Безымянный: 2 сезон (ЛП)

Текст добавлен: 14 августа 2026, 14:30

Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

Жанр:

Триллеры

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)

Назад к карточке книги

Annotation

Серия рассказов Дина Кунца «Безымянный: 2 сезон» (2021) – продолжение цикла о загадочном Безымянном, который по-прежнему борется со злом, балансируя между жаждой справедливости и тёмными тайнами собственного прошлого.

Безымянный всё так же лишён цельных воспоминаний о себе, но фрагменты прошлого продолжают проступать в его сознании – и они оказываются куда мрачнее, чем он предполагал. Во втором сезоне герой сталкивается не просто с отдельными преступниками, а с масштабными угрозами: тоталитарными тенденциями в обществе, культами, торговцами оружием, извращёнными трактовками «милосердия» и системами, которые сознательно стирают человечность. Его миссия обретает новый масштаб: он не только карает злодеев, но и пытается помешать формированию общества, где насилие и контроль становятся нормой.

Каждый рассказ – самостоятельная история с напряжённым сюжетом, но вместе они ведут к раскрытию личности Безымянного и показывают, как его прошлое связано с теми угрозами, с которыми он сталкивается. В этой части цикла Дин Кунц сильнее смещает фокус на антиутопические мотивы: страх перед будущим, где власть и жестокость маскируются под порядок. При этом фирменный стиль автора сохраняется – психологическое напряжение, тревожная атмосфера, моральные дилеммы и резкие повороты.

В состав «2-го сезона» входят: "Заблудшая душа города", «Нежен ангел мести», «Калейдоскоп», «Свет весом, тьма невесома», «Штопор», «Взять на прицел».

Заблудшая душа города

Нежен ангел смерти

Калейдоскоп

Свет весом, тьма невесома

Штопор

Взять на прицел

Дин Кунц

БЕЗЫМЯННЫЙ: 2 сезон

Заблудшая душа города

Каждой ночи здесь недостаёт луны и звёзд. Рассвет всегда приходит без солнца. Ветер никогда не дует, дождь никогда не идёт. Здесь нет ни пения малиновки, ни деревьев, где птицы могли бы ночевать, ни неба, по которому они могли бы летать.

Эти комнаты без окон избавляют Спенсера Уутона от вида мира, который он презирает.

Он установил фильтры на потолочные световые панели, смягчив их люминесцентную резкость. Но иногда он предпочитает свечной свет. Сейчас мерцание двух десятков сияющих огоньков расписывает стены его кабинета светящимися фигурами и скользящими тенями, словно спорящие духи, вовлечённые в вечную битву добра и зла.

Разумеется, Спенсер знает, что ни добра, ни зла не существует – есть лишь то, что логично, и то, что нелогично. Имея степень бакалавра по изучению литературы неграмотных, магистерскую степень по творческой деконструкции и вторую магистерскую – по конструированию реальности, он остро сознаёт глубочайшее невежество масс и опасность, которую они представляют, упорно настаивая на том, что в жизни есть смысл.

Смысл – враг счастья.

Эти параноидальные, но при этом оптимистичные дураки, которые построили это место, набили одну комнату двадцатью тысячами фунтов свечей, спрятанных в металлических бочках, – на случай, когда общественная электросеть откажет и сотни пропановых баллонов для резервного генератора опустеют. Не по их вине апокалипсис так и не наступил.

Они были идиотами. По оценке Спенсера, большинство людей – идиоты. У него к ним одно лишь презрение.

Эта немытая масса считает презрение недостойным чувством, тогда как на самом деле презрение, даже больше, чем зависть, необходимо, если те, кто разделяет его философию, когда-нибудь построят лучший мир, в котором единственная справедливость – это ответная несправедливость, а истина всегда и только то, что говорят просвещённые лидеры.

