Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Видение обрывается с насилием, под стать его содержанию, и Безымянному кажется, будто его швырнуло прочь. Он спотыкается и выходит в длинный коридор, где мужчины стояли у двери, – но их уже не видно. Они ушли в бывший охранный бункер.

Входя в бункер, Себастьян с удовольствием видит, как Иви сжимается при виде него, а Астерия выпрямляется ещё выше – будто верит, что может бросить ему вызов, отказать ему. Он улыбается клоуну в форме и говорит:

– Ты кто такой, дедуля?

Мужику, может, и за шестьдесят, но он достаточно крупный и достаточно сильный, чтобы насторожить Мичема и Докермена: они вытаскивают пистолеты.

Раздражённый, Себастьян говорит:

– Не дергайтесь и не рискуйте моими хорошенькими девочками. Этот старикашка – никто.

Безымянный кладёт телефон на керамическую плитку экраном вверх, включает фонарик и пускает его скользить по тёмному коридору. Он спешит следом за движущимся светом, держа 9-миллиметровый Sig Sauer обеими руками. Сердце будто раздувается, заполняя грудь и сжимая лёгкие: каждый удар встряхивает всё тело и рвёт дыхание.

Дверь приоткрыта. Он тихо проскальзывает внутрь, слышит голоса, пересекает тамбур и – в свету газового фонаря – оказывается за спинами трёх мужчин. Он не медлит ни секунды: стреляет голубоглазому в затылок. Тот, с зачёсанными назад волосами, разворачивается, стреляя на повороте, не попадает ни во что – и получает две пули, которые сносят часть лица. Струя перцового баллончика дугой проходит мимо головы Безымянного – в дюйме от неё. Он отвечает тремя выстрелами почти в упор – с расстояния в фут, – и если тот тип и вправду евангелист, то не ангелы понесут его душу прочь, и вечный мир ему не предназначен.

13

Они хотят знать, кто он такой, и он не может сказать им, что сам не знает, поэтому говорит, что он Эдвард Рочестер и что работает на одну организацию – он и вправду произносит «агентство», придавая этому оттенок федерального ведомства с широкими полномочиями. Он уверяет, что это всё, что ему разрешено сообщить, пока он не услышит их историю.

Они поднимаются на главный уровень, выходят из молла через универмаг и садятся в пустынной ночи на большую каменную скамью полукругом – когда-то здесь покупательница могла ждать с пакетами, пока супруг подъезжал на машине.

Безымянный отправляет Тузу Бубен срочное зашифрованное сообщение: СЛУЧАЙНАЯ ВСТРЕЧА. ТРОЕ МЕРТВЫ. ТРОЕ СПАСЕНЫ. НУЖНА ЗАЧИСТКА. МАКСИМАЛЬНАЯ ДЕЛИКАТНОСТЬ.

У организации есть серьёзные ресурсы во многих крупных городах, и один из них – Финикс. Ему не нужно сообщать Тузу Бубен своё местоположение, потому что, пока телефон включён, они смогут зафиксировать его координаты по GPS.

Мать, Иви, сильно потрясена. Она пытается рассказать свою историю, но голос срывается, и снова и снова её побеждают слёзы.

Астерия сидит, обняв маму, и утешает её. Эта девочка – нечто особенное. Она остаётся спокойной, голос ровный, и кратко излагает последние события. Большая история о том, как они с матерью попали в Ретрит в Нью-Мексико и по каким местам их носило по стране в их пинбольном существовании, потребует куда больше времени, чем у них сейчас есть.

Безымянный не может оторвать от них взгляд – не потому, что обе красивы, а потому, что они живы. Он не подвёл их, и, спасая их, чувствует, до какой-то степени искупил свою вину за то, что подвёл других – таких же – где-то в забытом прошлом. Будь они хоть неприметны, как пыль под ногами, он всё равно был бы заворожён ими, потому что они живы. К тому же нет ничего необычного в том, что красота становится целью тёмных сил. История зла такова: сначала злые люди стремятся уничтожить невинность, потому что невинность – это красота, а потом пытаются уничтожить то, что просто красиво, потому что оно напоминает им о невинности, от которой они сами отреклись.

