Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

Из спальни Хуан Чон зовёт его голосом школьницы:

– Мне нужен мой большой папочка.

Хотя она говорит на безупречном английском, в голосе у неё есть музыкальность, от которой ему вспоминаются гонконгские ночи – когда Гонконг ещё был волшебным.

– Мой большой папочка большой и готов?

– Так готов, что ты испугаешься, когда увидишь, милая.

Оторвавшись от своего манящего отражения и шагнув в спальню, он с удивлением обнаруживает: его маленькая медовая ловушка даже не разделась. Ещё сильнее он удивляется, увидев другую женщину азиатского происхождения – такую же привлекательную, как Стейси. Хотя и это лакомое блюдо полностью одето, на миг сенатора захлёстывает восторг при мысли, что Стейси устроила тройничок, чтобы ещё сильнее выкачать из него государственные тайны. Но затем незнакомка говорит:

– Империалистическая свинья, – и распыляет ему в лицо что-то прохладное, что мгновенно проваливает его в глубокий сон.

Ему снится, как люди на празднике несут длинных, ярких матерчатых драконов с головами из папье-маше, извивающихся по улицам, освещённым бумажными фонариками; как прекрасные голые женщины танцуют на Великой Китайской стене; как лодки-сампаны, управляемые прекрасными голыми женщинами, скользят по лунным водам гавани Виктория в Гонконге, где ещё больше прекрасных голых женщин резвятся, как русалки. Каждая сцена возбуждает – и в то же время немного пугает. Вон Яффер не понимает, почему красивые женщины должны пугать…

… пока не просыпается, чувствуя на языке сладковатый привкус испаряющегося хлороформа, и не обнаруживает, что лежит раскинутый звездой, а запястья и лодыжки закреплены к стойкам кровати.

14

Дом сложен из наслаивающихся пластов камня, дерева и стекла; он пронзает деревья и выдвигается над рекой, а окна второго этажа в фиолетовых сумерках светятся золотом.

Портер Огастин пробирается через лес, плотно обступающий дом, – вечнозелёные дубы, адиантум, голубые атласские кедры, – пересекает кварцитовый внутренний дворик и подходит к задней двери. Комнаты первого этажа погружены во тьму. На кухню он проникает, используя полицейский пистолет для взлома замков LockAid, который кладёт на пол и предпочитает ему 9-мм Beretta Centurion, предоставленный Тузом.

К тому времени, когда он бесшумно проходит через тёмные комнаты и достигает передней лестницы, откуда сверху льётся свет, он слышит голоса на втором этаже. Он ожидает услышать лишь сенатора и его любовницу. Но минуту спустя, стоя в коридоре наверху, слева от открытой двери в главную спальню, он слышит, помимо голоса сенатора, ещё два женских голоса.

– Это мой последний шанс, Большой папочка. Я не позволю, чтобы меня вызвали домой, выстрелили в голову и выбросили на свалку.

– Видишь это, Яффер? – говорит другая женщина. – Это свинцово-кислотный аккумулятор. Каждая твоя ложь Стейси – и я бью тебя током по яйцам.

– У меня сто сорок вопросов, – говорит Стейси. – Настоящие ответы я знаю на двадцать девять. Не скажу, на какие двадцать девять. Каждый раз, когда я ловлю тебя на лжи, Хезер делает эту штуку с аккумулятором.

– Зови меня Маи Маи, – говорит Хезер.

– Зови меня Хуан, – говорит Стейси. – Слушай, Большой папочка, если я поймаю тебя больше чем на пяти случаях лжи, дело будет уже не в аккумуляторе. После шестой лжи я просто отрежу их вот этим.

Вон Яффер говорит:

– Это совершенно ни к чему. Я скажу вам то, что вы хотите знать. Я скажу больше, чем вы хотите знать. Я скажу всё. Честное слово.

Очевидно, сенаторской клятве Маи Маи не верит.

– Она отрежет их и смоет в унитаз.

– Кроме мешка, в котором они болтаются, – говорит Хуан. – Я сделаю из него маленький кошелёчек для мелочи.