Иногда, как сейчас, держа подсвечник, в котором тонкая свеча насажена на штырь, а тающий воск собирается в латунной чашечке, Спенсер бродит по помещениям этого убежища. При таком свете тайна наслаивает свои покровы на его своды и коридоры; возникает ощущение, будто здесь ждут своего часа семена будущего, будто, будучи хозяином этого царства, он станет великой исторической фигурой через сто лет.

В одной из самых больших комнат хранится сублимированная пища в запечатанных канистрах – достаточно, чтобы кормить пятьдесят человек десять лет. Срок хранения у неё сорок лет, а заменяют её каждые тридцать.

Идиоты, построившие это место, давно мертвы. Теперь его регулярно снабжает новый идиот.

Спенсеру Огги Уутону всего двадцать восемь, и он не застал того времени, когда мир должен был закончиться тем, что Соединённые Штаты и Советский Союз выгрузят друг в друга тысячи водородных бомб. Он бы хотел, чтобы так и случилось. Только катастрофа способна привести к радикальным переменам к лучшему.

К тому времени, когда он учился на втором курсе колледжа, Спенсер хотел стать президентом, чтобы получить контроль над ядерным арсеналом, который можно было бы обратить против тех миллионов его соотечественников из глубинки, что слишком глупы или слишком эгоистичны, чтобы стремиться к переменам, которые должны произойти. Однако чтобы стать президентом, требуется десятилетия заискивать перед тупыми, аморальными типами, которых следует ликвидировать, – слишком скучный карьерный путь. Он смирился с ролью неприметного агента перемен: разжигает маленькие пожары где только может, подпитывает хаос – уничтожит банк тут, продуктовую лавку в квартале там, а Starbucks – где угодно.

Как ни странно, его жилые помещения и место работы обеспечивают ему такую степень безопасности и покоя, которая благоприятствует выдумыванию изощрённых актов насилия. Его вклад в разрушение нынешней цивилизации в итоге может оказаться куда менее скромным, чем ему сейчас кажется.

Как бывает всегда во время его блужданий, дольше всего он задерживается в арсенале, обозревая оружие с тихим экстазом. The Beatles были реакционной группой, делавшей музыку, которую по большей части следует вычистить из культуры, но в одном они были правы, когда пели: «счастье – это тёплый пистолет».

Здесь и пистолеты, и дробовики, и винтовки, и глушители для пистолетов, и герметичные стальные ящики для боеприпасов, набитые экспансивными патронами и патронами с цельнометаллической оболочкой. Если бы всё это в один день оказалось в руках нескольких тысяч смелых людей с правильным чувством истории, городские улицы потекли бы кровью, и эта прогнившая цивилизация начала бы рушиться.

Вместо этого запасы арсенала рассматривают как складской товар бизнеса и продают оптом обычным преступникам, которые будут подтачивать основание общества и постепенно ослаблять его – до какого-нибудь будущего краха. Такова теория продажи тысяч единиц оружия в год уличным бандитам и прочим головорезам: пусть эти нигилисты подготовят дорогу, чтобы, когда настоящие революционеры сделают свой ход, систему можно было легко уничтожить.

Спенсер понимает такой подход, но заставить себя одобрить его не может. Ему нужен Sturm und Drang массового террора.

И всё же раз в неделю он поднимается к устью шахты, где забирает заказы на оружие и боеприпасы, оставленные посредником, которого он никогда не видел. Он упаковывает то, что требуется, и загружает в предоставленный транспорт: иногда это скорая помощь, иногда броневик вроде тех, что возят деньги в банки, или фургон, по виду принадлежащий энергокомпании, – всегда машина, которая не вызовет подозрений ни у местной полиции, ни у федеральных агентов.

Городские и штатовские власти давно считают, что высокая доля вооружённого насилия – вина торговцев чёрного рынка, которые гонят партии оружия из соседних штатов, хотя поймать их им никак не удаётся. Поймать их они не могут, потому что всё делается не так.

