Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Если бездомный здесь и если они столкнутся с ним, это может стать ещё одной палкой в колёсах – смотря какой он. По телевизору и в кино бездомные всегда либо жертвы чужой алчности, либо героические ветераны, которые мучаются ПТСР, либо философы, отказавшиеся от материального успеха и играющие в шахматы в парке. Астерия почти уверена, что, как и среди всех прочих, среди бездомных есть и плохие, и хорошие; есть психи и есть гении, которым просто не повезло; есть наркоманы и есть трезвые защитники униженных и оскорблённых, которые живут в нищете, чтобы документировать присущую системе жестокость. Потому что она оптимистка, она надеется найти запасной выход, так и не познакомившись с тем парнем, который им пользуется. А если всё же столкнётся, тогда пусть это окажется знаменитый писатель инкогнито, который собирает материал для романа.

Она не упоминает бездомного при маме, потому что Иви и так на взводе. Мама не увидит иных вариантов, кроме того, что этот тип – псих, обдолбанный метом, с топором. Тогда она на бегу влетит в беду – может, даже обратно к Себастьяну, потому что, по крайней мере, он не рубит головы и не пьёт кровь. Мама была бы гораздо счастливее, если бы верила в возможность благодати, но она не верит, и Астерия всегда обращается с ней, помня об этом.

Фонарик ведёт их через универмаг и выводит на один из променадов. Она не беспокоится, что сядут батарейки, потому что в сумке-тоут у неё есть запасные. В течение последнего года, предвидя, что из Ретрита рано или поздно придётся бежать, она была хитрой маленькой сорокой-воровкой, тайком таская всё, что могло пригодиться двум девчонкам в бегах. Помимо батареек, в сумке лежат газовая зажигалка, аспирин, маленький флакончик антисептика, рулон марлевого бинта, клейкая лента, маленькие ножницы и несколько книг в мягкой обложке. Для Астерии книги почти так же важны, как еда.

Променад выводит к тому, что когда-то было большим бассейном – футов двадцать в диаметре, – теперь сухим; в центре возвышается металлическая скульптура из бронзовых листьев лотоса, по которым когда-то каскадом стекала вода. Променад тянется дальше, но пересекающиеся коридоры с магазинами уводят и налево, и направо. Когда Себастьян и его зомби выйдут из универмага, они увидят свет фонарика, если только Астерия не прикроет луч одной рукой и не свернёт с главного променада в один из боковых коридоров.

Мама шепчет:

– Что это?

Она показывает за невысокий бортик на что-то в сухом бассейне.

Когда Астерия переводит туда луч, он высвечивает восемь или десять мёртвых ворон – чёрные массы глянцевых перьев, усохшие лапы, оранжевые клювы, раскрытые в беззвучном крике. Очевидно, они залетели в заброшенный молл и не сумели найти ни выхода, ни воды, чтобы выжить.

Хотя Астерия тут же отводит свет от ворон, мама начинает нервничать.

– Выведи меня отсюда. Я на них смотреть не буду. Это не то, что ты думаешь. Это просто чёрные тряпки.

У мамы пунктик насчёт смерти. Она живёт так, будто её не существует.

– Пойдём, милая, – говорит Астерия. – Всё хорошо. Пойдём. Нам нужно скрыться из виду.

Когда она кладёт ладонь маме на спину, направляя её, женщина дрожит так, словно температура в эту мягкую ночь упала градусов на сорок.

7

Футах в пятидесяти-шестидесяти впереди Безымянного три прямоугольных пятна света мягко скользят по печальной, упрямой тьме банкротства, на миг высвечивая несущие колонны, высокие окна верхнего света и рекламные баннеры распродаж, свисающие с потолка и пылающие цветастыми обещаниями невероятных скидок. Отблеск трёх смартфонов, включённых в режиме фонарика, едва-едва позволяет разглядеть ищущие фигуры – достаточно, чтобы убедиться: это мужчины.