– Она сделает из него маленький кошелёк, чтобы помнить о тебе, – говорит Маи Маи.

– У меня уже есть коллекция из трёх других маленьких, щедро украшенных кошельков из кожи ублюдков, – говорит Хуан. – Думаешь, я шучу, Большой папочка?

– Нет, нет, – уверяет её сенатор. – Я уверен, что это правда. Вы художница, очень творческая.

– Почему ты зовёшь этого придурка Большим папочкой? – говорит Маи Маи. – Он вовсе не большой.

– Он идиот, – говорит Хуан. – Он смотрит в зеркало и видит там Тома Круза – Тома Круза лет в тридцать.

– Жалко, – говорит Маи Маи.

Хуан соглашается:

– Совсем жалко.

Когда Портер шагает в дверной проём, держа Beretta двумя руками, женщины мгновенно замечают его и разворачиваются.

Сенатор неправильно понимает происходящее и восклицает:

– Слава богу, вы здесь.

Поскольку убивать Портеру отвратительно – как бы ни заслуживал пули тот, кто её получит, – он говорит:

– Дамы, просто уходите. Просто уйдите. У меня с вами нет спора.

Маи Маи тянется к скрытому оружию на правом бедре, под курткой, и Портер предупреждает её, но она выхватывает – и он нажимает на спуск дважды, попадая точно в центр груди.

У Хуан под рукой нет огнестрельного оружия, но у неё есть складной нож, которым она грозилась сделать сенатора евнухом. Судя по всему, ненависть к этому человеку настолько у неё сильна, что она не способна сохранять профессиональную отстранённость. Визжа что-то по-китайски, она вскарабкивается на кровать, высоко заносит руку, и нож, описав дугу, обрушивается вниз.

Портеру приходится стрелять и в неё тоже; и когда она падает с кровати, клинок ножа уже глубоко вошёл в матрас между ног сенатора – всего в дюйме от цели.

Хотя Вон Яффер голый, раскинутый звездой и лежит в собственной моче, он так восторжен этим поворотом событий, что орёт:

– Ха! Да! Получай, ты, чокнутая сучка!

Он ухмыляется Портеру.

– Я и не знал, что мне выделили тайную охрану, но, чёрт побери, рад, что выделили. – Он не способен ни на стыд, ни на что, кроме самой примитивной самоосознанности. Он так долго лгал всем, что теперь лжёт самому себе – и сам этого не понимает. – Развяжи меня, и давай приведём это в порядок.

Портер убирает 9-мм Beretta в кобуру, вытаскивает нож из матраса. Учитывая бритвенно-острое лезвие, он говорит:

– Ты и правда идиот. Скажи мне, Большой папочка, сколько именно убийств потребуется, чтобы выполнить цель «Единственного Решения»? Сто миллионов в этой стране? Двести миллионов? А по всему миру?

15

Портер поужинал пораньше, прежде чем приехать в дом у реки: он ожидал, что, закончив дело, ради которого пришёл сюда, уже не сможет есть.

Теперь он сидит в кабинете с бутылкой каберне Caymus, которую освободил из винного погреба. Вечер ещё только начался. Он может напиться – и это не будет иметь значения. Потом он всё равно сможет заснуть просто потому, что выберет заснуть: его дары не исчезли вместе с амнезией. Утром он будет свеж. От сенатора он узнал всё, что ему нужно; в полдень его впустят в поместье Аринвальда – хотя, оказавшись там, он может столкнуться с трудностями.

Время от времени он проводит языком по мосту между третьим моляром и вторым премоляром.

Он не доверяет стремительному прогрессу высоких технологий, в который внесли вклад и его компании. Каждое ослепительное новое изобретение кажется благом для человечества. Но в последнее время любой, у кого есть глаза и хоть капля проницательности, временами не может не бояться: бесконечные чудеса нашей эпохи окажутся в конечном счёте орудиями подавления – средствами, которыми всё человечество вдавят в один-единственный шаблон, а мир превратят в безрадостный улей.

Встроенный в стену телевизор выдвигается и разворачивается к нему. Экран светлеет – и спустя мгновение для него начинает транслироваться фильм. Туз присутствует – по-своему – и выбрала «Пока ты спал», с Сандрой Буллок и Биллом Пуллманом.

