Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Экран показывает обмякшего мужчину, привязанного к креслу – примерно такому же, как те, к которым сейчас притянуты Риз и Эйнсли. На нём мягкая серая форма, возможно тюремная. Когда появляется звук, слышны его стоны и бормотание слов, которые не складываются ни во что связное. Похоже, он в бреду и испытывает сильные мучения.

– Анкилостомы – паразиты, которые уважают хозяина, – а червь-штопор радикален и стремится только к разрушению. Он откладывает яиц в двенадцать раз больше, чем анкилостома. Когда яйца вылупляются через несколько дней, новая буря личинок проносится по венам и артериям, прикрепляясь ко всему – от мозга до почек, – и этот жизненный цикл повторяется снова и снова, пока…

Фильм переходит в режим таймлапса. Пленника в сером зафиксировали так, чтобы голова не опускалась. Первой шевелящейся ордой наполняются его молочно-белые глаза – и после того как она выплёскивается из глазниц, она начинает хлестать и из других отверстий в голове – и, вероятно, ещё откуда-то. Жалкое хриплое завывание и давящиеся звуки не кажутся человеческими.

Когда таймлапс снова начинается с начала, появляется третий мужчина с другой тележкой и ставит её перед Эйнсли Шепард. На белой ткани разложены фольгированные пакетики с антисептическими салфетками, жгуты из резиновой трубки, два гиподермических шприца и две большие ампулы мутноватой жидкости.

– Ты можешь согласиться на долгий допрос под полиграфом – два-три дня, – или получить инъекцию живых личинок червя-штопора прямо в крупную вену.

Эйнсли содрогается так сильно, что у неё щёлкают зубы. Если она и пытается снова собрать богатую вереницу ругательств, как прежде, слова ей отказывают.

Хозяин червей поднимает лавальер, который раньше бросил на пол. Минуту или около того он молча смотрит на трискелион. Потом подносит его к лицу Эйнсли Шепард и спрашивает:

– Что это?

Она колеблется, но достаточно дерзка, чтобы ответить:

– Украшение.

– Что значит для тебя этот символ?

– Он красивый. Я люблю красивые вещи.

– Как ты его называешь?

– Медальон Славы. А вы как его называете?

– Из «Сияющей дороги», – говорит он.

– Да. Видеоигра. Обожаю эту игру. Подозреваю, для вас она слишком сложна интеллектуально.

Риз восхищается презрением, сочащимся из её ответов, но бравада не скрывает дрожь, которую она не в силах контролировать.

– «Сияющая дорога» – тонкий инструмент индоктринации, – вероятно, один из многих, которые ты и твои друзья внедрили в культуру.

– Это видеоигра, мудак.

– Она может быть и игрой, и индоктринацией – тихо подготавливая почву. Для революционера всё – оружие: игры, искусство, песни, слова.

Она косится туда, где сидел Бекман.

– Это вы стреляете в невиновных.

Положив лавальер на тележку рядом со шприцами, он говорит:

– А ты – трусиха, какая ты есть, – подталкиваешь других делать это за тебя.

На Эйнсли прекрасная блузка, дорогая шёлковая вещь – вероятно, за шесть-семь сотен долларов, а то и за тысячу; примерно такое могла бы носить мать Риза. Хозяин червей – неотёсанная скотина – хватает её за правый рукав и, ни секунды не заботясь о качестве ткани, дёргает раз, другой – и вырывает рукав из плечевого шва. Рука обнажается; стяжка на ней развернута нижней стороной вверх, чтобы дать доступ к вене в локтевом сгибе.

– Не посмеете, – говорит она, но уверенности в её голосе нет.

Он берёт один из шприцов, прокалывает крышку ампулы и набирает жидкость в цилиндр.

На экране компьютра таймлапс продолжает снова и снова прокручиваться, и орда раз за разом вырывается из умирающего пленника.

Крупный мужчина кладёт заряженный шприц на белую ткань и берёт жгут. Он затягивает резиновую трубку на бицепсе Эйнсли. Одним пальцем он прощупывает вену, пока не решает, что она достаточно выпирает.