Пробираясь по универмагу следом за троицей, Безымянный пользуется бледнейшими отражениями их телефонного света, чтобы не идти в кромешной тьме. Он осторожен: нельзя выдать себя, наступив на мусор. Держа пистолет в правой руке, левой он скользит вдоль ряда прилавков, не теряя ориентации в полумраке. Похоже, из здания не вывезли почти ничего – кроме товара, который когда-то был выставлен на продажу.

Он пересекает перекрёсток проходов, дюйм за дюймом подбираясь к следующему прилавку, когда на сцене его сознания распускается мягкое, пульсирующее свечение фонаря, сопровождаемое змеиным шипением сжатого газа, горящего в фитилях-мешочках. В этом жутком свете мелькает стремительный монтаж образов и звуков: мужчина, лежащий мёртвым на полу, черты сильные и красивое лицо, светлые волосы аккуратно уложены, он напоминает какого-нибудь телеевангелиста – но с пулевым отверстием во лбу; свирепое лицо человека со словами, вытатуированными на руке, глаза – горько-зелёные; лицо другого мужчины – длинное и бледное, глаза цвета выцветшего денима, волосы коротко острижены, на щеках щетина; юная девочка, разрумянившаяся в холодном свете фонаря, взгляд дерзкий, блестящие золотистые волосы разлетаются, а голова резко дёргается в сторону, когда кто-то со всей силы даёт ей пощёчину; женский крик; вспышка у дула – грохот выстрела; кровь, брызнувшая на выкрашенную в белое бетонную стену.

Когда видение внезапно проходит, Безымянный обнаруживает, что стоит на одном колене, присев, будто крик и выстрелы должны были заставить трёх мужчин впереди резко обернуться к нему в тревоге. Но эти звуки слышал только он – они были частью предчувствия. Он поднимается на ноги, стискивая зубы; грудь сжата, пистолет тяжелеет в руке.

8

На разветвляющемся променаде, вне поля зрения мужчин, если те выйдут из универмага, Астерия торопит мать, лишь ненадолго замедляясь, когда они проходят мимо закрытого книжного магазина – одного из отделений крупной сети. Здесь больше нет книг, но за витринами всё ещё держится волшебство. Астерия давно думала, что лучшее в богатстве – не то чтобы она когда-нибудь разбогатела, – но лучшее в нём то, что ты можешь иметь столько книг, сколько захочешь, не думая о цене.

Она читает запоем. Книги питают её ум, сердце, душу. Истории показывают ей другие способы жить – не так, как живёт мать. Худшее в Ретрите – что там разрешены только те книги, которые Себастьян прочёл и одобрил; те, что он не одобряет, он уничтожает после прочтения. Ему интересна исключительно научная фантастика – жанр, который Астерии нравится, – но даже в пределах этого жанра вкусы у Себастьяна ограничены. Все книги в библиотеке Ретрита – про антиутопии, про научные прорывы, которые приводят к сокрушительным катастрофам, про астероиды, врезающиеся в планету и убивающие почти всю жизнь, про невероятно мощных роботов, восстающих против человечества и уничтожающих миллионы, про вторжения космических пришельцев, которые либо едят людей, либо откладывают в них яйца, либо убивают ради забавы. В большинстве этих историй роботы, пришельцы и паразиты, управляющие разумом, в конце концов побеждают – или, если не побеждают, то лишь потому, что первая книга всего лишь открывает серию, и война против человечества растянется на десять томов. Астерии понадобилось полгода, чтобы понять: Себастьян хочет, чтобы братья и сёстры читали только те истории, которые подтверждают мысль, будто мир – место беспросветного угнетения и ужаса, а единственное убежище от него, единственное место, где есть полная свобода, – Ретрит. Эта цензура, вероятно, и не нужна. Насколько видит Астерия, братья и сёстры вообще не слишком интересуются книгами – во всяком случае, не настолько страстно, чтобы их могли развратить несколько вдохновляющих историй.