История Рэйнера Раджа проще и не так пугает, но по-своему печальна. Овдовевший, бездетный, оставшийся без работы не по своей вине, с друзьями, разметёнными силами, которые так долго разрывали это общество на части, он вполне закономерно перешёл в режим выживания.

Этим троим некуда идти, у них нет жизни, в которую они хотели бы – или могли бы – вернуться. Используя глубокие карманы организации и гений Туза Бубен, Безымянный может дать им новое начало, если они позволят.

Он не менее одинок, чем они, и не меньше оторван от своего прошлого. Но он не может сделать для себя то, что способен сделать для них. Он подозревает, что надвигающийся тоталитарный ужас, который он недавно предвидел, включая массовые убийства масштаба сталинских и гитлеровских, потребует от него оставаться безымянным и вскоре взяться за миссию, которая в конце концов его и погубит.

Безымянный идёт рядом с матерью, а Астерия и Рэйнер, оставшиеся на каменной скамье, ведут тихий разговор – свой, отдельный.

Парковка – мрачный лунный пейзаж; пустые бетонные клумбы без деревьев похожи на загадочные симметричные кратеры. Рядом с Иви небо кажется беззвёздным, а настоящая луна – молотком с шаровым бойком, который вечно грозит нанести тяжёлый удар. Хотя её и дочь спасли от изнасилования и рабства и хотя она благодарна, сейчас она не способна ни на какую радость: она так же потеряна, как ребёнок в первобытном лесу. Она не понимает, почему годами таскала Астерию сквозь бесконечную путаницу, лишения и испытания, и как могла так беспечно подвергать её рискам, неизбежным в отношениях с мужчинами того типа, к которому её тянет, – и всё это привело к безумию Ретритa. Она любит дочь каждой клеткой сердца, больше, чем любит себя, неизмеримо больше. Безымянному ясно, что Иви почти не любит себя – если любит вообще. Она не зла, но привычка заплывать в опасные течения делает её угрозой для девочки. И всё же её искупают способность чувствовать вину и то, как искренне – пусть и ошибочно – она жаждет найти смысл самой себя.

– Сколько прошло с тех пор, как вы ушли от матери?

– Двенадцать лет. С тех пор как мне было восемнадцать.

– За всё это время вы с ней говорили?

– Я пыталась, может, года четыре назад, но к тому времени её уже год как не стало. Сердце было слабое. Всё равно ничего бы не вышло. Я не смогла бы вернуться к тому… в том… в каком я тогда была состоянии. Я не смогла бы вернуться к тому – никогда.

– Отец Астерии?

– Передозировка наркотиков, как я слышала. Она его никогда не знала.

Иви останавливается и стоит, глядя на звёзды – которые, как ни странно, действительно там, наверху.

– Пару лет назад Астерия прочитала мне научно-фантастический рассказ про космического исследователя. Его корабль должен взорваться, и он спасается в капсуле анабиоза. Он дрейфует среди звёзд две тысячи лет, не старея, и когда капсула наконец приносит его обратно на Землю, ничего не изменилось. Всё точно такое же, как было, когда он улетел: люди, всё вокруг – словно время на Земле тоже остановилось, пока его не было. Очень странный рассказ. Мне он был непонятен, но я так и не смогла выбросить его из головы.

Её взгляд перебегает от одной точки на небе к другой, словно она ищет определённое созвездие.

Безымянный говорит:

– Мы можем дать вам с Астерией новую жизнь: дом, работу, которая вам понравится и покажется достойной; для неё – первоклассное образование. Безопасность, стабильность, достоинство. Я не буду частью вашей новой жизни. Речь не обо мне. Скоро сюда приедут люди, чтобы зачистить то, что мы оставили внизу, и взять вас обеих под своё крыло. Это хорошие люди, и место, откуда они, – полная противоположность Ретриту. Позже они всё объяснят, ответят на вопросы, но им нужно будет быстро уехать отсюда. Что вы скажете?