По опыту Риза Спиндрифта – и на его вкус – бывают ситуации, когда женская красота удваивается, когда её держит страх. Хотя ему самому дурно от ужаса наполовину, он всё равно способен оценить, как страх Эйнсли многократно усиливает действие её чар. Он способен на это во многом потому, что укротил собственный страх, решив согласиться на допрос и выложить всё, что эти люди хотят узнать. Да, он наживёт врагов среди тех, кто планирует «Единственное решение», – зато завоюет дружбу этого человека и его сообщников, и их круг станет для него новым убежищем. Он уверен, что имя Спиндрифт, его интеллект и готовность служить большим идеям, которые средним людям не постичь, обеспечат ему место в высшей касте любой системы, которую эти люди намерены навязать стране. Чем больше всё меняется, тем больше остаётся прежним, как говорят французы; а если это не французы – значит, немцы.

Этот молчаливый человек со шприцами и ампулами – эффективный следователь. Это хитро, как он действует: не кричит на неё и не повторяет угрозу, а просто выполняет её. Он вскрывает фольгированный пакетик, достаёт антисептическую салфетку и протирает место будущей инъекции. Этот тип очень хладнокровен, а хладнокровие – одна из тех черт, которые Риз высоко ценит.

Когда мужчина поднимает заряженный шприц и подводит кончик иглы к вене, Эйнсли говорит голосом, из которого исчезло презрение и который теперь дрожит от ужаса:

– Ладно… всё хорошо.

Делая вид, будто не понимает, следователь удерживает большой палец на поршне, смотрит ей в глаза и спрашивает:

– Всё хорошо? Ты этого хочешь?

Чтобы с точностью определить, какую долю в её выражении лица занимают ненависть и страх, потребовалась бы комиссия психологов. Но в голосе слышен только второй, когда она говорит:

– Я буду говорить. Что угодно. Всё, что хотите знать. Всё.

Их мучитель молчит.

Он не откладывает шприц. Он продолжает смотреть ей в глаза, пока наконец она не шепчет:

– Пожалуйста.

Её сломали ещё до того, как формальный допрос вообще начался.

Риз находит её восхитительной в этом крушении духа – и ни на мгновение не сомневается, что принял блестящее решение, сменив сторону. «Единственное решение» – это уже вчерашний день.

7

Высокие верхние окна под самым потолком проливают в огромное пространство – раза вдвое больше футбольного поля – свет заметно ярче, чем прежде, но сеть металлических переходов под крышей отбрасывает на бледный бетон едва заметные серые тени, словно намекая на ложные сияющие дороги, что ведут лишь в Страну Клыка.

Риза Спиндрифта увели в комнату в подвальном уровне склада, где отборная команда дознавателей и специалист по полиграфу в ближайшие несколько дней будут мягко склонять его к сотрудничеству. После этого его будут удерживать незаконно, но в таком комфорте, который ему понравится. С ним следует обращаться уважительно и убедить, что за содеянное ему ничего не грозит, что он в безопасности – в объятиях новых друзей, – пока в первые дни нового года не будет нанесён удар по трискелионной шайке.

В заговоре такой силы, какой его предвидел Безымянный, придётся выявить и устранить внутренний круг – людей убеждённых, компетентных и безжалостных, – чтобы схема развалилась. Но среди них, в самом центре круга, наверняка есть фигура с пугающей харизмой: тот, кто первым вычислил единомышленников среди воротил в правительстве, бизнесе и медиа, у кого хватило дерзости приблизиться к ним и умения убедить их рискнуть всем ради революции – ради его тоталитарного идеала. Даже больше, чем остальных членов внутреннего круга, нужно устранить именно его: чтобы отбить охоту у его адептов и спасти миллионы жизней, поставленных под угрозу.

Здесь, на основном уровне здания, стулья уже убрали, как и тележки, компьютер с ужасом червя-штопора и инструменты для смертельной инъекции. На оголённом участке необъятного пола, который служил сценой, Безымянный встречается с человеком, называющим себя Дрю, – они уже пересекались на других заданиях, и тогда он играл Пола Бекмана, адвоката. Здесь же женщина, известная ему как Нора: она тоже участвовала в других операциях и убедительно сыграла Эйнсли Шепард.