Снова ускоряя шаг, увлекая мать дальше от книжного магазина и следуя за лучом фонарика, который прикрывает двумя пальцами, Астерия вспоминает один роман – о далёком будущем, когда целую систему из девяти планет, заселённых людьми, опустошила раса рептилий, бесцельно странствующая по галактике с единственной целью: уничтожать всякую цивилизацию, какую встретит. В этой истории было кое-что, что захватило её воображение и привело в восторг: у кораблей рептилий были гигантские солнечные паруса – большие, очень тонкие листы высоко отполированного материала, – и их корабли двигались отчасти за счёт давления солнечного света. Свет – и волна, и частица, поэтому он способен оказывать давление, потому что обладает материей, весом. Мысленный образ космических кораблей с огромными сияющими парусами, скользящих по морю звёзд, зачаровывает её и сейчас, спустя месяцы, даже если раса, построившая их, была липкой кучкой человекоубийственных змей.

Она пыталась поделиться этой мыслью с матерью – корабли, как гигантские бабочки, плывущие в вакууме между мирами, – но Иви не верила, что у света есть материальная сущность. Она говорила, что свет ни разу даже волосы ей не взъерошил, как это делает ветер, и с ног не сбивал. На это Астерия сказала, что свет постоянно сбивает её с ног уже одним тем, что он существует. Мать улыбнулась, сказала, что Астерия почти такая же странная, как и прекрасная, поцеловала её в щёку и заметила: раз день солнечный, пусть она поостережётся, а то её собьёт с ног и унесёт, как перекати-поле. Астерия не обиделась: она понимала, что, когда мама отмахивается от мысли таким воздушно-насмешливым тоном, это потому, что в этой мысли есть что-то, что её пугает.

Теперь позади них раздаётся резкий, быстрый лязг, и Астерия настораживается. Не сбавляя хода, она оглядывается и видит, как свет играет по фонтану с сухим каскадом листьев лотоса. Себастьян и двое его зомби вот-вот войдут в пересечение променадов. Ещё секунда-другая – и они окажутся в положении, чтобы посмотреть вправо и увидеть свою добычу.

Им с мамой нужно скрыться из виду. Хотя Астерия приглушает луч, прикрывая линзу двумя пальцами, у неприметной двери в нише между магазинами она выключает фонарик. Дверь должна открыться – и она открывается. Мать сопротивляется темноте за порогом, но Астерия мягко подталкивает её вперёд – ровно настолько, чтобы завести внутрь, – и удерживает, когда мама вдруг словно готова идти дальше вслепую. Осторожно прикрыв дверь, девочка включает фонарик, и свет выхватывает большую площадку и широкую бетонную лестницу, ведущую вниз.

Лестница привлекает Маму меньше, чем темнота секунду назад.

– Мы не можем вниз, – яростно шепчет она. – Нам надо наружу. Мы не выберемся наружу, если пойдём вниз.

– Тише, милая. Может, мы сможем спуститься и наружу. Может, там гараж, погрузочные доки, что-нибудь.

Если Себастьян пойдёт сюда, проверяя двери, и откроет эту, им конец. Астерия знает, что значит быть женой Наставника Наставников. Она, возможно, переживёт его, сохранив рассудок – но не сердце; и даже через годы, когда она будет свободна от него, вся оставшаяся жизнь окажется вывернута из своей природной формы. Хуже того, она знает Тэннера Себастьяна – целый год наблюдала за ним. Он хочет всего, чего ему нельзя иметь; ещё лучше, если это принижает кого-то другого. У него две жены. Были и другие – пока они ему не переставали быть нужны. Если теперь он может иметь трёх, почему не четырёх? Почему бы не взять в свой гарем Астерию и её мать? Астерия не верит, что Мама подумала об этом: мама привыкла избегать мыслей о вещах, которые могут слишком её встревожить. Но Астерия подумала – и, хотя это так ужасно, что её мутит, кто в Ретрите встанет против такого? Никто. Кто вообще в мире встаёт против по-настоящему вопиющего зла? Немногие. Большинство довольствуется тем, что решительно выступает против маленьких зол – вроде обидных слов, непопулярных идей и обжорства, – где риск разозлить жестоких людей невелик.

Она берёт мать под руку и торопит её вниз – в движущийся клин света, который раздвигает темноту.