От звёзд её взгляд опускается к его глазам, и после паузы она говорит:

– Вы появились из ниоткуда.

Он кивает, но не объясняет.

– Вы доверитесь мне, Иви Эймс?

– Я была настолько глупа, что в прошлом доверялась самой последней дряни, – говорит она, – и даже я вижу: вы – полная противоположность им. Какой же дурой надо быть, чтобы вам не довериться?

Иви и Рэйнер остаются на каменной скамье, а Астерия идёт рядом с Безымянным под пылающим морем звёзд и под луной, которая, кажется, тратит больше света на неё, чем на всё остальное.

Они уже некоторое время разговаривают, когда он говорит:

– Скажу честно. Когда я впервые услышал твою историю про Ретрит, мне показалось, что твоя мама мне не нравится, но я почти полностью изменил мнение.

Девочка улыбается и кивает.

– В ней нет ничего плохого, и много хорошего. Просто вот что… мама хочет быть свободной, но не знает, от чего именно, и не знает как. Если бы мы могли остановить её скитания по стране от края до края – поиски чего-то, что она не может назвать, поиски в каждом странном месте, – если бы мы могли просто осесть где-нибудь, я сумею помочь ей разобраться.

Она останавливается в точности там, где остановилась её мать, но это место кажется другим.

Безымянный говорит:

– Ты сама это уже поняла, да?

– Про маму? Да. Она хочет свободы, но путает её с другими вещами. А свобода у неё всегда была – она в ней с рождения, в нас обеих, – просто нужно узнать её и решиться открыть её в себе, как подарок.

Эта девочка и так впечатлила его. Теперь она поражает.

– Ты быстро повзрослела, Астерия.

– Я рано выросла, но не так уж быстро. Это были двенадцать длинных лет, мистер Рочестер.

Иви и Астерия идут вместе, рука в руке, а Безымянный и Рэйнер Радж сидят на полукруглой скамье. В этом кротком гиганте есть какая-то мягкость – не рассчитанная и, кажется, неосознаваемая им самим.

Когда Безымянный спрашивает о трёх словах, вытатуированных на мощном предплечье Рэйнера, неудивительно, что за ними стоит история: мир – библиотека, и каждый человек в нём – целая полка историй. Когда молл процветал, в одном из его ресторанов – не из обычных сетевых заведений, а в местной точке – была закусочная, принадлежавшая человеку по имени Сидни Зилберман; Рэйнер подружился с ним, годами обедая там. На правой руке Сидни были вытатуированы странные знаки, которые оказались словами на иврите, но для Рэйнера совсем не выглядели как слова. По словам Сидни, его отец – Маскиль Зилберман – пережил Освенцим и после Второй мировой войны эмигрировал в Соединённые Штаты. Нацисты вытатуировали у него на руке лагерный номер, и дальше к нему обращались по этому номеру, словно это было его имя. Его объявили собственностью Рейха. Когда Маскиль приехал в Америку, он на часть первых заработанных денег вывел эти цифры с руки и заменил их словами на иврите – словами, которые отрицали, что он чья-либо собственность, и утверждали его свободу. Годы спустя, когда Маскиль умер, Сидни набил на руке те же слова – в знак уважения к любимому отцу и как празднование жизни старика. Сидни говорил, что эти слова поддерживают в нём дух и дают мужество в тяжёлые времена. Когда торговый центр разорился – вместе со множеством других предприятий, – Сидни переехал в Техас, а мир стал темнеть неделя за неделей; когда уход в бункер показался мудрым шагом, кроткий Рэйнер решил, что эти слова, как и для Сидни, будут поддерживать в нём дух и давать мужество – пусть он и не еврей. Татуировщику иврит показался слишком сложным для иглы, зато он согласился набить слова в латинизированной записи – yeled shel HaShem. Для Рэйнера это утверждение – многое: память о друге, который теперь далеко; выражение надежды; заявление, что и он тоже не чья-то собственность; напоминание быть смелым даже перед лицом ужаса. Хотя в сущности оно означает одно: дитя Божье.