Хотя яд в систему капают понемногу, а не вводят ударными дозами, его утешает уверенность, что значительная часть этих стволов уходит и в другие крупные города. А поскольку это превосходные подделки – копии Glock, Smith & Wesson, Heckler & Koch, – изготовленные в самой что ни на есть чужой из чужих стран, отследить их невозможно.

Иногда поздно вечером, когда несколько бокалов хорошего вина смягчают его, ему хочется иметь альбом фотографий всех людей, убитых из оружия, которое он поставил. Ему было бы приятно перелистывать такую коллекцию. А раз альбома нет, у него под рукой нет ничего столь же возбуждающего – только порно-DVD, хотя и они свою работу делают.

Безымянный стоит у окна второго этажа, пьёт кофе и перебирает опасности предстоящего дня, среди которых и буря. Природа может быть столь же смертоносной, как и люди, которых она породила, но в жестокости ей с ними не сравниться, потому что она – зелёная машина без чувств. Иногда зима приходит в этот город уже в ноябре, хотя редко – с той яростью, какую обещает первая буря этого года. Рассвет приносит ветер, который выметает мусор с захламлённых улиц и вынуждает бездомных отступать в кварталы, где выгоревшие витрины, так и не отремонтированные после недавних беспорядков, дают укрытие от холода. Небо кажется твёрдым и белым, как плита льда, но снег ещё не пошёл.

Он приехал накануне вечером на Ford Explorer, зарегистрированном на международную НПО под названием Peace Forever, существующую лишь на бумаге. Обычно при нём нет никаких документов, но на этот раз у него есть водительские права на имя Рекадо де Вердад.

Это не его настоящее имя. Он не помнит своего настоящего имени: его личность погребена за стеной искусственно созданной амнезии. Воспоминания ограничиваются множеством заданий, которые он выполнял последние двадцать шесть месяцев. Он благодарен этому забвению, потому что подозревает – чувствует, знает, – что в туманном прошлом скрыты воспоминания, способные его уничтожить.

Безымянный не знает, кто даровал ему эту амнезию и какой технологией она была достигнута, хотя это, должно быть, те же люди, что назначают ему задания и снабжают всем необходимым для их выполнения.

Чаще всего он останавливается в гостинице, которую для него бронирует и заранее оплачивает его куратор, известный лишь как Туз Бубен. Кто такой Туз – что такое Туз – он не знает. Они никогда не говорили; общаются только текстовыми сообщениями на его нынешнем смартфоне, который он всегда уничтожает, когда задание выполнено.

Но на этот раз его цель – человек настолько могущественный и настолько контролирующий этот мегаполис, что Безымянный ведёт себя куда незаметнее обычного. Сейчас большинство гостиничных служб безопасности исподтишка фотографируют постояльцев при заселении и хранят эти снимки в архиве – ресурс, которым правящая городом клика вполне может воспользоваться после этой операции.

Он поселился в когда-то гордом доме рядной застройки в районе заброшенных зданий – квадрат три на три квартала, – который предстоит снести бульдозерами, чтобы освободить место под спортивную арену, построенную на деньги налогоплательщиков ради выгоды владельцев команды и политиков, которых они так щедро подкупают. Хотя в более чем двухстах соседних строениях никто не живёт, по соображениям ответственности необходимо поддерживать коммунальные услуги до тех пор, пока не будут выданы окончательные уведомления о признании зданий непригодными. Он живёт со всеми домашними удобствами в месте, которое впору назвать городом-призраком.

Эти кварталы отгорожены от всякого движения. Ему выдали пульт управления моторизованными воротами из сетки-рабицы, чтобы он мог свободно выезжать из этого убежища и возвращаться обратно. Explorer спрятан с глаз долой в одноместном гараже в глубине участка.

Когда он допивает кофе из кружки, ветер внезапно стихает, словно театральный занавес, раскрывающий сцену. Во внезапной тишине представление начинается; первые пушистые хлопья опускаются мягкими спиралями. Вначале и резкая перемена погоды, и революция могут казаться исполненными нежного намерения; однако всякая буря в конце концов – событие яростное.