9

Рэйнер Радж здесь, чтобы встретить конец света, о приближении которого он знает с тех пор, как его уволили и молл пошёл ко дну. Поскольку для таких, как он, нигде больше не осталось работы, смерть молла – это не только его собственная почти-смерть, но и знак того, что дни каждого сочтены.

Когда-то он кое-что значил: был сотрудником службы безопасности молла и гордился тем, как работал. Ему нравилось приходить сюда каждый день, патрулировать парковку и прохаживаться по променаду, высматривая подозрительные рожи. Особенно ему нравилось, когда его ставили в охранный бункер в подвале, где стояли многочисленные мониторы: каждый экран мог показывать изображение с любой из девяноста семи камер, а мог делиться на четыре части и выводить сразу четыре сцены одновременно. Записи хранились месяц, и, если случалась кража в магазине или на парковке у кого-то выхватывали сумочку, он мог вернуться назад во времени и поднять доказательства, чтобы помочь найти виновного. Бункер казался центром мира, и после того как молл разорился, нигде больше в мире ему не казалось по-настоящему правильным.

Другой охранник, Джо Пёрселл, тоже не смог найти новую работу, и то, что он – всего лишь в пятьдесят два – сидит на пособии безо всяких перспектив, ударило по Джо куда сильнее, чем по Рэйнеру, который был на десять лет старше и ожидал от жизни меньшего. Джо застрелился, выстрелив себе в голову. Кайлу Булмеру было шестьдесят семь, и когда выяснилось, что пенсии, ради которой он работал, на самом деле нет, ему пришлось переехать к дочери в Остин. Кайл говорил, что перемены – это ещё одна разновидность смерти, потому что её муж, важная шишка в университете, знает всё на свете и решительно настроен не просто образовывать Кайла, а цивилизовать его по стандартам своей публики. Остальные из охраны – все три смены – как-то разлетелись кто куда, так что Рэйнер не знал, что с ними стало.

Потеряв девять лет назад жену, Перл, умершую от рака, не имея просветлённых детей, которые могли бы его стыдить, и не имея работы, куда нужно ходить, Рэйнер располагает кучей времени, чтобы думать о том, как сильно меняется мир. Похоже, почти каждый обзавёлся сразу несколькими делами, и люди тратят уйму времени, перекрикивая друг друга и доказывая, какие они добродетельные, – не замечая при этом, что, несмотря на всю эту громогласную праведность, почти всё становится только хуже… может быть, не вопреки ей, а из-за неё. Рэйнер – не самый образованный человек: после школы он нигде не учился, – но он много читал историю ради удовольствия и уверен: когда так много людей так гордятся своей безупречностью, это означает опасную нехватку смирения. Смиренные люди знают, что никто не может знать всего, – и потому они с меньшей вероятностью оседлают коня и поскачут с обрыва лишь потому, что гордецы дружно договорились: их добродетель требует, чтобы все верили, будто лошади умеют летать. Смирение – раствор, на котором держится цивилизация.

Не страх быть убитым в грядущую эпоху анархии заставил его продать квартиру, набить чемодан наличными, набить на предплечье татуировку из трёх слов и обосноваться в охранном бункере под заброшенным моллом. Он человек мягкий; он ушёл из мира наверху потому, что не выносит мысли стать свидетелем хотя бы одного убийства – не говоря уж о многих. У него годовой запас еды, шестьдесят ящиков бутилированной воды, удобное кресло, матрас, запас топлива для газовых фонарей и двести книг в мягкой обложке – ни одна из них не про историю чего бы то ни было. Он решил, что из истории никто никогда ничему не учится. Он собрал коллекцию юмористических романов. Если чего-то будет не хватать, он сможет подняться в темнеющий мир наверху и купить всё необходимое – пока деньги ещё чего-то стоят.

Хотя он не боится, что его убьют, он ожидает, что рано или поздно так и будет. Когда наверху всё окончательно развалится, какой-нибудь последний оборванный остаток человечества спустится сюда – бог весть за чем, – обиженный и кипящий праведным гневом, и Рэйнер не станет сопротивляться – какому бы клинку или удару ни оказалось суждено стать его судьбой.