В свете недавних видений Америки, оказавшейся в железной хватке тоталитарных массовых убийц, история Рэйнера трогает Безымянного сильнее, чем тронула бы год назад. Прежде чем задать главный вопрос, он минуту сидит молча, закрыв глаза. Затем смотрит на большого человека.

– Им нужен кто-то рядом. Иви не помешал бы отец – человек, достаточно мудрый, чтобы она могла уважать его. Астерии не помешал бы дедушка. Семья – это клей, который скрепляет мир, даже если это не семья одной крови. Как думаете, вы сможете о них заботиться?

– Я уже забочусь. У девочки есть такой дух… напоминает мне Перл, мою жену. А у матери он есть, только она не знает, что он у неё есть.

– Это будет означать: больше не прятаться ни от чего. Это будет означать: быть рядом с ними, что бы ни оказалось впереди.

Рэйнер наклоняет голову, глядя на Безымянного: один глаз в лунном свете, другой – в тени.

– Вы тоже чувствуете, что это надвигается.

– Так что скажете, мистер Радж?

– Отцом я никогда не был, значит, и дедушкой тоже. Думаю, мог бы стать… наполовину неплохим – так сказать, почётным. Как вы считаете?

– Астерия и Иви дадут вам мужество ничуть не меньше, чем эти слова на руке.

Полминуты обдумав, Рэйнер говорит:

– Только я всё равно хочу свою коллекцию юмористических романов. Иногда мне кажется, что именно смех не даёт тьме обрушиться на нас ещё быстрее. Зло чахнет от насмешки, как думаете?

– Это одно из наших орудий, – соглашается Безымянный.

Ему звонят на смартфон, и он ведёт зашифрованный разговор с человеком, обозначенным лишь как «друг Туза», который сообщает, что группа зачистки уже в пути и будет здесь через пять минут.

В первом сообщении Тузу Бубен Безымянный упомянул, что спас троих. Теперь он объясняет, кто они такие и что потребуется, чтобы правильно их устроить.

На пустынной улице появляются два ничем не примечательных грузовика. Замок на откатных воротах быстро перекусывают, и группа зачистки без фар пересекает парковку и подъезжает к универмагу.

Из шести мужчин Безымянный раньше работал с двумя. Один на той прошлой операции назывался Салазаром и обеспечил появление голодной пумы, когда она была нужнее всего. Второй проходил под именем Девлин, и в его присутствии Безымянный видел то, что выглядело как полтергейст. Если это одинокая жизнь, то она же и яркая. Как и он, эти люди никогда не действуют под одними и теми же именами. Вскоре они работают в охранном бункере, а он ждёт на скамье вместе с Рэйнером, Иви и Астерией.

Не проходит и получаса, как подъезжает чёрный лимузин Cadillac; Астерия смотрит на него так, будто это чудо из другого мира – как любой фантастический транспорт из фильма «Звёздные войны».

– Кто вы на самом деле? – спрашивает она Безымянного. – Чёрта с два вы Эдвард Рочестер – ровно так же, как вы не Джейн Эйр.

Он не может удержать улыбку.

– Я не понял отсылку.

– Ну да, конечно, – говорит она. – Вы, наверное, Брюс Уэйн. Буду искать в небе ваш Бэт-сигнал.

Иви обнимает его. Астерия целует в щёку. Рэйнер пожимает ему руку. Он остаётся один, пока они садятся в лимузин.

Когда Cadillac отъезжает, девочка машет ему из-за стекла, и он слышит, как сам произносит:

– Элис.

Он уже произносил это имя – просыпаясь от снов, которых не мог вспомнить. Он жаждет вспомнить, кем она была в его жизни до амнезии, но подозревает: если он узнает, это его разрушит.

Через час, возвращаясь по обычным улицам в курортный отель в Скоттсдейле, он проезжает мимо горящей церкви: люди, крича, выбегают из распахнутых дверей, некоторые – с горящей одеждой и волосами. Он прижимается к обочине и останавливается, наблюдая, как мужчины в чёрной форме косят бегущих из автоматов. Убийцы приехали на чёрных фургонах с боковыми панелями; на бортах у них изображены красные руки трискелионов – толстые от мышц, сжатые в кулаки.

