Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Пока величественные финиковые пальмы медленно прочёсывают кладбищенскую траву тенями своих листьев, а бабочки резвятся в тёплом и ласковом ветерке, Генри признаёт: он испытывает к Лоре Ли небольшую благодарность. Если бы она не была частью его жизни шесть лет – позоря его перед школьными приятелями, портя столь многие прекрасные мгновения своей несчастной внешностью, – он, возможно, никогда бы не открыл своё жизненное предназначение, которое приносит ему столь огромное удовлетворение. Он воображает, что если бы существовала загробная жизнь – а её не существует, – то сейчас она была бы благодарна за то, что её печальное, неуклюжее существование оборвалось рано; и что она, в свою очередь, гордилась бы братом за то, что он избавляет других от страданий и от унижения, неизбежно сопровождающего их ущербность.

Вторая причина, по которой он приехал в Ла-Хойю по пути в Нью-Мексико, – увидеть доктора Джулиуса Фелдхаммера, хирурга, который оперировал Лору Ли в тот день, когда она умерла. После долгих лет размышлений Генри пришёл к выводу, что Фелдхаммер тоже человек с миссией, что они с ним – братья по служению делу, делающему мир прекраснее и облегчающему страдания тех, кого искалечила Природа. Генри надеется подтвердить это подозрение, а затем поблагодарить хирурга за то, что он избавил Лору Ли от её мучений и тем самым подарил её брату куда лучшую жизнь, чем та, какая была бы у него иначе.

3

Доктор Джулиус Фелдхаммер, шестьдесят два года, на пенсии, живёт на холме, в ладном доме из камня и штукатурки, под сланцевой крышей и с множеством больших окон, затенённых изящными калифорнийскими перечными деревьями. Его жена, Фрида, стройна; густые белоснежные волосы, глаза цвета бренди и улыбка, которая очаровала бы кобру. Она предлагает кофе – Безымянный соглашается, – и, пока он держит кружку обеими руками, проводит его в кабинет мужа.

– Он сзади, с внуками, доктор Клостерман. Садитесь, а я сейчас загоню его сюда.

Накануне позвонив заранее, Безымянный выдаёт себя за следователя из государственного совета, который выдаёт врачам лицензии и имеет право их отзывать. Если Фелдхаммер зашёл в интернет, чтобы проверить подлинность гостя, он обнаружил, что Чарльз Дэвид Клостерман и впрямь числится следователем этого ведомства; на официальной фотографии – Безымянный. Но если Фелдхаммер заглянет на тот сайт через несколько часов, он уже не найдёт в этой бюрократии никакого Клостермана.

Таинственная организация, которая планирует миссии для Безымянного, умело обеспечивает его фальшивыми личностями, неизменно выдерживающими строгие проверки, транспортом – от «Хонд» до частных самолётов, – оружием по мере надобности и большими суммами наличных. Её технический персонал также обладает способностью тайно проникать в любую компьютерную систему, искать без ограничений и манипулировать данными как в государственных, так и в частных системах.

Джулиус Фелдхаммер входит, растрёпанный после партии в бадминтон с внуками. Он высок, атлетичен. Руки большие, но изящные; пальцы столь длинные и гибкие, что его хирургическая карьера, возможно, была не столько выбором, сколько судьбой.

Когда Безымянный начинает подниматься из кресла, Фелдхаммер говорит:

– Нет, пожалуйста, не вставайте. Я сейчас рухну.

Он устраивается во втором кресле, лицом к гостю через круглый кофейный столик.

– Для этих ребят каждая партия – тотальная война. Я выжат досуха.

Но выглядит он не выжатым. Он выглядит взбодрённым. Даже не вспотел.

– Простите за вторжение, – говорит Безымянный. – Я не отниму у вас много времени.

– Если вы всерьёз намерены расследовать дело Генри Сайфанкла, времени у вас будет столько, сколько понадобится. Вы всерьёз, доктор Клостерман?