Он надеется, что этот миг наступит не слишком скоро: ему ещё так много романов надо прочитать, и очень хочется перечитать всё творчество Дональда Уэстлейка.

Он как раз в середине второго прочтения «Шпиона в мази», когда слышит негромко отдающиеся эхом голоса шепчущихся женщин.

10

Когда-то была девочка – женщина и девочка; Безымянный уверен в этом: мать и её дочь, доверившиеся ему, а он их подвёл. Это не воспоминание, пробившееся сквозь амнезию, не что-то настолько ясное, но словно крупица мрачного знания, которое он носит в генах, его личный первородный грех, преследующий его годами. Вот почему нынешняя ситуация выжала из него тонкий, холодный пот.

Следуя по пятам за тремя мужчинами со светом, он держится ближе к витринам вдоль заваленного мусором променада, пользуясь углублёнными входами и рядами теней, чтобы оставаться как можно незаметнее на случай, если кто-нибудь из них оглянется. Дойдя до сухого фонтана, они смотрят в обе стороны по пересекающему променаду, затем сворачивают направо и исчезают из виду – в другую улицу магазинов. Он осторожно подходит к углу и встаёт, прижавшись спиной к стене, прислушиваясь, как их мягкие шаги удаляются.

Высунув голову, чтобы посмотреть им вслед, он видит, как один из них открывает дверь. Помедлив, они выходят из коридора, унося с собой свет телефонов, и тихо притворяют дверь.

Во внезапной темноте внутренний взгляд Безымянного наполняется светом фонаря, и это видение – тоже монтаж – повторяет выстрел из прежнего предчувствия: кровь, брызнувшая на выкрашенную в белое бетонную стену; сияющую девочку снова бьют по щеке, толкают назад и швыряют на матрас; женщину, мать, бросают на окровавленную стену; мужчина с глазами цвета выцветшего денима и щетиной на щеках рвёт на матери блузку; другой мужчина – чёрные волосы зачёсаны назад сверху и коротко острижены по бокам, глаза серые, как отточенная сталь, – говорит: «Вы обе наши, прямо здесь, прямо сейчас».

Свет газового фонаря гаснет, как задутый свечной огонёк, и в голове у него темнее, чем в молле, где он стоит. Дрожа, он вынимает телефон из внутреннего кармана пиджака. Включив фонарик, он торопится к двери, через которую исчезли трое мужчин. Прикладывает к ней ухо, прислушивается, но с той стороны – ни звука. Он кладёт телефон на пол, чтобы свет бил вверх, распахивает дверь и, переступая порог, берёт пистолет двуручным хватом. Этого света едва хватает, чтобы увидеть: на площадке никого нет и на тёмных ступенях дальше – тоже. Снизу не поднимается никакого света, значит, они уже покинули лестничную клетку.

Подняв телефон и осторожно прикрыв за собой дверь, он видит, что площадку и ступени ковром покрывает тонкая пыль. По наложившемуся рисунку множества следов ясно: здесь проходили не только мужчины, но и ребёнок – и, вероятно, женщина.

Чутьё подсказывает: насилие, которое он предвидел, случится уже через считанные минуты. Он спускается вниз с меньшей осторожностью, чем ему хотелось бы.

11

Время Мичема и Докермена пришло – как они и надеялись, что оно придёт. Терпение – их главная добродетель. По правде говоря, это их единственная добродетель, и они первыми готовы это признать; хотя их терпение скорее похоже на терпение волков, залёгших в засаде, чем на терпение монаха, который ждёт знака от Всевышнего.

Лестница уходит вниз – туда, где, должно быть, были офисы, кладовые, погрузочные доки, куда доставляли товары, и гараж для сотрудников молла. Билл Мичем клянётся, что чует девчонку и её мать, и запах у них хороший – спелый, самый что ни на есть подходящий.