Когда видение рассеивается, Безымянный ещё некоторое время сидит, глядя на церковь в тихой ночи: фасад – обещание мира, две башни-близнецы сияют в свете торжественной луны.

Штопор

1

Комнаты полны аромата красных роз – шесть композиций, четыре из них нелепо огромные, – словно кто-то умер или вот-вот умрёт.

Утром 19 декабря Безымянный живёт в четырёхзвёздочном курортном отеле в Скоттсдейле, штат Аризона, зарегистрировавшись под именем Эдвард Рочестер и делая вид, будто пытается прийти в себя после миссии в сельском Канзасе, которая несколькими днями ранее неожиданно пошла не так и едва не закончилась катастрофой. Лёг он спать в пять утра и проспал шесть часов; теперь он одевается, чтобы выйти и позавтракать ближе к обеду. Он включает телевизор, потому что тишина в номере обладает каким-то похоронным оттенком, словно он уже на пороге собственной могилы – если не в ней. Он переключает на новости, хотя такие программы превратились в унылый театр с тягомотными, бесконечно повторяющимися сюжетами, на которые у него почти нет терпения. Главная тема выпуска – очередной теракт, который отзывается в нём; и, возможно, настоящая причина, по которой он вообще включил телевизор, в том, что он этого ждал, предчувствовал.

Передовые технологии одарили его несколькими дарами – в том числе обострённой интуицией и мгновениями ясновидения, которые могут подготовить к ещё не явным угрозам, но при этом раздражают своей фрагментарностью.

И вот новости: террористы взорвали большой мост в Массачусетсе, и десятки машин на пролёте вместе с обломками рухнули в ущелье и бурную реку. В этот ранний миг ужаса точное число погибших невозможно назвать, но, по оценкам, их не меньше двухсот: среди транспорта на мосту в момент, когда он внезапно обрушился, были три школьных автобуса, в которых ехало много детей. Поисково-спасательные группы спускаются в ущелье, но раздувшаяся от дождей река, скорее всего, утопит каждого, кто пережил долгое падение.

Торжественным тоном, говоря о трагедии и утрате, но с тем, что кажется леденящим отсутствием искреннего чувства, ведущие новостей напоминают о похожем нападении, случившемся почти пять с половиной лет назад в Калифорнии, а также о восьми других инцидентах, не связанных с мостами, но, похоже, совершённых той же группой. Исполнители этой новой расправы не взяли на себя ответственность и не выпустили манифест – как не сделали этого и те, кто совершил предыдущие девять подобных злодеяний. Ни пресловутое ФБР, ни другие федеральные ведомства не продвинулись в установлении виновных; а если у них и есть зацепки, они о них не говорят.

Эта новость эмоционально электризует его до степени, которую он не вполне понимает, но умственно словно оглушает, и Безымянный обнаруживает, что уже сидит в кресле. На него наваливается тяжесть, его подавляет масштаб зла в его времени; он думает, не превращаются ли его попытки призвать убийц к ответу всего лишь в бег на месте – в нынешней культуре смерти, где бешеная идеология служит готовым оправданием самой худшей жестокости.

Потом на него накатывает то, что кажется мгновением ясновидения. Гостиничная спальня растворяется вокруг него, и он оказывается на заднем сиденье лимузина, под стеной дождя; длинная машина тормозит так резко, что её заносит хвостом и она, скользя, останавливается. Теперь в окно по правому борту он видит то, во что они бы влетели, если бы водитель не среагировал так быстро: бетонную опору моста – высокую, арочную, – которую выворачивает, словно она сделана из картона; она трескается, рушится; а ещё – рой машин, которые скользят по залитому дождём полотну, сталкиваются, переворачиваются, исчезают в бездне.

Он вскакивает из кресла, словно его выбросило. Видение прошло, но ему кажется, будто он стоит над пустотой, без опоры под ногами; будто падение вот-вот начнётся и он переломает кости о кровавую груду развалин внизу. Его трясёт безудержно; он дышит часто и поверхностно; воздух кажется слишком разреженным, чтобы поддерживать жизнь. Он смотрит на экран, пока репортаж не начинает вызывать тошноту по новой причине: это похоже на грубую эксплуатацию трагедии ради рейтингов.