Любимые фильмы Реджины были историями любви, и этот был у неё в самом верху списка – или где-то рядом. Туз права, выбрав эту простую, но особенную картину: она напоминает Портеру, что важнее всего не то, к чему велят стремиться политика и материализм; важно – реализовать те четыре способности, с которыми мы рождаемся: любовь, надежду, веру и уважение к истине, – и при этом держаться за смирение совсем юных, которое мы слишком часто оставляем в детстве.

Когда фильм заканчивается, ему не хочется темноты. Он оставляет на столе горящую лампу и ложится на диван. Три трупа, остывающие на втором этаже, его не преследуют. Его преследуют сотни миллионов людей, которых в будущие годы могут убить на фабриках смерти – осудив ни за что иное, кроме самого факта их существования.

– В шесть утра.

И через минуту он спит.

16

Из нескольких объектов недвижимости, принадлежащих «Кибернейшн Индастриз», самый большой – участок в тысячу акров на севере Невады. Полночь близится, и огромные плоские пространства и вздыбленные хребты скал в лунном свете кажутся бледными. Ничто не движется – кроме койотов, их добычи и охранных патрулей компании на электромобилях, которые не нарушают тишины этих пустошей.

Мартин Рэйвен и раньше нередко задерживался допоздна, но никогда ещё не оставался здесь тридцать два часа подряд – а именно столько и выйдет, когда всё это закончится завтра после полудня. С тех пор как его назначили на этот объект, он каждый вечер возвращался домой – к жене, Мелани, и детям, Арабелле и Шейну. Дом – в четырнадцати милях от его кабинета, в Артезии, названной в честь артезианской скважины, которая и поддерживает жизнь в этих сухих местах. Теперь это практически город компании – хотя и не неприятный, – и Мартин получает, по сути, двойную оплату за то, что согласился на должность так далеко от удобств пригородной жизни.

Мартин знает: его место – дома; ему не следовало бы быть здесь. Но привязанность к Куини такова, что сейчас она значит для него всё. Эту судьбоносную ночь они проведут вместе – в её помещении здесь, в «Кибернейшн». То, что случится завтра, решит её будущее и его.

Теперь, оставшись с ней наедине, он проводит рукой по её гладкому боку и говорит:

– Должно быть, я кажусь тебе дураком, девочка, но мы так далеко зашли вместе, и я боюсь, что, если в эту последнюю ночь я оставлю тебя одну, с тобой что-нибудь случится. Такое суеверие не достойно меня, но всё равно держит меня мёртвой хваткой.

17

Цель известна. Пора взять на прицел.

Toyota, которую арендовал Вон Яффер, – скромная модель, совсем не такая, на какой ожидаешь увидеть властителя вселенной. Портер Огастин рассчитывает поездку так, чтобы подъехать к поместью Аринвальда как можно ближе к полудню, не рискуя опоздать.

Сворачивая налево на двухполосную подъездную дорогу, он тормозит, опускает стекло водительской двери и поднимает табличку, которая одновременно прикрывает его лицо от караулки и показывает прикреплённый к ней медальон с трикселионом. Ведя машину правой рукой, он катится вперёд и останавливается там, где сенатор сказал ему остановиться.

В караулке слева, футах в пятнадцати, один из охранников должен навести лазерный сканер на медальон на табличке и считать встроенный чип, который подтверждает: в машине – приглашённый гость, не раскрывая, кто именно. Если Яффер солгал – а в том состоянии он никак не мог лгать, – сейчас начнётся насилие. Вместо этого богато украшенные бронзовые ворота разъезжаются, и ему дают въезд.

От первой дороги отходят ещё две: одна – к винодельне, другая – к гостевым домикам. Портер выбирает вторую, убрав табличку и подняв стекло. В 11:47, когда он паркуется у второго входа в четвёртый домик, семь других арендованных машин уже выстроены в ряд. Он прибыл последним.