Годами бродя во сне, Мичем и Брайан Докермен теперь проснулись. Благодаря ферме марихуаны в Ретрите они могут ловить бесплатный кайф когда угодно, а секс здесь доступен, как воздух, – с разными женщинами, достаточно хорошими, потому что у Тэннера Себастьяна высокие критерии отбора. Никто не делает тяжёлой работы – если, конечно, вы не считаете работой оформление пособия по инвалидности и прочих выплат под двумя-тремя именами. И риска в этом тоже нет, потому что у Себастьяна есть система, которая оставляет бестолковых бюрократов слепыми к правде. Да, Себастьян забирает восемьдесят процентов каждой выплаты, но следит за тем, чтобы никто ни в чём не нуждался. Никому не нужно думать о будущем – да и вообще ни о чём, если не хочется, а в основном им не хочется. Мичем и Докермен могли бы так и продолжать бродить во сне, если бы Себастьян не совершил ошибку, которая их разбудила.

Наставник Наставников имеет право первого выбора: каких сестёр он хочет в невесты. Это никогда не раздражало Мичема или Докермена настолько, чтобы они роптали, но изменение брачных правил их взбесило.

Люди за пределами Ретрита – скучные, ходящие по струнке и считающие себя лучше Мичема, – говорят, что у него болезнь, но он отвергает этот диагноз. По его мнению, это даже не слабость, как выражаются некоторые. Просто вкус у него тоньше, чем у тех, кто ходит по струнке и не понимает, чего лишается. Ему нравятся женщины как можно моложе – настолько, насколько удаётся, и несколько таких у него было; поэтому он и оказался в бегах и в Ретрите, где его никто не найдёт. Самая юная, какая у него была в Ретрите, – шестнадцатилетняя, потому что до Астерии там не было никого моложе, так что приходилось довольствоваться тем, что есть. Он и Брайан разговаривают о прошлом – о том, что у них когда-то было и что они делали, – потому что вкусы у них совпадают. Разговоры – не то же самое, что дело, но это хоть что-то.

Потом появляется Иви с девчонкой, и видеть такую нежность каждый день, не имея возможности хоть немного её испортить, – пытка. Но с первого дня всем ясно: Иви и Астерия – запретный плод, и любой, кто сделает неверный шаг, может оказаться в cloaca maxima на территории – в очень глубокой выгребной яме, куда, как подозревают, исчезли несколько смутьянов, хотя наверняка никто не знает. Кроме Мичема и Докермена, братья и сёстры сходятся на том, что ребёнок – табу. Они предполагают, что мать неприкосновенна, потому что в конце концов Себастьян приведёт Иви в свою постель.

Потом брачные правила меняются – и меняется порядок всего, что происходит: будто Себастьян тут ни при чём, будто сама идея перемен спонтанно возникла у сестёр. Большинство в Ретрите особо об этом не думает: все здесь свободнее, чем дураки снаружи, есть травка – и не только травка, есть секс, и нет причин беспокоиться о будущем. Но Мичем и Докермен много думают о новом правиле, потому что видели, как Себастьян смотрит на девчонку, не подавая вида, что смотрит. Их бесит то, что им теперь говорят: можно брать невесту с четырнадцати, – но, кроме Астерии, в Ретрите нет ни одной девочки моложе шестнадцати, так что единственное изменение, которое хоть что-то значит, – то, что даёт Наставнику Наставников двенадцатилетнюю невесту.

Похоже, Себастьян считает Иви тупой. Она странная, но не тупая. Она словно достаточно умна, чтобы выучить всё, что захочет, – но в её голове есть целый мир вещей, которых ей просто не нужно. И если Иви чуть запоздала понять, что означают перемены в брачных правилах, – а она не запоздала, – то Астерия достаточно сообразительна, чтобы увидеть, к чему всё идёт, ещё до того, как это случилось.

Целый год, каждый день мучимый присутствием девчонки, Билл Мичем чувствовал себя так, как, по его представлению, должен чувствовать себя художник, если его лишить кистей и красок, отнять выход его творческой силы; а Докермен говорит, что чувствует себя как концертный пианист, которому отрезали пальцы, хотя Мичем не понимает, кто бы стал отрезать пианисту пальцы и зачем. Они сходятся на том, что это неправильно – так искушать их, мучить без надежды на облегчение, и с каждым днём они ощущают себя всё более обиженными, пока в них не лопнет что-то окончательно. Когда это произойдёт, Себастьян и не попытается их понять, не проявит ни капли милосердия, и несправедливость, которую они испытают, будет подобна той, что испытывают многие в эту нетерпимую эпоху, – возможно, включая короткий заплыв в подземном озере удушающих нечистот.