Он ненавидит насилие, хотя умеет им пользоваться. В отличие от тех, с кем он приехал столкнуться, он не кровожадный революционер, наивно уверенный, что справедливость одна и та же во все времена и во всех местах. Сформированная и изуродованная культурой, политикой и другими силами, справедливость – слишком пластичное понятие, чтобы вдохновлять на праведные поступки. Вместо этого Безымянный посвящает себя поиску и защите истины, потому что истина всегда и только то, чем она является, – единственный надёжный свет в этом мире обмана, похожем на аттракцион с кривыми зеркалами.

Он хорошо выспался и готов к грядущим неприятностям. Будильник ему не нужен: он всегда засыпает в течение минуты после того, как кладёт голову на подушку, и всегда просыпается в то время, которое выбрал, прежде чем выключить прикроватную лампу. Как и амнезия, это – один из даров, полученных от неизвестных благодетелей.

Допив последние глотки кофе, он ставит пустую кружку на подоконник и готовится к дневной работе. Когда он прибыл, оружие уже ждало его в кладовой – в пустой жестяной коробке из-под масляного печенья: пятизарядный Smith & Wesson Chief’s Special под патрон .357 Magnum. Вместо печенья там лежали и четыре спидлоадера – ещё двадцать патронов.

По замыслу, эта операция не потребует ни автоматического оружия, ни большого запаса боеприпасов. Туз Бубен и те, кто вместе с ним планирует эти задания, зарекомендовали себя надёжными стратегами и тактиками; иначе Безымянный был бы мёртв уже давно.

Он убирает револьвер в кобуру и набрасывает лёгкую стёганую куртку с капюшоном. В каждый карман на молнии он кладёт по два спидлоадера.

Он продевает руки в лямки небольшого рюкзака – такого, какие любят старшеклассники.

Если бы ему предстояло долго находиться на улице, для метели, которая сейчас кристаллизуется над мегаполисом, он был бы одет слишком легко. Однако по большей части он будет не в городе, а под ним, и на него будет давить колоссальный вес его сооружений и его коррупции.

Обычно Безымянный работает один, но на этот раз у него есть напарник – Джеймс Фримен, – которого он никогда не видел. Этот человек не из тех оперативников, что работают с Тузом Бубен, а посторонний, местный, что необычно. Когда нужен напарник, Туз Бубен всегда сводил Безымянного с агентами из своей команды. Джеймс Фримен и предложил этот обречённый район как безопасную базу. Текстовые сообщения Туза Бубен о нём показались несколько уклончивыми. Безымянный чувствует: при встрече его ждёт какой-то сюрприз.

После недолгой тишины ветер снова завывает, словно это постапокалиптический мир без людей, где волки вернули себе город. Снежинки, ещё недавно большие и мягкие, теперь мелкие и ледяные; они хлещут по улицам потоками.

Железная решётка ливневого стока находится в переулке, который был оживлённым в те времена, когда здесь процветала торговля. Теперь же, хотя район по-прежнему обитаем, здесь можно убить человека – провозиться с этим минут пятнадцать – и почти не рисковать, что полиция тебя схватит.

Почти всю жизнь Джимми Фримен был уверен, что его убьют – либо медленно, либо пулей в голову. Если кто-то снова попытается его завалить – уже дважды пытались, – он надеется, что не выстрелом в голову, потому что ему хочется выглядеть в смерти прилично, а это трудно, когда лицо разворочено и разбито экспансивной пулей крупного калибра. К тому же, даже если тебя связали и привязали, а трое метовых торчков горят желанием по очереди срезать тебе бритвами куски члена, всё равно может оставаться надежда, шанс – пока у тебя работает мозг и ты ещё не истёк кровью.