Выключив новости, он обнаруживает, что запах роз кажется приторным. Он выходит на балкон, который примыкает к гостиной номера. Он стоит в солнечном свете и ждёт, когда тот растопит холод, сжавший его в своей хватке.

Видение было не взглядом в будущее, не ясновидением, а внезапно вернувшимся воспоминанием. Пять с половиной лет назад он был на калифорнийском мосту, который террористы уничтожили. Он едва не рухнул в ущелье вместе со многими другими.

Два с половиной года он не помнил ничего из прежней жизни. Технология, подарившая ему некоторые способности, была использована и для другого: в его сознании выстроили стену амнезии, запечатав каждую подробность прошлого. Теперь одно узкое воспоминание прорвалось наружу.

Его потрясает мысль, что сконструированная амнезия может крошиться, как опора моста. Он не сомневается: стереть прошлое он решил сам, и ему по душе эта странная дорога, которой он идёт, – странствующий паладин, пересекающий страну, чтобы разбираться с убийцами, которым система позволила уйти от последствий их зла. Он верит, что должен искупать что-то, совершённое в забытой жизни. Если он зашёл так далеко, что отдал все эти воспоминания на поглощение гравитации чёрной дыры, значит, ему было слишком трудно продолжать жить с ними. Интуитивно он знает: дамбу амнезии можно восстановить; дыры в ней уже затыкали раньше, и это сейчас немного его успокаивает.

Зачем он был на том мосту пять с половиной лет назад? Что он делал в лимузине? Кем он был? Эти и другие вопросы струятся через его сознание, но, с неизменным уважением к покою забвения, он позволяет им разбежаться кругами и исчезнуть, не гонясь за ними.

Мысль о том, чтобы поесть в ресторане, где все будут говорить о нападении в Массачусетсе, подталкивает его заказать еду в номер: кофейник чёрного кофе, омлет, бекон, тосты.

У тележки с обслуживанием в номер есть откидные створки – она превращается в стол, и её можно выкатить на балкон. Новости подействовали на него так, что вид яиц и бекона вызывает тошноту. Он плескает в кофе «Драмбуи» из мини-бара. Он ест только тосты и тщательно их пережёвывает, словно поправляется после желудочного недомогания.

На самом деле его мутит не только из-за мрачных утренних новостей. Недавние видения показали ему радикально изменённую Америку под жестоким тоталитарным правлением – с концлагерями, полями смерти и глубокими братскими могилами; и повсюду в том будущем – эмблема режима: трискелион, три мускулистые красные руки, соединённые у плеч и согнутые в локтях; кисти сжаты в кулаки, образуя колесо и символизируя непрерывную насильственную революцию. Не каждое видение показывает неизбежное будущее; в мире свободной воли судьба аморфна. Однако угнетение и бойня, которые он предвидел, кажутся почти неотвратимыми.

Когда «Драмбуи» заканчивается, он открывает бутылочку «Бейлиса» на четыре унции и добавляет немного в кофе. Он предупреждает себя, чтобы не выпить слишком много. В два часа к нему придёт посетитель, и ему нужно быть собранным.

2

Мужчине под семьдесят, он подтянут и в отличной форме; коротко остриженные белые волосы, голубые глаза. Манера держаться, безупречный крой и отглаженность одежды, прямой, неотступный взгляд – всё это наводит на мысль о бывшем военном. Он говорит, что его зовут Ховард, и, может быть, так оно и есть, хотя фамилию он не называет.

– Мне кажется, мы уже встречались, хотя я не знаю где, – говорит Безымянный.

– Да, сэр. Встречались, – подтверждает Ховард, но никаких подробностей не сообщает.

Безымянный указывает на две большие цветочные композиции в гостиной.

– Они повсюду. На карточке у каждой написано: «Т. Бубен». Вы можете это объяснить?

– Со временем, – заверяет его Ховард.