– Да. Мне нужна не только его медицинская лицензия. Мне нужна справедливость – для пациентов и их семей, которые ему доверяли.

Взгляд Фелдхаммера пронизывает, как радиация. Помолчав, он спрашивает:

– А как вы понимаете слово «справедливость»?

Безымянный выдерживает его пристальный взгляд.

– Для многих определение меняется под времена и культуру момента. Моё определение не меняется. Это не про судей, которые могут быть пристрастны. Не про суды и законы, которые можно коррумпировать. Для меня справедливость – не больше и не меньше, чем истина. Справедливость требует, чтобы правда о действиях доктора Сайфанкла была раскрыта – и чтобы он понёс последствия этой правды.

Фелдхаммер наклоняется вперёд в кресле, сцепив руки на коленях.

– Какое поразительно старомодное понимание – в наш развращённый век. Но простите, что сомневаюсь в вашей искренности. Утилитарную этику преподают в лучших медицинских школах, заражая ею столь многих. Для них каждый из нас – всего лишь шестерёнка в огромной машине общества, государства, и ценность имеет главным образом потому, что способен производить. Они хотят давать пожилым меньше медицинской помощи, чем продуктивным молодым. Многие ратуют за то, чтобы не давать антибиотики детям-инвалидам. Говорят: «Просто дайте обезболивающее и пусть умирают от инфекций». Говорят: «У таких несчастных неприемлемое качество жизни».

Безымянный ставит кружку.

– Никто из нас не вправе говорить другим, что их жизнь не стоит того, чтобы жить.

На коленях Фелдхаммера руки сжались в кулаки.

– Они говорят, что люди с инвалидностью – обуза даже для тех, кто их любит, непосильное финансовое бремя для страны и для окружающей среды.

– Рано или поздно, – говорит Безымянный, – они начнут сажать их в поезда и отправлять в лагеря, чтобы там их было удобнее… удостаивать милости.

Похоже, эти слова убеждают Фелдхаммера, что перед ним – ещё один такой же, как он сам. Но, откинувшись в кресле, он всё ещё не избавляется от сомнений.

– Шесть лет прошло с тех пор, как я сообщил на Сайфанкла, и всё, что я получил, – отписки да хождение по кругу. У него репутация бескорыстного служения.

Через мгновение ироничная улыбка врача сменяется стиснутым выражением раздражения.

– Повсюду цивилизация, похоже, сползает в варварство.

– В вашей жалобе вы пишете, что он приехал к вам через двадцать один год после смерти сестры.

– Этот мерзавец хотел меня поблагодарить.

– За то, что вы убили её?

– Он был тоньше. Но с самого начала было ясно: он считает, будто я разделяю его так называемую философию – утилитаризм.

– Согласно вскрытию, его сестра, Лора Ли, умерла от аневризмы сосудов головного мозга.

– Сайфанкл этого не знал. Родители ему не сказали – возможно, хотели уберечь от мрачных подробностей. Я делал девочке экстренную операцию на брюшной полости. У неё случилась крупная аневризма мозга, но поскольку она была под общей анестезией, реакция на боль и смятение, сопутствующие этому событию, оказалась замаскирована. Мы не поняли, что происходит, пока не упало давление и не началась внезапная аритмия. К тому времени было уже поздно. Массивное кровоизлияние в мозг.

Он бледнеет от воспоминания.

– Лора Ли была самым милым ребёнком, доктор Клостерман. Такой милой, нежной, невинной. Чтобы меня заподозрили в убийстве – и ещё за это поблагодарили… я наполовину хотел убить её больного, чёртова братца.

4

Путь Генри: обретённая любовь – любовь утраченная.