Когда Иви и Астерия дают дёру и Себастьяну нужна помощь, чтобы вернуть их обратно, Мичем и Докермен вызываются добровольцами, демонстрируя ровно ту меру сочувствия и праведного возмущения, которую следует показать в ответ на воровство у коммуны. Они вооружаются не потому, что в Иви – а уж тем более в Астерию – нужно будет стрелять, а потому, что, когда они станут забирать добычу силой, может оказаться пара свидетелей – или какой-нибудь дурак, который верит в честь и встанет на защиту девчонок. Если повезёт, ситуация сложится так, что Себастьяна можно будет резко сместить с должности двумя голосами, и тогда Мичем и Докермен вернутся в Ретрит с Иви и Астерией. Может, они и не так ловки, как Себастьян, зато у них будут ключи от оружейной, единственные стволы, и доступ к казне. Вместе они станут Наставником Наставников, деля тех же двух жён, – брачные правила уже изменены так, чтобы им было удобно.

И вот теперь они в чреве молла – словно в каком-нибудь старом фильме ужасов под оперным театром или словно бродят по подземельям под замком, где Дракула вернётся до рассвета, – только кровь здесь пустят не кто иной, как Мичем и Докермен. Оружие они пока не достали. Себастьян тоже – хотя у него в руке перцовый баллончик, и это надо учитывать.

Мичем чует женщин так же, как лев чует слабых в стаде. Они близко. Как только девчонок загонят в угол, правильнее всего – убить Себастьяна, пока он не заподозрил, что это случится. Наверху, в мире, нет никого, кто мог бы им помочь. Выстрелить ему в голову – чтобы девчонки увидели и поняли, с кем имеют дело, чтобы поняли: шанса у них нет. Затем раздеть их и сломать прямо здесь, оседлать их и сломать, как ломают диких мустангов, чтобы у них больше не было духа, чтобы они ненавидели себя больше, чем тех, кто сломал их. Мичем знает, как это сделать всего за несколько часов, и Докерман тоже это знает. Как только они сломаются, поездка в Нью-Мексико не принесет им никаких сюрпризов; они будут слишком напуганы и пристыжены, чтобы что-то делать, кроме как сосать большие пальцы и смотреть невидящим взглядом, как новорожденные младенцы, чьи глаза еще не сфокусировались.

12

Коридор тянется далеко, и кажется, впереди тупик – никаких ответвлений. Им нужно выбраться отсюда, потому что Себастьян и его зомби, без сомнения, уже спускаются с верхнего уровня. На двух дверях – общепонятные значки мужского и женского туалета, другие двери никак не помечены, и только на одной написано: ОХРАНА. Мама шепчет это слово так, будто в нём есть магическая сила: «Охрана», – и проталкивается внутрь, что так по-маминому: доказательство того, что она видит заклинательную мощь в вещах, где никакой магии нет. Астерия идёт за ней – доказательство лишь того, насколько она отчаялась.

Они оказываются в маленьком помещении, по бокам которого тянутся высокие металлические шкафчики; прямо впереди – ещё одна дверь с такой же надписью: ОХРАНА. Мама снова шепчет: «Охрана, место, где можно спрятаться», – хотя жалко и думать, будто слово способно что-то обещать. Она проталкивается через вторую дверь – и их встречает свет газового фонаря. Глубокий голос спрашивает:

– Кто здесь?

Они вваливаются в комнату – футов двадцать на сорок, с потолком из акустических плит и белёными бетонными стенами. Из кресла поднимается крупный мужчина с выбритой головой и лицом вышибалы из мафии. На нём чёрная форма с белыми, украшенными гербом, эполетами на плечах рубашки; на нагрудном кармане – слово ОХРАНА, а под ним – имя: РЭЙНЕР. Рукава закатаны, и на правом предплечье вытатуированы странные слова – словно заклинание.