Когда тележку рум-сервиса уже укатили, они совещаются на террасе; полуденное солнце рисует на стене их сидящие тени.

– Как мы и обсуждали по телефону пару дней назад, я боюсь, что с Тузом что-то не так, – говорит Безымянный.

Туз Бубен – загадочная фигура (мужчина это или женщина, а может, если уж на то пошло, существо из другого мира – кто знает), которая выбирает цели и планирует операции, а Безымянный и другие участники команды стараются довести их до успешного завершения. До недавнего времени Туз был блестящим стратегом и тактиком.

– История в Канзасе, – говорит Безымянный, – должна была быть лёгким делом. Туз сказал, что это рождественский подарок для меня. Но на той ферме происходило что-то ещё, о чём Туз не знал, и из-за этого меня едва не убили.

– На самом деле, – говорит Ховард, – в отчаянной ситуации вы проявили себя исключительно достойно. Если бы из ада можно было подать рапорт, те люди, что в тот день отправились туда, сказали бы, что вам и правда почти ничего не угрожало.

– Чёрт возьми, когда всё это началось, оно точно не так ощущалось.

– Полагаю. Но то, чем они там занимались под прикрытием подсолнухов и той мерзкой щенячьей фабрики… скажем так: правда была зарыта глубоко, и очень многим влиятельным людям было важно, чтобы так и оставалось.

– Туз прислал мне запись. Её начитывала какая-то женщина…

– Бет. Вы и с ней встречались.

– В обстоятельствах, которые мне позволили забыть.

– Именно.

– В общем, в записи рассказывалось о собаке, которая была у меня в детстве, о первой моей собаке – взятой из приюта.

– Я знаю об этой записи. Я её одобрил. Мы все одобрили.

– Но такое может расколоть мою амнезию, запустить цепную реакцию воспоминаний – и это может случиться в самый неподходящий момент.

– Сынок, Туз знает, что в этой жизни вы мучительно одиноки, что вас гложет вина, что вас разъедают сомнения в себе. Мы все за вас тревожимся. Вы пытаетесь искупить то, что было делом судьбы и что вы не могли изменить. Туз хотел, чтобы вы узнали о своей первой собаке, – чтобы, возможно, поняли: то, что нужно, было в вас ещё мальчишкой.

– Если это было во мне мальчишкой, значит, где-то по дороге я это растерял, иначе я бы не захотел так вот оставить прошлое позади. И ещё одна тревожная вещь – помимо всех этих роз, которые ждали меня в Уичито и снова здесь, – Туз поднял вопрос: не пора ли нам прекращать.

– Туз не единственный, кто об этом думает.

У Безымянного нет другой жизни, кроме этой, и даже увязнув в сомнениях, он ревниво держится за неё.

– Это важная работа. Обычных людей, нормальных людей, которые просто хотят жить и никому не мешать, давят нарциссы – те, у кого слишком много власти, или те, кто болен идеологией, кто считает себя лучше других, выше закона. И черт побери, закон тоже смотрит на них так, будто они выше него.

– Я с вами не спорю.

– Я не линчеватель. Я не вершитель суровой справедливости. Справедливость – слишком пластичное слово: оно может означать что угодно, если кому-то так удобно. Здесь речь о правде – а правда всегда только одна, такая, какая она есть. Здесь речь о том, чтобы заставить этих людей столкнуться с правдой о содеянном – с правдой и с последствиями.

– Поверьте, сынок, я на вашей стороне. Я формулировку миссии наизусть знаю.

Безымянному хочется ещё кофе – с добавкой.

– Ну так вот: я не готов останавливаться. И если когда-нибудь буду готов, я узнаю об этом раньше всех.

Долгое мгновение Ховард смотрит поверх балконных перил – туда, где внизу тянется длинный голубой прямоугольник рябящей воды (в бассейне сейчас никто не купается), где статные пальмы отбрасывают тени на настил у воды и на газон. Наконец он говорит:

– Вы сегодня утром новости видели?