Будучи единственным врачом в индейской резервации, охватывающей сотни квадратных миль и несколько небольших общин, доктор Генри Сайфанкл находит немало возможностей сделать этот мир прекраснее. Служа среди этих стойких людей, которые предпочитают сохранять свой древний уклад, отгородившись от общества большинства, он не встречает никого с синдромом Дауна и лишь немногих – с иными инвалидностями. Однако, расширив свою миссию и на людей здоровых и цельных, но наделённых глубоко несчастливыми лицами, он может заниматься и другим видом облагораживания, вычищая несомненно уродливое из генофонда племени. Он знает множество способов лечить вирусную пневмонию так, чтобы превратить её в куда более смертоносную бактериальную, и столь же просто – вызвать сепсис, зашивая серьёзную рану.

Хотя работа с коренными американцами приносит ему удовлетворение, жизненно важная помощь, которую он оказывает Довтауну – девяти сотням душ в пыльной деревушке сразу за границей резервации, – оказывается гораздо более значимой. В этом унылом месте уродства в избытке, но есть и красота такой силы, с какой Генри прежде не сталкивался.

Её зовут Саффрон Уэзерби. Ей двадцать, когда Генри встречает её, а ему тридцать два – середина второго года в Нью-Мексико. Саффрон – золотая богиня, совершенная лицом и телом. Мать умерла, когда Саффрон было семь. Она живёт с отцом, Амосом, на окраине Довтауна, в доме в стиле адобе, который выглядит так, будто ему сотни лет, но при этом оснащён всеми современными удобствами. Амос – очаровательный чудак, писатель, чьи сюрреалистические романы добились некоторого успеха. Впервые Генри приходит к ним, чтобы лечить Амоса от подагры. Говорят, дочь писателя, обожающая отца, – самая красивая женщина южной половины штата. Но если где-нибудь существует кто-то ещё более прелестный, чем Саффрон, хоть где-нибудь, Генри побоялся бы смотреть на неё: вдруг её яркая красота ослепит его и навсегда лишит дара речи. И рядом с Саффрон ему и так трудно подбирать слова; порой зрение у него мутнеет и меркнет, словно слишком много крови удерживается в его распухшем от страсти сердце и мужской гордости, и до мозга кровообращения уже не хватает.

Хотя Саффрон благосклонно принимает ухаживания Генри, её отец сперва не вполне одобряет их. Сопротивление Амоса тает после того, как он едва не умирает от раневого ботулизма, который Генри тайно вызывает, а затем с блеском излечивает. Некоторое время число смертей в Довтауне и по всей огромной резервации снижается: Генри отвлечён от своего жизненного дела этой необыкновенной женщиной. Её светлые волосы – такого оттенка, такого блеска и такой шелковистости, каких он не видел ни на одной человеческой голове и вообще нигде в животном царстве. Её глаза – синь пламени природного газа, пропущенного сквозь сапфиры, или, по крайней мере, это лучшее описание их единственного в своём роде цвета, какое он способен подобрать. Её безупречная кожа – без единой веснушки, родинки или изъяна. Её грудь, когда она впервые показывает её ему, так совершенна, что он почти теряет сознание; к счастью, падает лицом прямо в неё и мгновенно оживает от прикосновения. Часто во время их занятий любовью он отвлекается то на дивную пуговку пупка, то на захватывающую форму того или иного великолепного колена Саффрон – вылепленный надколенник, упругая медиальная широкая мышца, ещё более упругая латеральная широкая, жутковато гладкое сочленение суставного хряща, – или же зацикливается на изяществе её лодыжек и (о!) её пальцев ног, так что Саффрон приходится с любовью возвращать его внимание к коитусу, ради которого они и разделись.

Доброта этой драгоценной женщины, её солнечный нрав, бескорыстие, скромность и ум сделали бы её желанной партией для любого мужчины, даже если бы она не была так прекрасна, – хотя Генри не проявил бы ни малейшего интереса к той версии Саффрон. Эта же завладевает им целиком, и он предлагает ей выйти за него, пусть даже ему придётся навсегда скрывать от неё истинный смысл своей врачебной работы. Внезапная гибель родителей Генри в авиакатастрофе раздражающе откладывает дату их свадьбы. Зато он наследует колоссальное состояние, доходы от которого позволят ему в предстоящие годы расширить свои усилия по улучшению человеческого генома.