Мама удивлена: её надежда не оказалась напрасной, как это обычно бывает; но она растеряна – «Охрана в заброшенном молле?» – и не знает, что думать об этом человеке. Астерия знает точно. Он – проявление того, во что верит она и чего мама не может признать. Его присутствие не означает, что они в безопасности, – только то, что они не одни, потому что в конце концов каждому из нас приходится самому принимать решения и совершать поступки, которые нас и спасут.

Астерия говорит:

– Мистер Рэйнер…

– Рэйнер Радж, – поправляет он.

– Мистер Радж, у вас есть пистолет?

– Я не люблю оружие. Оно не требовалось. Для работы хватало перцового баллончика.

– А где он?

– Это больше не моя работа, – говорит он. – Это моя пенсия.

– Тогда что у вас есть такого, чем можно обороняться?

Он поднимает брови.

– Вы пришли сюда, чтобы причинить мне вред?

– За нами охотятся плохие люди, – объясняет Астерия.

– Вот как теперь всё устроено, да? – говорит Рэйнер Радж. – Потому я и убрался от всего этого и спустился сюда.

– У вас есть хоть что-нибудь, что можно использовать как оружие? – настаивает она.

– Книги? – предлагает он.

Себастьян слышит приглушённые голоса. В свете телефонов белые рубленые буквы – ОХРАНА – светятся, будто под облучением.

Мичем шепчет:

– Один – мужчина. Что он делает здесь, внизу?

Прежде чем Мичем и Докермен успевают выхватить пистолеты, Себастьян предупреждает:

– Без стволов. Не стрелять. Нельзя рисковать – попадёте в Астерию. Кто оставит на девочке след, тот заплатит.

С перцовым баллончиком наготове он ведёт их через дверь, в своего рода тамбур, где вдоль стен стоят серые металлические шкафчики.

Лестница заканчивается коротким коридором, который выводит в более длинный; источник света там – на расстоянии от перекрёстка. Прижав телефон к груди, чтобы полностью приглушить свечение, Безымянный упирается лбом в стену, наклоняет голову влево и одним глазом наблюдает за тремя мужчинами. Они сгрудились у двери ярдах в шестидесяти-семидесяти впереди.

Обычно он не может быть уверен, в каком порядке будут происходить события в предчувствии в стиле монтажа, но в этот предпоследний момент на него обрушивается ещё одно видение, более яркое и настойчивое, чем всё предыдущее, и вспышки виртуальных событий, которые захлестывают его, кажутся последовательными. Он видит табличку, декларирующую: ОХРАНА. Он находится в вестибюле, заставленном шкафчиками, и осторожно проходит через дверной проём в большую комнату, частично освещенную газовым фонарем. Здесь женщина и девочка беззащитны перед любой перестрелкой, поэтому он колеблется секунду, может быть, две. Он стоит позади троих мужчин, за которыми следил. Крупный парень в чёрной форме охранника смотрит в его сторону, замечает его. Подонок с голубыми глазами и щетинистой бородой замечает удивление охранника, разворачивается, дважды стреляет в упор, поражая Безымянного, который падает на пол – парализованный, умирающий. Мужчина, похожий на популярного евангелиста, роняет телефон и направляет перцовый баллончик. Но головорез с зачёсанными назад волосами и серыми глазами стреляет ему в лоб. Охранник тянется за фонарем, возможно, чтобы швырнуть его. Голубоглазый стрелок хладнокровно уложил его тремя выстрелами. Кричащая женщина отшатывается назад, натыкаясь на стену, забрызганную кровью. Сероглазый урод наотмашь бьёт её по лицу. «Заткнись, сука, заткнись!» Странно спокойная в этом кровавом хаосе, молодая девушка делает два шага, протягивая руку к фонарю. Но этот подонок замечает её и приставляет дуло пистолета к подбородку её матери. «Даже не пытайся, крошка. Теперь вы обе наши, наша собственность, прямо здесь, прямо сейчас. Ты хочешь умереть, как все эти тупые придурки? Нет? Тогда раздевайся, прелестная малышка. Сейчас».