3

В своём мотельном номере Безымянный решает ограничиться пятьюдесятью страницами «Последний, кто остался» и всего одним стаканом «кока-колы» с водкой. Возможно, из-за долгой прогулки, которую он совершил днём в солнечную погоду, он допивает и дочитывает тридцать две страницы, после чего засыпает в кресле, не раздеваясь.

Он никогда не видит снов – или, если видит, ничего не помнит о тех историях, которые его разум рассказывал ему во сне. На тумбочке электронные часы светятся цифрами 2:26, когда он рывком выныривает из сна и вскакивает с кожаного кресла, произнося: «Элис, Элис, Элис», – жалким, охрипшим от муки голосом.

Если до амнезии он и знал кого-то по имени Элис, он этого не помнит. И всё же взгляд у него затуманен, а лицо мокро от слёз, и это говорит о том, что она существует – или существовала – и что где бы она ни была сейчас, она для него бесценна.

Он вытирает слёзы и поворачивается вокруг своей оси, на мгновение не понимая, где находится. Ковёр навахо, покрывало из одеял Pendleton, картины с пурпурным шалфеем и упавшая книжка в мягкой обложке возвращают ему ощущение места, времени и цели.

У раковины в ванной он снова и снова брызгает холодной водой себе в лицо, смывая солёные слёзы и проясняя мысли.

Вытершись, он смотрит на своё отражение в зеркале. Не в первый раз ему кажется, что когда-то он выглядел иначе, – не то чтобы операция радикально изменила внешность, но было внесено достаточно тонких изменений, чтобы его нелегко могли узнать те, кто знал его в прежней жизни. Впервые из этого подозрения вырастает другое: возможно, в какой-то степени он был публичной фигурой – узнаваемой для большего числа людей, чем только друзья и семья.

Вдруг зеркало мутнеет, разбивается. Яркие осколки сползают в раковину, сыплются на пол.

Там, где тьма давила на маленькое высокое окно, теперь дневной свет заявляет, что часы времени прошли в одно мгновение.

В спальне солнце в обоих окнах освещает яростную работу вандалов. Шторы сорваны с карнизов и брошены на пол. Телевизор выдернули из декоративно расписанного трастеро; он лежит на ковре в спутанном клубке проводов. Керамика пуэбло разбита, картины изрезаны.

Пару лет его ясновидческие видения то случались редко, то чаще, но никогда ещё они не были настолько частыми, как в последнее время. Они бывают двух видов. Одни – краткие, и тогда он лишь наблюдатель, смотрящий, как перед ним разыгрывается фрагмент – или монтаж множества образов – несомненного прошлого либо возможного будущего. Другие – более длительные и подробные, похожие на переживание виртуальной реальности, в которой он может двигаться почти так же, как в настоящем, текущем мире. Это предчувствие относится ко второму виду – и оно куда более тревожное, чем все прежние.

Дверь в мотельный номер распахнута, впуская безжалостную жару и яркое летнее солнце техасского Панхэндла. Ему нужно знать, что снаружи, но он боится на это смотреть. Нельзя получить это знание, не закалив себя для вида того, что может ждать за порогом. Даже если бы он захотел отвернуться, он не может. Как всегда, его вынуждают войти в эти более развернутые ясновидческие моменты и довести их до конца.

Снаружи распахнуты двери всех четырнадцати номеров Sleepytime Inn. Некоторые, похоже, были выбиты.

Флаг спустили и подожгли. Он лежит у подножия флагштока обгоревшими лохмотьями.

Безымянный не столько идёт, сколько дрейфует по крытой открытой галерее вдоль номеров – словно скользит сквозь сон.

С крыльца, где они собрались, взмывает в воздух стая ворон, с криками протестуя против его вторжения, и это наводит на мысль, что в каком-то смысле он не просто видит возможное будущее, но пересёк время и вошёл в этот опасный миг.

По шоссе не проходит ни одна машина. Воздух неподвижен и горяч. В отсутствие улетевших ворон день становится жутко беззвучным.

Единственный звук – натужные удары его сердца, гулкие, как дробь барабана в похоронной процессии.

В этот сезон на офисном крыльце не висят корзины с пуансеттиями, но там стоят суккуленты, из которых свисают длинные нити мясистых зелёных бусин. На двери нет рождественского венка.

Две фигуры занимают пару кресел-качалок. Он не был бы уверен, что это Ллойд и Холли Хармони, если бы их избитые, кровавые лица не были едва узнаваемы. Они сидят, держа на коленях свои отрубленные головы. Вороны успели над ними поработать.