Всё, чего Джимми когда-либо хотел, – это шанс. Пара шансов у него была, но ни одного большого. Ему всего шестнадцать, так что времени ухватить хоть какую-то удачу ещё немного есть. Он верит в удачу, хотя знает, что куда вероятнее вляпаться в её дурную разновидность, чем попасть на хорошую. Он даже верит в благодать, которая приходит от Бога, но в последнее время ему кажется, что Бог с этим городом теперь водится редко.

Под землю Джимми Фримен спускается с десяти лет – с того момента, как понял: ему надо спасать себя от всех тех, кто хочет его сломать и переделать; от уличных забияк, считающих себя хозяевами, от школьных барыг и кидал, которым ни к чему мальчишка, мечтающий быть не таким, как они. Они завидуют его мечтам и злятся на него за то, что он хорошо учится. Они издеваются над тем, что он слушается мать, – у неё рассеянный склероз, и она работает из дома бухгалтером у двух хиропрактиков. Она заставляет его поклясться держаться подальше от банд, и он держится, хотя отказ означает, что он становится их мишенью. Женщин они и так ни во что не ставят, а больная женщина – предмет особого презрения; они говорят, что ни один настоящий мужчина не позволит такой слабой сучке указывать ему, что делать. Джимми хочет быть таким мужчиной, который заслуживает это звание не просто возрастом, а тем, что поступает правильно. В свободное время, когда он исследует мир под городом, он никогда не сталкивается с бандитами, которые могли бы его завербовать или убить.

Теперь, присев в пустынном переулке, он приподнимает один край железной решётки над стоком. Отодвигает эту тяжёлую штуковину в сторону и ужом скользит в вертикальную трубу диаметром в три фута, высотой – в пять футов. Стоя, согнув колени, в маленьком приемном колодце, полном бумажного и пластикового мусора, он задвигает решётку на место над головой.

Сквозь прорези решётки пробиваются такие бледные зимние лучи, что Джимми всё равно будто в полной темноте. На поясе у него закреплён Tac Light, но здесь он не нужен. Он не страдает ни клаустрофобией, ни боязнью темноты.

Худой, гибкий и хорошо освоивший приёмы городской спелеологии, он садится на край колодца, вытягивает ноги в примыкающий водосток, который уходит вниз к большому главному ливневому коллектору, обслуживающему этот сектор. Проход здесь того же диаметра, что и вертикальная труба, через которую он вошёл. Он мог бы протиснуться по нему на животе, но продвигается вперёд, пока не оказывается на спине. Прижав ладони к изогнутой бетонной стенке, обхватывающей его, он толкается вперёд.

Годы ливневых потоков отполировали бетон. Дождя не было несколько дней, но подземный город по природе своей всегда слегка влажный. Конденсат помогает ему скользить – футов пятнадцать. Этот приток заканчивается в семи футах над полом главного ливневого коллектора – туннеля двенадцати футов в диаметре. Словно проходя по родовым путям, Джимми Фримен рождается из узкой тьмы в тьму более просторную. Он съезжает по округлой стенке большого коллектора и встаёт в тишине, похожей на безупречную тишину могилы.

Постепенно он начинает различать тонкие звуки, которые проходят сквозь бетон и скальную породу, на которой стоит город: приглушённый грохот поездов, едва уловимое ритмичное натужное пыхтение – возможно, насосов, что подают воду населению.

Он отстёгивает Tac Light с пояса, включает его и водит лучом по пятнистым стенам. Летучих мышей здесь нет – как он когда-то боялся. Аллигаторов из городских легенд тоже нигде не видно. Воздух прохладный и немного сырой, но не неприятный.

Это не канализация. Это ливнёвки, которые при проливных дождях, столь частых для этого прибрежного города, заполняются водой и промываются дочиста. Поскольку крысы питаются, среди прочего, тараканами, а здесь нечего есть насекомым, тараканов нет – и грызунов почти не бывает.