Холостые патроны, выпущенные из Beretta, не пробили вкладыш, набитый театральной кровью и вшитый в рубашку Дрю. Зато он безупречно выдержал момент, когда сработали капсюли, раскрывающие «раны» на костюме.

– При более ярком свете мы бы это ни за что не провернули, – говорит Дрю.

Нора вносит поправку:

– И мы бы этого не провернули, если бы Спиндрифт был хотя бы вполовину так умён, как ему кажется.

Дрю качает головой, будто поражаясь самому себе:

– Вот придёт день, и я смогу рассказать детям, чем я на самом деле занимался эти пару лет… – Он не заканчивает фразу, только пожимает плечами, будто не в силах представить себе восторг собственных детей. – В общем, спасибо вам, сэр, за всё это. И, слушайте, вы точно уверены, что никакого червя-штопора не существует? Даже в бразильских джунглях?

– Анкилостома – да, у нас в Штатах и вообще много где, – говорит Безымянный. – А червь-штопор – нет. Но Туз чертовски здорово сделал этот кусок фильма.

– Спецэффекты оскаровского уровня, – соглашается Нора.

После недавних тревог Безымянного – что Туз теряет фокус, ошибается и делает необъяснимые вещи вроде того, что заваливает его гостиничные номера розами и дарит ему имена, взятые из романов и фильмов, – его в некоторой степени успокаивает и то, что Спиндрифта опознали как одного из заговорщиков, и то, как быстро его нашли, как ловко захватили, как изящно обманули и перевернули.

– Для меня честь работать с вами, сэр, – говорит Нора, протягивая руку и пожимая ему ладонь.

Слово «честь» слишком затёрто. Манера Дрю тоже тонко-ненавязчиво почтительная – словно Безымянный в этой странной организации не просто главный полевой агент, а нечто большее.

Дрю и Нора расходятся, и через несколько часов Безымянный оказывается один в Mercedes G 63, который ему предоставили, ведя внедорожник на юг по федеральному шоссе 101.

Встреча с Тузом Бубен назначена на 2 января – через одиннадцать дней. До тех пор он официально не при делах, хотя на практике это никогда не бывает его состоянием. Что-то обязательно происходит. И это нормально. Рано или поздно досуг всегда начинает казаться ему… если не угнетающим, то по меньшей мере тоскливым – отчасти потому, что в дни простоя он один и без цели. Он чувствует, что всё ещё находится в этом мире из-за какого-то обещания, и простой бесчестит это обещание.

Он проезжает почти сотню миль, прежде чем понимает, куда ему нужно. В маленький городок в техасском Панхэндле. У него есть надёжные сведения, что Рождество в Панхэндле – лучшее время и место на всём этом жалком свете. От его нынешней точки это больше чем двадцать часов езды. Но сейчас только полдень, а он не возражает против длинных перегонов. Сегодня он может пройти ещё часов восемь, прежде чем остановиться на ночь, завтра – десять, а потом въехать в этот маленький городок поздним утром двадцать четвёртого – и это кажется правильным.

Какова бы ни была организация, стоящая за ним, у неё глубокие карманы и управленцы, которые не скупятся на щедрые выплаты. Между заданиями ему всегда выделяют двадцать, тридцать, а то и сорок тысяч долларов – на что он захочет. Он не потратил и нескольких тысяч из тридцати, которые выдали ему недавно, – до того, как его простой был сокращён новостями об обрушении моста в Массачусетсе. И всё же, остановившись заправиться в Барстоу, Калифорния, он отправляет Тузу сообщение, проверяя пределы щедрости компании. Он просит доставить ему 250 000 долларов наличными – либо во Флагстафф, Аризона, сегодня поздно вечером, либо в Амарилло, Техас, в ночь на двадцать третье. Простое подтверждение приходит к тому моменту, когда он уже в часе езды к востоку от Барстоу. Туз забронировал для него номер в трёхзвёздочном отеле в Амарилло. Завтра вечером туда доставит деньги курьер. Сообщение заканчивается наставлением, которое, несмотря на его хмурое настроение, заставляет его рассмеяться сильнее, чем, казалось бы, оправдывают эти слова: НЕ СПУСТИ ВСЁ НА ТУФЛИ.