Двухнотный стук сердца теперь ускоряется, и он так громок, что, если вокруг есть другие звуки, он их не слышит.

Справа от двери в стену вколочен плакат с трикселионом – чёрным, красным, белым. Слева от двери краской из баллончика выведено: «Все апологеты должны умереть».

Апологеты чего? Какая демоническая ненависть, какое безумие стоит за этим насилием?

Безымянный не открывает офисную дверь – он проходит сквозь неё, словно и сам здесь всего лишь ещё один призрак в этом будущем с привидениями.

В офисе всё перевернули. Ящик кассы открыт и пуст. Книги в мягких обложках с полок бесплатной библиотеки разбросаны по полу, пропитаны жидкостью с резким запахом мочи.

Он пытается позвать Кейли. Её имя застревает у него в горле.

Как дух, он проходит сквозь заднюю стену офиса, через подстриженный газон между мотелем и домом, где когда-то жили Ллойд и Холли. Дверь открыта. Здесь шторы не сорваны, и комнаты вырезаны полукружьями теней – зловещих, как чёрные траурные ленты.

Он не хочет идти на второй этаж, но против воли его тянет вверх по лестнице – без того, чтобы ступни попадали на ступени, – словно он всего лишь столб дыма под действием сквозняка, бессильный сопротивляться. Эти видения ему не подвластны: он не может лепить их или исследовать по своему желанию. Всё, что поднимается, должно сойтись: Безымянный, восходящий к полному пониманию совершённого здесь зла; будущее, к которому настоящее неумолимо движется по дымоходу времени; свет и тьма этого мира – к огромной притягательной силе следующего.

Кейли в своей спальне – обнажённая на смятой постели; её многократно насиловали, и он не смеет думать, сколько именно мужчин. Глаза у неё широко раскрыты – возможно, от ужаса, но, кажется, вместо этого её что-то удивило и в последнюю секунду сняло с неё стыд и страх всего пережитого. Горло у неё перерезано.

Он отворачивается от неё: жалость так тяжела, что, кажется, может раздавить ему сердце. Но сострадание никогда не может служить оправданием, чтобы не быть свидетелем; иначе оно превращается в ту самую бесполезную нежносердечность, которую девочка однажды так справедливо презирала. Ему предназначено смотреть, видеть – потому что важно, сколько ей лет, когда она обречена быть убитой. Если при первой встрече ей было четырнадцать или пятнадцать, то теперь она явно старше – может быть, шестнадцать или семнадцать.

Всего два года? Может ли страна сдать свободу и гражданское общество бешеной идеологии всего за два коротких года? Здесь ей не больше семнадцати – и почти наверняка меньше. Лучше сказать «два года», чем «три»: ошибка в оценке может означать, что Хармони не успеют сделать шаги, чтобы изменить свою судьбу.

Жалость, ужас и ярость перекручивают его изнутри, режущей колючей проволокой эмоций, и он снова отворачивается от постели…

…и обнаруживает себя в своём мотельном номере: чистом, аккуратном и ещё не разгромленном. Наружная дверь закрыта и заперта. Утреннее солнце ещё не давит на окна.

От того, что он сделает дальше, зависят три жизни. Почему-то важно именно то, что одна из них – невинный ребёнок; важно так отчаянно, что его трясёт, как пожилого человека с сильным тремором. «Только не снова», – произносит он, и эти слова ставят его в тупик. «Только не снова, не снова», – повторяет он, словно уже прежде подвёл какую-то девочку. Может быть, так и было. В тех годах, которые теперь вычищены из его памяти.

Разумеется, «кока-кола» с водкой – не то лекарство, которое нужно от его крайнего потрясения, но он всё равно делает себе ещё. Иной терапии, кажется, больше не осталось; и он чувствует, что, если не возьмёт себя в руки немедленно, совершит ошибку, сделает не то – и тем самым не изменит судьбу семьи Хармони, а обеспечит её.

Он думает о втором стакане. Но если он и правда начал медленно распадаться по мелочам – а похоже, так и есть, – то помогать себе в срыве он не станет. От него зависят жизни. Ему предстоит работа. У него есть цель. Истина должна прозвучать. Он убирает водку.

Выключив свет, он стоит у окна и смотрит в ночь, на тихое шоссе, на ресторан, который теперь закрыт и тёмен. Картина кажется обычной, вне времени, неизменной. Но за последние два с половиной года он часто отдёргивал занавес нормальности и находил под ним шевелящееся злокачественное месиво – так что теперь он задаётся вопросом: не становятся ли скрытые ужасы всё более подлинным состоянием мира.