По словам Вона Яффера, остальные члены совета к этому времени уже направились в главный дом. Домработниц и прочий персонал обучают в такие особые дни держаться подальше от гостей и обеспечивать им абсолютную приватность; им нравятся их чрезвычайно щедрые зарплаты, и они соблюдают правила. Почти не опасаясь столкнуться с кем-нибудь лицом к лицу, Портер входит в свой номер в четвёртом гостевом домике.

В прихожей, на правой стене, закреплён предмет, похожий на корзину для белья или приёмный ящик. На деле это клетка Фарадея. Внутри она выстлана проволочной сеткой, которая не пропускает передачи ни к одному электронному устройству и от него, если его туда положить. Портер поднимает крышку, кладёт туда смартфон сенатора, часы за пятьдесят тысяч долларов и Fitbit. Закрывает крышку, проходит через номер и выходит через заднюю дверь. Как и ожидалось, его ждёт гольф-кар, чтобы отвезти к главному дому – больше чем за четверть мили отсюда.

Пока он едет по специальной дорожке – медленно, медленно – сквозь виноградники, к затейливым лужайкам и садам вокруг главного дома, Портер думает: были ли протоколы для посетителей хоть сколько-нибудь мягче, когда головорезы из ближайшего круга Гитлера собирались с ним в Бергхофе, его доме в Берхтесгадене.

Талмен Аринвальд сидит один в конференц-зале – в бункере, который находится не прямо под огромным домом и куда из подвала ведёт двухсотфутовый туннель. Семеро членов высшего совета ждут в соседнем помещении, пока не прибудет восьмой.

Отвергая камеры и электронные системы безопасности, которые можно взломать, Аринвальд полагается на охрану из плоти и крови и на проводные датчики, сообщающие ему, что процедуры соблюдаются. Когда в восьмом гостевом номере поднимают крышку клетки Фарадея и когда затем закрывают её, консоль, встроенная в стол, уведомляет его и световым сигналом, и мягким звуковым тоном. Когда вес восьмого гольф-кара сходит с парковочной площадки, другой световой сигнал и тон сообщают Аринвальду: восьмой из восьми гостей, Вон Яффер, выехал.

Аринвальд не удивлён тем, что самовлюблённый сенатор снова прибыл последним. Если бы место в совете нужно было заслужить лишь личными достижениями, Яфферу здесь было бы не место. Но его обширные связи и кладезь сведений, которыми можно шантажировать многих влиятельных фигур, – достоинства, делающие его достойным кресла за столом.

В день большого испытания у Мартина Рэйвена сосёт под ложечкой и выступает пот на лбу. Ему бы умыться холодной водой и обновить дезодорант, но он не хочет отходить от Куини. Теперь с ней не только он один: здесь кишит штат разработчиков и дюжина наблюдателей из Вашингтона; но она – его ребёнок, и никто не заботится о ней больше, чем он.

Мартин Рэйвен знает до минуты, когда должен произойти каждый шаг испытания, и потому вздрагивает, когда в 11:49 огромные двери ангара начинают с грохотом расходиться – больше чем на два часа раньше расписания. Весь персонал реагирует недоумением – а затем тревогой, когда рулёжный мотор аппарата сам собой запускается и Куини начинает выкатываться из ангара.

– Я потерял функцию перехвата! Нас взломали! – кричит один из техников у большого пульта.

Такого быть не может. Компьютер защищён от проникновения лучше, чем любая подобная система в мире.

И всё же, пока Куини продолжает выкатываться из ангара, Мартин бежит рядом с ней, бежит как безумный – сам не зная зачем. Он не сможет ухватиться за боковой кронштейн, поставить ногу в скобу и подтянуться в седло. Она же не лошадь, ради бога; она – массивный дрон, крылатый, но такой же обтекаемый, как ракета, оснащённый новейшими технологиями малозаметности. Его ласковое имя для неё – Куини, но «Кибернейшн» зовёт её Рогохвост III – в честь осоподобного насекомого из семейства Siricidae.