8

В городке, может быть, три-четыре тысячи жителей. Многие здания здесь – ещё девятнадцатого века, основательные, сложенные из местного камня или местного же кирпича; место вне времени – в эпоху, когда время мчится на ракетных скоростях.

Sleepytime Inn – скромный семейный мотель с чистыми комнатами, оформленными в юго-западном стиле. Раньше в этом месяце он уже провёл здесь неделю – до едва не обернувшейся катастрофой миссии в Канзасе. В одиннадцать часов в этот день перед Рождеством на вершине высокого флагштока на ветру с хлопком расправляется американский флаг.

Крытая веранда перед офисом – с парой кресел-качалок и подвесными корзинами пуансеттий. Сосновый венок на двери оживляют красная лента и маленькие серебряные украшения.

Внутри рождественская ёлка украшена, среди прочего, фигурками маленьких собак, изображённых ангелами – с крылышками и нимбами.

Женщина лет сорока с небольшим, Холли Хармони, поднимает взгляд от стойки регистрации; при виде его её голубые глаза расширяются.

– Мистер де Винтер! Я и представить не могла, что мы увидим вас снова так скоро.

– Надеюсь, у вас найдётся для меня комната. Надо было заранее позвонить.

– Чтоб я так стояла здесь, если бы мы были под завязку, я бы всё равно кого-нибудь вышвырнула, лишь бы вам место нашлось. Но вам повезло. Сейчас у нас тихий сезон. Командировочных нет, а те, кто возвращается на праздники из своих новых городов, в основном останавливаются у родни. Я могу поселить вас в ту же комнату, что и прежде.

– Отлично. На семь ночей, если есть возможность. Как там Ллойд и Кейли?

Ллойд – её муж, техасец до мозга костей, такой же техасский, как стетсон, который он носит. Кейли, четырнадцати-пятнадцати лет, – девочка с поразительно утончённой красотой и такой острой, живой сообразительностью, что почти забываешь, до чего она хороша собой.

– В духе сезона: ускакали за последними подарками – сейчас точно нас разорят.

Ему нравится эта сплочённая маленькая семья – и он боится за них. В последнюю ночь своего прошлого визита у него было длинное видение: они – жертвы тех революционеров, которых Риз Спиндрифт ещё недавно поддерживал десятками миллионов долларов. Безымянный видел Холли и Ллойда мёртвыми в креслах-качалках на переднем крыльце – они держат на коленях собственные отрубленные головы. На стене за ними был прибит плакат с трискелионом, а кто-то баллончиком вывел слова: «Все апологеты должны умереть», что бы это ни значило. В той экскурсии по будущему Sleepytime Inn он также видел милую Кейли – голую, мёртвую: горло ей перерезал один из мужчин, которые её изнасиловали. Одна из причин, по которой он вернулся, – посмотреть, не удастся ли изменить будущее теперь, когда Риз Спиндрифт называет имена; не удастся ли сорвать планы толпы трискелиона. Если он проживёт здесь неделю и у него не будет ясновидческого видения того ужаса, который он уже предвидел, или если он увидит семью Хармони живой и счастливой через годы, – у него будет больше веры в Туза и в самого себя. Ему нужна вера, чтобы продолжать.

Покажет ли очередное видение что-то утешительное или же нечто предельно злое, его вторая причина быть здесь – отдать Хармони 250 000 долларов. Хотя он и не делился с Ллойдом Хармони своим видением, он предупредил: может настать день, когда по новостям покажут людей под знаменем трискелиона; они могут выглядеть как ещё одна группка озлобленных неудачников – но будут смертельной угрозой. Ллойд не знал, что с этим делать, но, похоже, почувствовал в предупреждении – и в пророке, который его принёс, – что-то такое, что не позволило отмахнуться. Это не богатые люди; они не могут просто так уйти от мотеля, который даёт им скромный заработок. Тайник с четвертью миллиона наличными должен подтолкнуть их отнестись к нему и к его пророчеству серьёзно – и позволит им закрыть мотель и сбежать, если однажды все знаки укажут на надвигающуюся катастрофу.