Оседая в кресле, словно телевизионный репортаж выкачал из него воздух, Безымянный говорит:

– Массачусетс. Мир сошёл с ума. Это правда те же люди, что и в остальных девяти случаях? Те же, что взорвали мост в Калифорнии пять с половиной лет назад?

– Мы уверены, что да. – Ховард смотрит на Безымянного так, словно его взгляд – игла для биопсии. – Почему? Тот первый мост что-то для вас значит?

Безымянный и сам слышит, что звучит не как он. Голос пустой, безжизненный – как у тех ведущих и репортёров, которых он больше не мог слушать, словно он боится говорить об этом иначе.

– Раньше у меня всплыло воспоминание – такое же яркое, как одно из моих видений. Я был в лимузине, который едва не рухнул вместе с мостом. Я действительно был там в тот день, да?

Молчание Ховарда – сдержанное подтверждение.

– Я не знаю, почему я там был, и, может быть, не хочу знать. Амнезия трескается. Её придётся восстанавливать.

Ховард снова смотрит поверх перил – на бассейн, посеребрённый солнцем, на пальмы, чьи перистые тени ложатся на землю так, словно шесть дней не до Рождества, а до Пасхи.

– После двух с половиной лет вот этого всего вам наконец нужно знать, кто такой Туз. Кто такой вы. Вам нужно понять ситуацию – а она изменилась. На следующей неделе вам нужно встретиться с Тузом и проговорить ваши варианты.

– Я выбираю продолжать то, чем занимаюсь. Это придаёт мне смысл. У меня больше ничего нет.

– Возможно, вы и продолжите. Но сперва вы поговорите с Тузом.

– Это приказ? Вы выше меня по званию?

– Во многих смыслах, о которых вы и не подозреваете, – говорит Ховард.

Острый голубой взгляд подчёркивает эти слова так, словно ставит восклицательный знак, и Безымянный отступает – с внезапным, глубоким уважением, будто у него с этим человеком есть история, выжженная на сердце, пусть даже стёртая из памяти.

– На следующей неделе – встреча с Тузом, – говорит Ховард. – Но сперва – главное.

– И что же главное?

– Ещё одно задание.

– Не «ещё одно». Не последнее. Просто следующее.

Ховард не даёт втянуть себя в спор.

– Те ясновидческие видения, о которых вы рассказывали нам в последние недели, – эта драгоценная страна в хватке кровавых фанатиков, – мы восприняли всерьёз. У нас есть основания полагать, что эти теракты были ранней работой людей трискелиона. Мы думаем, скоро они станут куда более дерзкими.

– Кто они? Кто стоит за трискелионом?

– Мы не знаем наверняка, кто наверху. Но мы выяснили, где чёрно-бело-красный символ впервые появился больше года назад – как декоративный мотив в определённых социальных кругах.

– В каких кругах? Кто?

– Туз объяснит. Сейчас собирают задание. Мы использовали программу распознавания символов – по принципу распознавания лиц – и прогнали через неё толпы на тысячах часов видео с мероприятий, на которых, как мы полагали, бывали эти люди. Большие частные вечеринки, экономические конференции и тому подобное; мероприятия, которые они считали надёжно защищёнными, где ожидали, что на видео не попадут. Но сейчас везде видео, и если оно где-то архивировано, мы до него доберёмся. Мы нашли многих – на них трискелион был либо украшением, либо элементом одежды.

Сдвигаясь вперёд на стуле, одновременно взвинченный и до глубины вымотанный, Безымянный говорит:

– Ховард, то, что я видел, выходит далеко за пределы того, что может сдержать наша маленькая операция. Концлагеря. Сотни мужчин, женщин и детей, которых косят из пулемётов и бросают в братскую могилу. Бесчисленные тела, плывущие по одному участку реки Арканзас. Нам нужно подключать серьёзные официальные структуры.

Взгляд Ховарда несёт в себе тихий ужас.

– С этим надо быть осторожнее, сынок. У нас есть список обычных гражданских, которые, похоже, отдали себя этому. Но среди тех, кого мы нашли на видео с трискелионом, есть и очень богатые люди. Два сенатора. Конгрессмен. Четыре губернатора. Директор ФБР.