К их свадебному дню он тратит целое состояние, чтобы украсить главную улицу Довтауна так, словно на дворе Рождество в октябре, ведь Рождество – любимый праздник его невесты. Самое большое здание в этой деревушке – окружной грейндж-холл. Команда организаторов, прилетевшая из Лас-Вегаса чартерным реактивным самолётом, превращает это скромное строение в сказку, среди прочего – с тысячами роз и других свежих цветов, доставленных за ночь из Калифорнии в двух восемнадцатиколёсных рефрижераторных фурах. Саффрон – самый любимый житель Довтауна, да и у Амоса есть почитатели, так что на свадьбу и приём приглашено почти три сотни гостей – многие из них ужасающе невзрачны, а некоторые и вовсе отвратительны.

Поскольку Амос ни за что не согласится жить где-либо, кроме этой глуши, а Саффрон слишком любит отца, чтобы быть от него далеко, Генри покупает лучшее ранчо во всём округе. Он нанимает международную дизайнерскую фирму и лучшего подрядчика в штате, чтобы быстро превратить большой главный дом в столь превосходный образец юго-западного стиля, что редактор Architectural Digest почти непрерывно плачет от радости, пока ей показывают его.

– У вас самое утончённое чувство красоты, какое я когда-либо видела, – говорит она Генри, и хотя он не красуется, и не жеманится тоже.

Молодожёны счастливы в своей сияющей жизни. Саффрон Уэзерби-Сайфанкл – наездница; на лошади она выглядит великолепно, как валькирия, если бы у валькирий не было крыльев и они ездили верхом, а не летали. Она любит свою старую кобылу Джинджер, и Генри не возражает, что она держит эту клячу, хотя покупает ей кобылу несравненной линии и большей красоты. Новую лошадь они называют Вельвет. Однажды, объезжая холмы и долины огромного ранчо, Саффрон падает с Вельвет. Падение не калечит её, но Саффрон приземляется на гремучую змею, и та кусает её за руку. К счастью, до дома – всего четыре минуты верхом, любящий муж оказывается дома, и у него среди лекарств и медикаментов есть противозмеиная сыворотка. По несчастью, укус тяжёлый, яд силён, начинаются осложнения, и в конце концов мизинец на левой руке Саффрон приходится ампутировать.

Генри заботливо выхаживает жену после этой травмы и уверяет её, что потеря мизинца никак не скажется на качестве её жизни. Разумеется, после этого увечья он уже не одержим ею. Вид её совершенного лица и тела больше не зачаровывает его, как прежде. Когда страсть должна бы подхватывать и уносить его, он замечает, что мысли – а затем и взгляд – снова и снова соскальзывают к её четырёхпалой руке. Он подумывает попросить её надевать одну перчатку, когда они занимаются любовью. Но от этой хитрости не будет толку: даже если набить мизинчик перчатки так, чтобы он не болтался, он всё равно будет знать, что внутри – и чего там нет.

После того как выясняется, что у Саффрон была не диагностированная сердечная патология, и она тихо умирает во сне от обширного инфаркта, отец и муж рыдают в объятиях друг друга. В последующие дни, однако, кажется, они отдаляются, и жители Довтауна думают: должно быть, ни один не в силах вынести собственного горя и горя другого. По деревне судачат, что доктор Сайфанкл худеет и неделя за неделей бледнеет; говорят, дух его так низко пал, что и муравей под ним не проползёт, и опасаются, что в минуту уныния он может натворить бед. Когда Амос Уэзерби принимает смертельную дозу снотворного, а затем ложится в ванну и перерезает себе одно запястье, проведение вскрытия ложится на доктора Сайфанкла, который в этом округе также является коронером. Доктор настолько раздавлен этой мрачной обязанностью, что, закончив, подаёт уведомление племенному совету навахо и выставляет ранчо на продажу. Хотя он полюбил эту землю и её людей, Нью-Мексико изрезана слишком многими тёмными воспоминаниями, слишком многими невыносимыми трагедиями. Он говорит: если ему и удастся когда-нибудь найти хоть малую толику счастья, то только где-нибудь далеко отсюда.