Более того, за шесть лет с тех пор, как он впервые спустился в этот подземный мир, улицы наверху стали грязнее и замусореннее, чем эти ливневые ходы, – и куда более жестокими. Разложение города заставляет его любой ценой заработать достаточно, чтобы перебраться в безопасный, чистый, тихий городок. В последнее время к его решимости всё теснее вплетается растущее отчаяние.

Но теперь у него есть шанс, крошка удачи. Шанс можно упустить, а удача может обернуться бедой, но не в этот раз. Не в этот раз. Он купит матери лучшую жизнь и себе – более светлое будущее.

Этот гигантский коллектор, по которому при желании можно проехать на машине, всегда заставляет его остро ощущать, с какими трудностями сталкивались строители города на протяжении поколений и какие чудеса они совершили. Эти подземные проходы обычно напоминают ему, что он мальчишка без большого опыта, маленький и бессильный. Но сейчас он чувствует себя выше и сильнее. Из книг и фильмов он знает: когда-то город был волшебным – живым, сияющим, гламурным. Волшебство, которое заставляло его башни блестеть, выветрилось; но, возможно, подобно пыли веков, оно осело здесь, внизу, – и теперь он вдыхает его, наполняясь силой.

Множество меньших стоков открывается высоко в стенах этой основной линии, и все они без обозначений. Но источник каждого притока, достаточно крупного, чтобы в него могли войти ремонтные бригады, отмечен табличкой из чёрно-белых плиток, вмурованных в бетон: СЕВЕРНАЯ АВЕНЮ, ГРАНД-АВЕНЮ . . .

Джимми Фримен настолько хорошо знает этот подземный город, что ему не нужны таблички. Имея лишь фонарь, он может найти дорогу к тому району три на три квартала, который приговорили к сносу ради новой спортивной арены. Там его ждёт удача.

Безымянный не опускает голову, защищаясь от бури. Ледяной воздух и свистящий ветер бодрят, и этот район вдохновляет его – этнический анклав, который когда-то кишел людьми, жившими осмысленной жизнью.

Безжизненные офисные небоскрёбы и дорогие жилые высотки стоят поодаль. Скрытые густой пеленой метельного снега, эти взмывающие ввысь громады кажутся нереальными, как мираж города, сулящий гламур, которого он никогда не исполнит.

А вот эти дома рядной застройки и скромные отдельно стоящие домики, при всей схожести их планировки и украшений, полны характера. В его сознании вспыхивают яркие сцены: эти улицы такими, какими они были, когда здесь играли дети и соседи навещали друг друга на крыльцах и верандах, когда рабочие возвращались под конец дня со своими ланчбоксами, когда семьи в воскресных нарядах шли в церковь.

Образы, которые он видит, – не плод воображения и не воспоминания. Это острые мгновения ясновидения. Одна из его способностей, над которой у него нет власти, – получать видения прошлого или будущего, связанные с его жизнью или с жизнями других. Чаще всего это короткие фрагменты либо длинные монтажи фрагментов, смысл которых он порой не способен распознать, пока не станет слишком поздно.

Он – продукт странной науки, которую не понимает, и поскольку ясновидение несовершенно, он подозревает, что это побочный эффект, которого его кураторы не предвидели.

Теперь он подходит к угловому гастроному, заброшенному, как и всё в этой зоне реконструкции. Вывеска сообщает: АНТОНЕЛЛО. Когда-то семейные предприятия вроде этого были сердцем Америки; но с каждым годом таких, похоже, всё меньше.

Когда он приближается к входной двери магазина, где должен встретиться с Джеймсом Фрименом, он замирает: всё вокруг внезапно меняется. Утро становится закатом; уходящий день вдруг оказывается без снега. В багровом свете тонущего солнца обречённые здания перестают существовать.