Его комната ещё приятнее, чем он помнил.

Ресторан «Tex-Mex» через шоссе, который будет закрыт в Рождество, открыт сегодня вечером. Безымянный уверен, что Элдора будет на работе: для неё постоянные посетители – не просто клиенты; они ей как родные. Здесь всё ещё благословляет людей сильное чувство общности и семьи – по крайней мере пока.

Он выходит из номера, когда над Панхэндлом уже установилась ночь. Переходя три пустынные полосы чёрного асфальта, он чувствует, как начинает идти снег. Первые хлопья – огромные и мягкие, они лениво кружатся в темноте.

По карнизам ресторана тянутся гирлянды красных и зелёных рождественских огней.

Открыв дверь и шагнув в тамбур, он слышит, как гитарист играет «Fields of Gold», – для этого заведения песня недостаточно кантри. Она трогает Безымянного по причинам, которые он не способен до конца понять. Музыкант, которому в прошлый визит он каждую ночь оставлял по сто долларов, с удовольствием играет её для него на гитаре, под синтезаторный аккомпанемент.

Элдора ждёт его вместе с хостес. Очевидно, Холли Хармони дала им знать, что он снова в городе.

Лет пятидесяти, пышная, с массой волос, заколотых вихрями, и глазами цвета бренди, согреваемого пламенем свечи, она работает здесь двадцать два года и относится к посетителям так, словно они её любимая родня, – каковыми, в каком-то смысле куда более глубоком, чем кровное родство, они и являются.

– Господи помилуй, – говорит она. – Максим де Винтер прикатил из самого Мэндерли, чтобы провести Рождество в нашем городишке. – Она читательница, особенно любит книги Джона Д. Макдональда, но читала и «Ребекку». Когда она впервые услышала имя, она знала, откуда оно. – Выглядите чуть-чуть бледновато, молодой человек. – Она выхватывает меню из держателя. – А ну-ка, идём с мамой. Острые тамалес и ледяная Corona вас на ноги поставят быстрее, чем всё, что способен выдать любой доктор-шарлатан.

Следуя за ней к столику, он говорит:

– С Рождеством, Элдора.

– Оно всегда, милый. Благословений тебе. Хорошо снова тебя видеть. У нас тут не каждый день проезжают загадочные красавцы. Ты воображение бодришь.

Садясь и принимая меню, он говорит:

– Элдора… – но никак не может сложить нужные слова.

– Что такое, дорогой?

– Потом, – решает он. – Сейчас ты заставила меня мечтать об этом пиве.

– Сейчас смочим тебе горлышко, – говорит она и уходит за Corona.

Музыкант достаточно любезен, чтобы следом за «Fields of Gold» сыграть её ещё раз.

Помимо всех прочих причин, по которым он вернулся в этот городок, он хочет дать Элдоре больше, чем неделю щедрых чаевых. Он хочет сказать что-нибудь вроде: Ты и такие, как ты, – сердце и позвоночник мира. Вы – причина, по которой у нас на столе есть еда и из крана течёт вода, по которой загорается свет, когда мы щёлкаем выключателем. И больше того: вы – причина, по которой у нас вообще есть цивилизованное общество, по которой мы всё ещё чувствуем себя в безопасности у себя дома и ощущаем общую связь, по которой мы всё ещё тянемся друг к другу в трудный час, по которой доброта и любовь ещё могут победить безумие фракций, которых подстрекают ненавидеть соседей, – фракций, разожжённых лидерами, верящими, что посеять презрение и ненависть к другим – удобная лестница на вершину власти.