Без боли Саффрон уснула в смерть, и уход Амоса был столь же мирным, потому что запястье он перерезал лишь после того, как снотворное усыпило его. Нежен ангел смерти, миссия его – милосердие.

5

Перед медицинской процедурой, проведённой в гостиничном номере доктора Сайфанкла, Безымянный побывал в Мексике в серый декабрьский день.

Ветер злой, пропахший древесным дымом; он щиплет ноздри и оставляет во рту кислый привкус.

Трущобы, где Генри Сайфанкл провёл три года, служа бедным, – между получением специализации по кардиологии и годичной работой в ведущей больнице Лос-Анджелеса, – это самое убогое место из всех, какие Безымянному доводилось видеть. Некоторые лачуги сколочены из найденных досок, утеплены тряпьём и газетами, которые прибиты к стенам листами степлерного пластика. Другие жилища – ненадёжные нагромождения бетонных блоков и гофрированного листового металла; палатки, залатанные в десятках мест; сильно проржавевшие грузовые контейнеры; каркасы древних автомобилей без шин. Некоторые жители, у которых, возможно, нет ничего, кроме спальника или гнезда из одеял, жмутся к открытым кострам в старых нефтяных бочках. Узкие проходы петляют так, словно их первоначально размечал пьяный планировщик. Если в этом районе и есть власть, то это не полиция, а молодые люди с татуировками бандитских знаков на шее и на руках.

Жизнь здесь хрупка и часто недолга. Но даже через шесть лет после того, как Сайфанкл покинул это место, некоторые жители хорошо его помнят. Они нередко реагируют эмоционально на фотографию, которую Безымянный им показывает. В тех жилищах, где на видном месте распятия или изображения Святого Сердца, некоторые улыбаются и называют Сайфанкла «святым Генри», но другие отшатываются от его изображения и кричат: «Diablo!» Один старик пытается вырвать фотографию, словно чтобы разорвать её в клочья, снова и снова выкрикивая: «Médico Muerte.» Доктор Смерть.

Этим людям есть что рассказать. Безымянный говорит по-испански и пришёл сюда слушать.

Спустя несколько дней, на обратном пути к границе США, Безымянный вспоминает несколько строк Т. С. Элиота: Время прошлое и время будущее, что могло быть и что было, указывают на один конец, который всегда присутствует. Он думает, читал ли Генри Сайфанкл Элиота – и бывает ли Генри хоть когда-нибудь страшно, как и должно бы быть.

6

После того как Генри Сайфанкл воплотил свою миссию милосердия и облагораживания и в отечественных, и в зарубежных условиях – и в большой городской больнице, и в скромном кабинете на земле коренных американцев, – он решил направить значительную часть наследства на создание трёх бесплатных клиник в сельских районах Америки, где медицинская помощь особенно недоступна. Врачи и медсёстры, работающие в этих благотворительных учреждениях, получают щедрое жалованье и пользуются отличными социальными льготами. Их отобрали за профессиональные навыки, но также и за приверженность утилитаристской биоэтике, хотя они и не подозревают, что именно их медицинская философия была главным критерием отбора, – и уж тем более не догадываются, что Генри куда более страстный утилитарист, чем они, и чем они вообще способны вообразить. Генри по очереди работает во всех трёх клиниках – якобы чтобы следить за соблюдением стандартов, – но на деле затем, чтобы лично распространять своё агрессивное милосердие достаточно широко: тогда никакая местная власть, сочувствующая инвалидам или некрасивым, с меньшей вероятностью заподозрит его. Он вкалывает по пятьдесят—шестьдесят часов в неделю два месяца подряд в одной клинике, затем берёт неделю отпуска – и переезжает в следующую.