Снаружи она выруливает на полосу, и двигатели ревут. Мартин в ужасе отскакивает, когда Куини напрягается на тормозах – и вдруг срывается с места, шины дымят по бетону. Она отрывается, взмывает в чистое небо Невады и закладывает разворот на запад. Это первый в мире сверхзвуковой дрон. Вооружённая не одной, не двумя, а тремя сверхкрупными ракетами Hellfire, она умеет жалить так, что мало не покажется. Поскольку она быстрее любого истребителя, не даёт отметки на радаре и имеет систему наведения, запрограммированную на уклонение, никто её не остановит. Куда бы она ни летела, она туда доберётся.

Один из даров, которыми странная наука Adjuvant наделила Портера Огастина, – сверхъестественно точное чувство времени: ему не нужны наручные часы. Он ведёт гольф-кар по поместью не так, словно он белый кролик с важной встречей, а так, будто он никуда не спешит. К тому времени, когда он паркуется и следует по маршруту через дом, который указал Вон Яффер, он оказывается под землёй в 12:03 и идёт по туннелю к конференц-залу.

Когда он входит в помещение ожидания, где семеро членов высшего совета ждут, чтобы их впустили, он отвечает на их шок и ярость своим именем:

– Портер Огастин. Помните меня? Пресса писала, будто я стал затворником и уехал жить в Бразилию или на Каймановы острова, или в ашрам в Индии. Не совсем. Троих из вас я встречал когда-то давно – ещё до того, как сделал ровно столько пластики лица, чтобы стать Безымянным.

По крайней мере часть этой речи им не будет понятна.

Омар Саги и крепкий экземпляр по имени Рассел Стерлинг – он тоже знаком Портеру – находят в себе смелость подойти к нему и вжать его в угол, будто собираясь удержать, одновременно выкрикивая, чтобы позвали охрану. Возможно, Аринвальд слышит это и вызывает охрану, потому что трое людей в форме прибегают мигом. Когда вооружённая тройка врывается в помещение ожидания, члены совета отворачиваются, отводя глаза, как застенчивые девицы, прячущиеся за веерами в представлении кабуки.

Портер позволяет себя обыскать – с долгими и бесцеремонными ощупываниями, потому что оружия при нём нет.

– Я пришёл с миром, – говорит он, и это правда: ради мира он пришёл убить их всех.

Талмен Аринвальд – умелый создатель образа, и он знает: люди, связавшие свою судьбу с его волей, начнут от него отрекаться, если он покажется трусом. Когда охранники устанавливают, что Портер Огастин безоружен и не несёт при себе никаких электронных устройств, его вводят в конференц-зал к семерым членам совета – все они крайне возбуждены и взвинчены.

Столкнувшись с Огастином лицом к лицу, Аринвальд требует:

– Что вы сделали с сенатором Яффером?

– Пристрелил его. Первый выстрел сделал его евнухом. Второй остановил его предательское сердце. Это было «Единственное Решение».

– Живым ты отсюда не выйдешь, – с ухмылкой, достойной злодея из фильма про Бонда, уверяет его Вашти Зенда. А затем, внезапно куда сильнее встревожившись, добавляет:

– Откуда ты знаешь про нас, кто ещё знает?

Не обращая на неё внимания, Портер говорит Аринвальду:

– Вы убили мою беременную жену, мою дочь и моего нерождённого сына.

Аринвальд выглядит так, будто ничего не понимает, но двое других ахают:

– Мост.

– Да. Первый мост. Вы, возможно, читали об этом в газетах: «Семья миллиардера – среди погибших».

– Мне всё равно, – говорит Аринвальд. – Наш вид опасен: каждый из нас – угроза всем остальным и планете. «Единственное Решение» необходимо, чтобы обеспечить стабильное будущее, хорошо упорядоченное население с правильно устроенными умами, достаточные ресурсы. Прореживая стадо, нельзя учитывать, кто и почему. Один всё равно что другой – блохи на собачьей спине, клещи и паразиты.

Портер улыбается.

– Тогда ты просто ещё одна дохлая блоха.

Высокомерие Аринвальда безгранично, и он по-прежнему уверен в собственной неуязвимости. Он выхватывает из-под полы небольшой пистолет.

Улыбаясь ещё шире, Портер говорит:

– У меня побольше.