В нескольких кварталах отсюда, когда небо темнеет, самые новые офисные башни – среди тех, что взмывают высоко в сумерки. Значит, это не ясновидческий взгляд в прошлое. Однако здесь нет и спортивной арены, изображённой на щите над воротами из сетки-рабицы, через которые он въехал сюда накануне вечером.

Вместо этого его окружают унылые двухэтажные строения, похожие на тюремные корпуса в лагере. На некоторых парапетных крышах – пулемётные гнёзда, опоясанные колючей проволокой.

Появляются двое мужчин и спешно проходят мимо, не замечая Безымянного. На них чёрная форма, начищенные чёрные ботинки, на поясах – кобуры с пистолетами. На рукаве у каждого, ниже плеча, нашивка с трискелионом: в белом круге – три мускулистые красные руки, расходящиеся от центра; они соединены у плеч, образуя колесо, намекающее на неудержимый напор; каждая рука согнута в локте, каждая кисть сжата в кулак, символизируя власть, а красный цвет, без сомнения, одобряет кровавое насилие.

Неподалёку кричит женщина – визг, в котором столько ужаса и отчаяния, что Безымянного пробирает до костного мозга. Затем кричат другие – мужчины, женщины, дети, – протестуя против какого-то надругательства или судьбы, что становится ясным, когда лагерь сотрясает очередь из автоматов, и голоса умолкают.

Видение складывается, как цветок оригами, ссыхающийся в бумажный бутон, в семечко. Возвращается зимняя правда города.

Потрясённый душевно, дрожащий телом, Безымянный не знает, увидел ли он неизбежное тоталитарное будущее или лишь одну из возможностей, к которой движется страна.

Потому что он преуспел в том, чтобы обрушивать молот истины на тех, кого система не сумела привлечь к ответственности, потому что заставляет их расплачиваться за зло, он задаётся вопросом: не являются ли его миссии прелюдиями к какой-то большей задаче – столь глубокой по значимости, что он не в силах её вообразить. Всегда – и сейчас тоже – он отводит мысль от этого вопроса: слишком страшно долго на нём задерживаться.

Пневматическая стеклянная дверь гастронома «Антонелло», должно быть, имела достаточную ценность, чтобы её сняли и увезли, когда заведение съезжало. На месте, где она была, теперь фанерная стена с грубой временной дверцей в человеческий рост. Заперто.

Он расстёгивает куртку и отщёлкивает с пояса полицейский пистолет для вскрытия замков. Вставляет автоматическую отмычку в скважину и несколько раз жмёт на спуск, пока все штифты не будут сбиты на линию среза. Под волчий вой ветра за спиной и под яростную пену снежной крупы, что летит мимо, он шагает в темноту – туда, где поколениями одна семья тяжело работала, служила соседям и жила своей мечтой, пока город не отнял у них всё.

После приятной экскурсии по арсеналу Спенсер Уутон уходит дальше – вглубь своего подземного царства. Он проходит через огромную кухню с ошеломляющей коллекцией кулинарного оборудования, подключённого к городской электросети, но рассчитанного на то, чтобы в условиях окончательного кризиса работать полгода на электричестве от генераторов, питаемых пропаном, – после того как коммунальные компании города будут уничтожены.

Если Армагеддон всё же придёт, политическая элита и её молодые любовницы и любовники, которые могли бы укрыться здесь, скорее всего обнаружат, что сублимированная пища – даже восстановленная водой – корм мрачный. Это не обычные проходимцы, а проходимцы утончённого вкуса, привыкшие к лучшему из лучшего. «Гамбургерный» порошок без мяса, размешанный с водой, слепленный в котлеты и поджаренный в пламени свечей, не удовлетворит тех высочайших персон, которые привыкли обедать филе-миньоном. Учитывая, что каждый из них лишён совести и все они – всеядные существа с бездонным аппетитом ко всему на свете, если им когда-нибудь доведётся занять это место, пройдёт совсем немного времени – и они начнут пожирать друг друга, самый экзотический вариант стейка тартар.