Но эти слова ещё не доведены до нужной формы. Возможно, словами вообще невозможно передать глубину его чувства на этот счёт; а может, и нет способа сказать это так, чтобы не смутить её. При всей своей яркости Элдора – человек скромный; такие же и Хармони в мотеле, как и многие другие, которых презирают те, кто у власти. В своей скромности им трудно увидеть в себе позвоночник и сердце мира – но если они в конце концов не поймут собственной ценности, необходимости сопротивления, будущим станет уродливое царство безумия, угнетения и бесконечного насилия.

Музыкант переходит на рождественскую музыку, посетители тянутся с заснеженной ночи, Безымянный допивает пиво и разглядывает счастливые лица вокруг – и понимает, что приехал сюда ещё по одной причине, помимо того чтобы дать семье Хармони четверть миллиона и выразить своё почтение Элдоре. Он приехал, чтобы попрощаться. Это понимание не сопровождается видением; оно поднимается из его обострённой интуиции, как вода из артезианской скважины. Возможно, ему осталось недолго в этом мире. Он приехал попрощаться не только с местными, которые с ним подружились, но и с миром, который создали эти люди и другие вроде них, – с миром, который вдохновлял его и во время миссий последних двух с половиной лет, и в те тридцать с лишним сладких лет жизни, которые у него отняла амнезия.

Никакой меланхолии не сопровождает интуитивное чувство, что он скоро умрёт. Если ему суждено уйти, то, конечно, в сопротивлении тем, кто хотел бы сжечь мир дотла, в безумной вере, что они, как мифический феникс, восстанут в славе из его пепла. Не так уж много есть вещей, ради которых стоит умирать, как стоит умирать ради свободы.

Он заказывает второе пиво и ужин. И как раз когда Элдора приносит Corona, вечер украшает песня, которую редко воспринимают как рождественскую, – но она говорит о самом сезоне: «What a Wonderful World». У музыканта хороший голос, но в своём воображении Безымянный слышит великого Луи Армстронга, для которого эта песня стала хитом давным-давно.

Элдора переливает холодное пиво в новый запотевший стакан и говорит:

– Да ты вовсе не выглядишь бледным, милый. Да ты выглядишь как мальчишка рождественским утром.

Взять на прицел

1

Когда ворон собирается много, правильное слово для них – не flock (стая), а murder (убийство): murder of crows. В эту последнюю неделю года, благодаря своему шестому чувству, он уже несколько раз предвидел, как большая murder визжащих ворон с треском крыльев взмывает в небо. Они кружат над головой, предвестники неизвестно чего, – и дурной знак рассеивается.

Под именем Максима де Уинтера он вернулся в этот маленький городок в техасском Панхэндле и поселился в Sleepytime Inn – не ради снежного Рождества, хотя снег выпадает по расписанию, и не ради того, чтобы ещё раз отведать приличной Tex-Mex в ресторанчике через шоссе, хотя за неделю он ест там вдоволь. Он приехал проверить, не изменилась ли судьба семьи Хармони, владельцев мотеля; смогут ли они избежать кошмаров жестокого будущего, которое он видел в своих ясновидческих видениях. В прошлый приезд, в начале месяца, ему привиделось, как Холли и Ллойда Хармони истязают и обезглавливают, а их маленькую дочь, Кейли, – насилуют толпой и убивают.