Большинству такой график показался бы изнурительным, а жизнь – одинокой, но Генри счастливее, чем когда-либо. Он всегда присматривается, не встретится ли ему новая Саффрон, но, побывав мужем женщины физического совершенства, на меньшее он согласиться не может. Он знает, что, возможно, никогда не найдёт другую такого уровня, – и его это устраивает. Романтика в его жизни всё же есть: порой, прекращая чью-то жизнь, он достигает столь яростного экстаза, что рядом всегда должна быть запасная смена белья. А если он просыпается в тёмную ночь души, воспоминания о тех, кого он освободил от мизери, столь живы, что и без женского прикосновения он тоже чувствует себя удовлетворённым.

Теперь, в 4:40 пополудни этой декабрьской среды, его «Галфстрим V» приземляется в Литл-Роке, где у частного терминала, прямо на перроне, его ждёт сияющий чёрный Cadillac Escalade, который держат здесь в ангаре для его периодических поездок. Через десять минут после посадки он уже на шоссе и идёт курсом к горам Уошито. В этой глухой, лесистой местности одна из его клиник принимает благодарных пациентов в радиусе сорока миль. Если повезёт, претендент на окончательное милосердие появится у него уже завтра.

Ему нужно успокаивающее удовольствие, которое приносит освобождение повреждённых людей от их бессмысленной жизни, потому что две ночи подряд его изматывает настойчивый сон: в нём безликая женщина бродит по зыбким теням, снова и снова шепча: Я скоро навещу тебя – спешившись, с погибелью Эдема.

Он уверен: пациент, которому требуется смерть, даст ему желанное облегчение. В первый же день своего предыдущего дежурства здесь он выехал на дом к молодой вдове, чей муж погиб, служа на Ближнем Востоке. Она страдала колитом на нервной почве и мучительным ячменём на одном глазу. Поскольку пациентка жила одна, Генри смог ввести ей в вену крупный пузырёк воздуха и наблюдать, как она умирает от эмболии. Вдобавок к двум её недугам она была, по его меркам, дурна собой, и Генри подумал о ней как о трифекте. Вывести эту печальную женщину из мира было не просто приятным – это было захватывающим, особенно потому, что, пока её тело остывало, он четыре часа подряд перерывал всё содержимое её дома, вникая в жалкие подробности её усечённой жизни, прежде чем позвонить шерифу и сообщить, что обнаружил пациентку мёртвой, когда приехал.

Сегодня вечером он не уйдёт далеко в горы. Как всегда, он остановится в «Едальне Фошёра», первоклассном ресторане, которым управляют члены семьи Фошёров, а оттуда проедет ещё две мили – до последнего трёхзвёздочного жилья между рестораном и клиникой, где у него забронирован двухкомнатный люкс в мотеле до середины февраля. Хотя он баснословно богат, он охотно отказывается от роскоши и живёт в обычных условиях в обмен на возможность действовать свободно в этой малонаселённой местности, где правоохранительные органы перегружены и настолько не привыкли к убийствам из милосердия, что остаются к ним фактически слепы. Кроме того, в кризисной ситуации шериф Ламонт Дюбуа вряд ли оскорбится, если ему предложат чемодан наличных в обмен на то, чтобы сосредоточить расследование где угодно, только не на Клинике сострадательной помощи и её высокочтимом основателе.

Волнистая дорога вьётся по холмам, ныряет в лощины, где туман скользит во тьме, как процессия духов, идущих навстречу своей судьбе. Горы, сточенные тысячелетиями непогоды, не образуют крутых скальных стен – лишь плавные скаты, словно бы сама местность была вдохновлена женским телом.

Генри ведёт «Эскалейд» по широкому виражу, и впереди справа вспыхивают огни ресторана: название, выведенное голубым курсивом; ленты красного и синего неона вдоль карнизов; тёплое золотое сияние в окнах. Самая горячая пора для «Едальни Фошёра» – туристический сезон, с апреля по октябрь, когда сюда тысячами идут пешие туристы, когда рыболовы съезжаются к здешним богатым рыбой водам, и когда, начиная с середины сентября, других манит зрелище осенних красок. Теперь, в межсезонье, ресторан обычно набит местными только с пятницы по воскресенье. В эту среду Генри ожидал увидеть на парковке, пожалуй, с десяток машин, но там нет ни одной; возможно, идёт важный матч – или что-то ещё, что удерживает людей дома перед телевизорами.