Свечи источают такой густой розовый аромат, что он становится приторным. Возможно, производитель случайно пропитал воск слишком большим количеством аттара роз и продал эти свечи как брак – по себестоимости. Но это маловероятно: те, кто управляет городом, редко ищут выгоду для общественных денег и всегда обеспечивают себе лучшее из всего. В заказе на десять тонн свечей, возможно, было указано, что они должны быть без запаха, – однако прислали не тот товар.

Часто наши ошибки оказываются намёком на смысл, выходящий за пределы самого факта ошибки. Розы и их аромат имеют множество символических ассоциаций – некоторые настолько тревожные, что Спенсер Уутон предпочитает о них не думать.

Полы в этом глубинном, раскинувшемся владении выложены белой фарфоровой плиткой. Бетонные стены во многих комнатах окрашены в бледно-жёлтый, в других – в небесно-голубой или нежно-розовый: ровно столько цвета и разнообразия оттенков, чтобы настраивать на позитив, но не напоминать визгливую палитру детского сада, который спроектировал маниакальный клоун.

При свете вонючей свечи он подходит к стальной двери, которая, несмотря на свой огромный вес, легко распахивается на поворотных петлях. За ней – кремационная.

Как и подобает её назначению, это голая, суровая камера. Фарфоровая плитка белая, как и везде, но на стены не нанесено никакой краски. Кремационная система PowerPak способна за каких-нибудь два часа превратить человека в урну с мелким пеплом и несколькими костными фрагментами.

Когда-то городские чиновники, намеревавшиеся отступить сюда на пороге ядерной войны, понимали: возможно, им придётся ждать годами, пока радиация на поверхности спадёт. За это время кто-то из них мог умереть. Трупы нельзя просто оставить валяться и гнить. Кремирование было единственным решением. Система выводит дым на поверхность по воздуховодам, которые делают серию поворотов под прямым углом и оснащены радиационными фильтрами; дым от сгорающего тела выходит наружу почти незаметно – в мусорном дыму тлеющей свалки.

Изначально крематор работал от пропановых баллонов, но после распада Советского Союза и ослабления угрозы ядерной войны систему перевели на природный газ – для более эффективной работы в мирное время. Несколько раз в год наставник Спенсера – Майкл Магинти, пятьдесят восемь лет, председатель городского совета, который управляет мэром так, словно она марионетка, а губернатором – словно он всего лишь кукла-рукавичка, – присылает Спенсеру труп, который должен исчезнуть, чтобы избежать риска вскрытия. Буквально прошлой ночью Спенсер сжёг Кассандру Поллак – восемнадцатилетнюю девушку, которая переоценила свою ценность как тайная спутница Магинти; она попыталась шантажировать его, рассчитывая вытянуть для себя больше, чем Магинти был готов ей дать.

Магинти заявляет, что он революционер, а умеренным прикидывается лишь затем, чтобы обмануть публику и добиться избрания. Он говорит, что всегда надеется сыграть крупную роль в разрушении нынешнего порядка. Спенсер Уутон подозревает, что Магинти – всего лишь кабинетный революционер, который слишком любит свои удовольствия и никогда не примет хаоса, необходимого, чтобы разрушить существующий порядок, в котором он процветает. В конце концов, он в городской политике уже тридцать шесть лет – и не совершил ничего по-настоящему героического, например не взорвал здание суда и не забросал церковь зажигательными бомбами.

Если даже любимому наставнику нельзя доверять – он не живёт по собственным принципам, – значит, это общество больно смертельно.

Спенсер переносит свечу к стоящему рядом шкафчику и снимает с полки стеклянную банку, в которой находятся останки Кэсси Поллак. Костные фрагменты, уцелевшие после кремации, лежат в коробке у него в спальне. У него есть хобби: он делает из частей мёртвых – если они хотя бы размером с его большой палец – сложные изделия в технике скримшоу.

Назад к карточке книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"