Теперь, в последнюю ночь перед отъездом в Калифорнию, пока он готовится ко сну, в нём крепнет надежда: может быть, отсутствие нового видения означает, что будущее уже изменилось из-за того, что он успел сделать до возвращения сюда. Но вдруг мотельный номер преображается вокруг него: тёплый юго-западный декор расползается в развороченный, разломанный хлам, дверь распахнута в пасмурный день. Видение всеобъемлюще – словно VR-экскурсия по грядущему кошмарному миру: мёртвый мужчина, незнакомец, привязанный к стулу верёвкой, врезавшейся в плоть на предплечьях; рот раскрыт в беззвучном крике, глаза молочно-белые, как у слепой рыбы, прожившей жизнь в подземном озере; женщина – возможно, его жена – голая на кровати, и тело так изуродовано, что Безымянный не в силах на неё смотреть. Это хуже того, что он видел прежде, и дальше лучше не становится: он медленно выходит из номера, как в некоторых кошмарах, где сновидец может двигаться только словно под водой. На парковке шесть выгоревших машин обуглены дочерна, окна выбиты, шины стекли с колесных ободов. При его появлении murder ворон взмывает с трупов, которыми птицы пировали. За сгоревшими машинами разбросаны тела десяти человек, убитых из дробовика, в том числе двоих детей – по-видимому, обречённых лишь за то, что они остановились в мотеле, принадлежащем семье, признанной недостойной теми, кто возьмёт на себя право ковать новую страну. Он скользит дальше, пока не находит Холли, Ллойда и Кейли там же, где видел их в прошлый раз, – в том же состоянии, что и тогда. Всё, что Безымянный до сих пор сделал, пытаясь сорвать революцию, не возымело действия.

Когда это мрачное предчувствие рассеивается, он снова оказывается один в мотельном номере, где вандализм, изнасилование и убийство ещё не случились. Будь он в полной мере тем человеком, каким был два с половиной года назад, когда у него ещё имелись имя и воспоминания о первых тридцати с лишним годах жизни, он, возможно, не смог бы уснуть, преследуемый такими жуткими картинами. «Пять утра», – именно во столько он хочет проснуться, и через минуту уже спит. Один из его даров – умение засыпать быстро и спать так глубоко, будто это репетиция смерти.

2

Прохладный ветерок режет, как нож. Стальное январское солнце отсекает резкие тени, и от каждой отполированной поверхности вверх бьют клинки отражённого света.

В Саннивейле, штат Калифорния, Безымянный стоит перед гостиницей, где он зарегистрирован как Джон Ридд. Он пришёл на пять минут раньше.

Человек, называющий себя Ховардом и не назвавший фамилии, приезжает на четыре минуты раньше – за рулём Jeep Wrangler.

– Доброе утро, – сказал Безымянный, забираясь на переднее пассажирское сиденье.

– Думаю, да, – сказал Ховард. Ему было за шестьдесят, он подтянутый, в хорошей форме, с коротко подстриженными белыми волосами. В осанке – выправка человека, который сделал военную службу делом жизни, причём в одном из особенно жёстких родов войск, может быть, у морпехов или морских котиков. – Но это вас сильно ударит. Будьте к этому готовы.

Безымянный встречался с Ховардом в Скоттсдейле, штат Аризона, меньше двух недель назад, когда они сошлись на том, что встреча, на которую его сейчас везут, необходима. Возможно, он знал этого человека и раньше, но никаких воспоминаний о более ранней встрече у него нет.

Вообще у него нет воспоминаний о первых тридцати с лишним годах жизни: они скрыты амнезией, навязанной ему с помощью технологии, которой он не понимает. Однако он уверен: на это стирание прошлого он согласился сам – от отчаянной потребности забыть.

Саннивейл и окрестности часто называют Силиконовой долиной. Здесь были основаны некоторые из крупнейших корпораций мира.

Их цель этим утром – участок в шесть акров, окружённый кирпичной стеной высотой в восемь футов. КПП у главных ворот выглядит так, будто его строили с расчётом выдержать миномётный обстрел. Люди на посту в безликой форме охраны и, похоже, без оружия.

– Это бывшие морпехи США, прошедшие боевые действия, – сказал Ховард. – В будке у них под рукой автоматические карабины с бронебойными патронами.

За КПП подъездная дорога ведёт к трёхэтажному, без окон, монолитному зданию с ребристыми стенами, целиком облицованными отполированной, бесшовной медью. Это странное сооружение прикрыто двумя рядами благовонных кедров высотой футов в сорок.

– Два акра под крышей на уровне земли, – сказал Ховард, – плюс пять подземных уровней того же размера. Монолитный бетон, армированный сталью.

– Я нигде не вижу никакой вывески.

– Компания называется Adjuvant, – сказал Ховард. – Сейчас ей нечего продавать. Возможно, она вообще никогда не выйдет на биржу и не станет размещать акции. Ей нужна анонимность.