Одило Фошёр и его жена, Кларетт, ждут Генри; когда он в Арканзасе, он ужинает здесь как минимум пять вечеров в неделю, а летом, когда свет долго лежит на земле, нередко проходит пешком две мили через лес от своего мотеля. Его привычный угловой столик будет для него зарезервирован. Они припасут маленькие бутылочки его любимых красного и белого вина. Каждый вечер его обслуживает одна и та же официантка – Алоизия Фошёр, племянница хозяев, девушка чуть за двадцать. Она красива, настолько, что Генри мог бы с ней переспать, если бы слегка прищурился, – и если бы она никогда не говорила. К несчастью, тягучая манера речи и местная грамматика, звучащие в её голосе, уродливы.

7

Range Rover стоит на грунтовой служебной лесной дороге, скрытый от движения на шоссе. В машине Безымянный один, но он находится во главе цепочки из ещё восьми автомобилей, которыми управляют агенты Туза; в них – двадцать два пассажира, каждому из которых заплатили по тридцать тысяч долларов за службу и молчание. Нескольким доводилось получать медицинскую помощь у сотрудников Клиники сострадательной помощи, но никто из них не был пациентом Генри Сайфанкла. Однако у всех двадцати двух есть любимый родственник или близкий друг, ставший получателем настойчивой милости доктора. Некоторые и прежде подозревали его; другие относились к нему с уважением; но теперь все убеждены в его виновности. Доказательства, которые представили бы агенты Туза, продажный шериф Ламонт Дюбуа – как и другие люди в окружных и штатных властных структурах – просто отверг бы. Но, как обычно, простые люди мудрее и лучше умеют распознавать правду о вещах, чем элиты, которые утверждают, будто служат им.

Декабрьская ночь приятно прохладна. Безымянный оставляет приоткрытым водительское окно, потому что лесной воздух свеж и сладок, пахнет соснами.

Из самой глубины леса доносятся кличи сов – такие одинокие, как любой звук, что ему доводилось слышать. Похоже, птицы требуют, чтобы он назвал себя и объяснился, но он не в силах этого сделать. Какая-то странная наука избавила его от всех воспоминаний о прежней, по-видимому тяжкой жизни, подарила чувство времени настолько точное, что ему не нужны ни наручные часы, ни будильник, а порой – и ясновидческие вспышки прошлого или будущего. Он понимает, что должен быть благодарен за позволение забыть, но хоть тяжесть памяти снята с него, бремя тайны почти так же тяжело.

Как человек без прошлого, он целиком определяет себя своей нынешней работой – и этого недостаточно. Он охотится не за справедливостью для людей вроде Генри Сайфанкла, потому что справедливость так меняется от эпохи к эпохе и от культуры к культуре и так часто основана на эмоциях, что никогда не может быть высшим мерилом жизни; он ищет истину – жёсткую истину – и надеется добиться, чтобы его цели столкнулись с её последствиями. Но он ничего не знает о правде о самом себе, и, не имея прошлого, на котором можно строить, всё меньше способен увидеть будущее, ради которого стоило бы стремиться. Они – кто бы они ни были – не позволяют ему помнить даже то, что ему снится, эти ночные фантазии, которые могли бы быть целительными; поэтому его неизвестное прошлое гноится в нём и не даёт покоя. В последнее время одиночество порой становится безысходным. Он чувствует: приближается переломный момент – или момент срыва – после которого ничто уже не сможет продолжаться так, как шло все эти месяцы.

Телефон сообщает о сообщении от Кларетт, совладелицы «Едальни Фошёра», где разыграется следующий акт. Добрый доктор только что въехал на тамошнюю парковку.