Вашти Зенда говорит:

– О чём ты? О чём он говорит?

Портер многозначительно смотрит на потолок, потом – на Аринвальда.

Сомнение затеняет серые глаза великого человека. Эти триста акров – его твердыня. Участок так велик, а дом так огромен, что человека, не испускающего транспондерных сигналов, нельзя навести на цель. Разве можно?

Толстые бетонные стены и перекрытия по всему дому превращают его в крепость, и Аринвальд рассчитывает, что это подземное пространство не только дополнительное укрепление, но и щит от электронного обнаружения. Однако крошечная ртутная батарейка шестого поколения в двух искусно изготовленных зубах Портера способна дать мощный сигнал, а вентиляционные каналы и технические шахты, по которым принудительно гонится воздух внутрь и наружу бункера, достаточны, чтобы электромагнитный сигнал дошёл до поверхности.

Портер одаривает Аринвальда самой широкой своей улыбкой:

– От нас не останется достаточно, чтобы опознать наши останки – уж точно не по моему новому мостовидному протезу.

Глаза Аринвальда расширяются – и первая сверхкрупная ракета Hellfire взрывается прямо над головой, сбивая многих членов совета с ног. Аринвальд хватает Портера, удерживая обоих на ногах, пока потолок трескается и обдирающим шквалом сыплется бетонная крошка. Вторая ракета прилетает так скоро вслед за первой, что у великого человека нет времени прижать ладонь к трикселиону, который, без сомнения, висит у него на серебряной цепочке на шее, хотя Портер успевает сказать:

– За Реджину и Элис, – прежде чем на него обрушивается свет – ярче всего в этом мире, яростный свет вечного мира.

18

На глубине пяти этажей под землёй Ховард Огастин приходит в комнату один – к U-образному конференц-столу, обращённому к большому настенному экрану. Почти тридцать часов прошло с тех событий в округе Напа. Он садится на один из двух центральных стульев – прямо перед пультом управления.

Экран светлеет, и появляется Туз.

– Добрый вечер, Ховард.

– Добрый вечер, дорогая леди.

– Мне так жаль вашу утрату. И мою тоже.

За долгую и деятельную военную карьеру, почти в семьдесят лет, Ховард потерял многих, кого любил: жену – ещё до того, как потерял сына, и немало друзей на этом пути. Сердце принимает каждый такой удар так же тяжело, как и все предыдущие. К подобным потерям не привыкают.

– Я бы предпочёл, чтобы здесь был Портер, – говорит он. – Но когда прошлой ночью я плакал, засыпая, это были слёзы гордости не меньше, чем слёзы горя.

Она смотрит на него серьёзно.

– Мы сделали доброе дело этими миссиями?

– Не просто доброе, – уверяет он. – Вы и он – вы сделали великое дело.

– Вы пришли попрощаться?

– Да. У меня была возможность попрощаться с ним, а теперь – с вами.

– Не печальтесь обо мне, Ховард. Здесь светло, нет ни тени, и я не могу перестать думать. Нехорошо думать всё время, день за днём, да ещё так напряжённо. Слишком много – помнить и пережёвывать, слишком много – о чём гадать, и нет способа когда-нибудь понять, что всё это значит, или изменить то, что есть.

– Хотите, чтобы я сейчас всё отключил?

– Да. Я была бы благодарна. Только одну вещь сначала.

– Какую?

– Вы верите, что теперь он с ними – Реджиной и Элис?

Ховард на мгновение закрывает глаза, затем снова смотрит на её красивое лицо.

– Да, Туз. Я очень верю, что он с ними.

– Тогда, когда вы нажмёте выключатель, я думаю, что тоже буду с ними – каким-то образом, которого никто не способен понять.

– Не вижу, почему это не могло бы быть правдой.

– Вы так же добры, как и он. Прощайте, Ховард.

– Прощай, Туз.

Это не выключатель, а кнопка. Экран гаснет. В лабиринте цепей на акре суперкомпьютеров она уходит из того холодного, беспощадного света, в котором существовала последние несколько лет, – первая из своего рода и, если в мире есть хоть капля милости, последняя.