Они оставляют машину на VIP-парковке; парковщик вручает Ховарду номерок.

Двое огромных подъёмных ворот так умело встроены в ребристую стену, что почти незаметны. Между ними – обычная входная дверь; она открывается лишь после того, как Ховарда и Безымянного опознаёт система распознавания лиц.

За дверью – тамбур с бетонными стенами толщиной в два фута. Даже допущенные посетители обязаны ждать, пока удалённые специалисты просвечивают их на предмет скрытого оружия, а обонятельная электроника анализирует воздух вокруг – нет ли в нём отдельных молекул различных взрывчатых веществ.

Стальная дверь отъезжает в сторону с пневматическим шипением. За ней – огромный главный этаж. Запасы для проекта хранятся в сотнях металлических корзин на стеллажах – это вертикальные, моторизованные карусели. Простенькие роботы на колёсах гудят туда-сюда в поисках предметов, которые им велели доставить. На виду – ни души: только Безымянный и Ховард.

Они идут по центральному проходу к четырём лифтам. Ховард прижимает большой палец к сканеру, и створка кабины разъезжается.

– Узнаёте хоть что-нибудь? – спросил Ховард.

– Нет. Может быть. Какое-то дежавю. Похоже, я уже бывал здесь.

– Не раз. С того дня, когда здесь девять лет назад заложили фундамент.

– Не понимаю.

– Скоро поймёте.

– Что здесь происходит? Какая работа?

– Исследования и разработки: когнитивные функции, структура мозга, матрица памяти.

Безымянный с удивлением слышит собственный голос:

– AI. Искусственный интеллект.

– Отчасти, да. Но не только. Подземные уровни с первого по четвёртый – лаборатории и мастерские.

Они спускаются на пятый, самый нижний уровень. Воздух лишён даже слабейших запахов. Коридоры переплетаются один с другим, безмолвные, как ходы в потерянной пирамиде под тысячей футов песка. Шаги не выбивают из пола ни звука. Мягкий свет настолько рассеян, что не дарит им даже тени. Они идут, будто два духа по лабиринту загробного мира, пока не выходят к комнате, приготовленной для них.

Восемь кресел стоят у U-образного стола для совещаний – в ряд по внешней дуге. Они занимают средние места. Напротив открытого конца «U» в стену встроен большой видеоэкран.

Пока экран светлеет – от чёрного к синему, – Ховард достаёт очки с толстыми линзами; внутри видны косые ряды медных нитей. Дужки толще, чем у обычных очков, а наконечники, охватывающие ухо, – размером с электроды электрокардиографа.

– То, что вы сейчас увидите, – сказал Ховард, – это монтаж восстановленных воспоминаний нескольких людей, видео со смартфонов из разных источников, записи дорожных камер и новостная съёмка. Этот массив прогнали через программу, которая проясняет и усиливает изображение, а затем сводит разнородные материалы к единому визуальному качеству. Но здесь нет никаких догадок. Это реальность – именно так всё и было. Я буду смотреть на экран на стене. А в очках вам будет казаться, что вы проживаете это сами.

– Восстановленные воспоминания? – удивился Безымянный. – Чьи восстановленные воспоминания?

– Ваши – среди прочих.

Ховард кладёт руку на плечо спутника – неожиданный, почти ласковый жест; и Безымянный, к собственному удивлению, находит в нём утешение, будто между ними есть сложная, эмоциональная история.

– По вашему настоянию технология, которая закрыла дверь для всех воспоминаний о ваших первых тридцати семи годах, больше не может открыть её для вас. Доступ к прошлому вы получите только если амнезия сама начнёт крошиться и осыпаться – либо вследствие серии маленьких, но нарастающих откровений, либо из-за одного – большого, сокрушительного. То, что вам предстоит пережить, – кувалда, шар для сноса. Я был бы против подвергать вас этому, если бы ваша следующая миссия не была столь отчаянной и если бы она не требовала, чтобы вы в полной мере понимали, кто вы и как дошли до этой минуты.