Поскольку ресторан менее чем в миле отсюда, он подождёт несколько минут, прежде чем завести двигатель и повести колонну к «Едальне Фошёра», чтобы Кларетт успела проводить Генри к его столику и подготовить сцену.

Совы умолкли, словно каким-то образом поняли ответ на свой вопрос и были им встревожены.

8

Привлекательная, но лишь бледное отражение своей ослепительной племянницы, Кларетт стоит у стойки хостес, когда в зловеще тихий ресторан входит Генри Сайфанкл. Она встречает его тёплой улыбкой и обнимает.

– Вот те крест, Док, время для вас вспять пошло. С каждым разом, как вы сюда наведываетесь, всё моложе выглядите.

– Я по-прежнему верен множеству своих дурных привычек, – уверяет он. – Всё заслуга хороших генов. А вы и сами, прямо сказать, хорошеете.

Здесь любят говорить что-нибудь вроде «прямо сказать», и хотя такие обороты раздражают Генри, он и сам пользуется ими, чтобы местным казалось: несмотря на образование и благородное воспитание, он свой.

– Что-то нынче тихо, – замечает он.

– Ой, оживёт, не сомневайтесь. У нас тут брони – скоро будем хвосты наизнанку выворачивать.

Она ведёт Генри к его любимому столику – в углу, подальше от кухни, вне самого оживлённого потока и подальше от окон, чтобы шум моторов и хлопающих дверей не тревожил его. Столик на двоих; он садится лицом к залу, чтобы наблюдать за каждым движением гибкой, щедро одарённой природой Алоизии и развлекаться, безмолвно потешаясь над деревенщиной в их простецкой одежде и первобытных причёсках.

– Вашу обычную закуску закажем? – спрашивает Кларетт. – Мартини на Grey Goose, еле слышный шепоток вермута, одинокая оливка?

– Прямо как домой вернулся! – говорит Генри. – Как там твоя худшая половина?

– Одило на кухне, под колпаком, гоняет парней, когда не щиплет девчонок за задницы. Небось потом заглянет – себе похвалу выпросить за стряпню. А пока что – пришлю вам ваш убойный мартини.

Еда будет безупречной, а обслуживание – идеальным, потому что ресторан относится к числу легальных предприятий, финансируемых отцом Одило, Отисом Фошёром, который давно возглавляет один из крупнейших преступных кланов Юга и требует от всех своих операций – и криминальных, и законных – высочайшего уровня. Метамфетамин, который, по слухам, варит старик, и блюда, которые готовит его сын, всегда превосходны и нигде больше в Арканзасе не имеют равных. Как самый мудрый из мафиозных боссов, Отис держит часть детей и внуков при себе – по тёмной стороне империи, – а других родственников побуждает быть порядочными гражданами и управлять безупречно чистыми бизнесами, которые может купить для них его грязное золото. Истина о семье Фошёров известна всем; ими восхищаются за власть и за рабочие места, которые они дают стольким жителям округа. Хотя в церковь Отис не ходит, он построил несколько храмов и щедр к духовенству. Фошёры – арканзасская легенда, и Генри чувствует с ними родство: он тоже ведёт двойную жизнь – лечит больных и при этом неуклонно прореживает человеческое стадо. По мнению Генри, те, кто покупает наркотики у Отиса, – слабые эмоционально и/или умственно, а это разновидность уродства. Многие из них зачахнут от своей привычки за несколько лет или раньше умрут от передоза; следовательно, Фошёры тоже служат делу утилитарной этики, делая мир красивее.

Генри принёс с собой тоненький томик стихов Т. С. Элиота не потому, что любит поэзию или ценит Элиота, а потому, что может делать вид, будто поглощён чтением, одновременно исподтишка наблюдая забавный плебс и представляя Алоизию голой. Кроме того, доктор, который читает стихи, сидя в очках-полулунах и в галстуке-бабочке, скорее будет казаться мягким человеком, а не тем, кого хоть кто-то заподозрит в убийствах из милосердия.