Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Безымянный надевает очки. Он слеп – при широко раскрытых глазах, состояние тревожное, пусть и длится всего полминуты. Потом он оказывается в прошлом, погружённый в него: задействованы все пять чувств. Время превращено в слои – какие-то изъяты, а оставшиеся спрессованы в непрерывный поток связанных мгновений. В этом сверхживом документальном фильме нет музыки; однако кадр за кадром нарастает страх – как в картине с партитурой мастера-композитора, умеющего намекнуть на приближающийся ужас.

3

Под низким, зловещим небом, на участке в пять акров, на фоне калифорнийских вечнозелёных дубов стоит громадный дом в райтовском стиле – из местного рваного камня и тика, с большими консольными террасами.

Перед домом ждут две чёрные машины, двигатели урчат, из выхлопных труб тянется тонкий пар. Бестелесный голос говорит:

– Это сверхдлинный лимузин. Ты поедешь отдельно, на расстоянии. А я отвлеку её на себя – буду с ней говорить.

Безымянный наклоняется к открытой двери, обращаясь к кому-то на пассажирском сиденье. На лице – нетерпение. Он говорит:

– Доедем за час, Реджина, а у меня ещё два часа срочных телефонных звонков. Я не могу закрыть дела, если меня отвлекают.

Точка зрения переворачивается, и теперь внутри машины – красивая женщина лет тридцати с небольшим. Рядом с ней сидит румяная девочка лет десяти, с волосами, собранными в хвост. Девочка держит плюшевого кролика с болтающимися ушами. Она говорит:

– И мне тоже позвони, папочка. Мы тоже по делу поговорим.

С точки зрения ребёнка видно, как Безымянный наклоняется в салон и целует девочку в щёку. От её дыхания пахнет мятными леденцами. Он говорит:

– Увидимся по ту сторону Зазеркалья, Алиса.

Ухмыляясь, Алиса протягивает кролика. Говоря за него, она нарочно шепелявит:

– Давай попьём чай вмефтe. Вкуфные кекфы и крампеты.

Его шофёр, Роланд, держит открытой заднюю дверь второго лимузина по правому борту.

– Может, доберёмся чуть дольше, чем за час, мистер Огастин. Дождь уже почти над нами.

Второй лимо следует за первым по длинной подъездной дороге, которая огибает озеро в один акр; в мелководье там кормится большая голубая цапля – футов в четыре ростом. Длинная шея поднимается из воды: птица искала малька или лягушку. Скосив голову, пока лимо проезжает мимо, цапля смотрит на Портера Огастина одним кислым жёлтым глазом и издаёт зловещий звук, слышный даже в салоне: быстрое гортанное «кок-кок-кок».

Когда лимузины выходят на шоссе – один за другим, – и небеса с грохотом обрушиваются на землю мокрыми потоками, Портер Огастин делает звонок за звонком, прилежно занимаясь делами, не отвлекаясь ни на что.

Роланд за рулём; перед ним лобовое стекло, забрызганное дождём, дворники ходят туда-сюда в ритме глухих ударов – как обратный отсчёт до взрыва. Впереди поднимается северная башня подвесного моста – бетонная арка, которая в солнечный день могла бы выглядеть величественно. В этом сером свете, размытом туманом и дробным дождём, она стоит, как мрачный портал в собор, где поклоняются странному богу – словно вырванному из лавкрафтовской истории.

Камера, наклонённая вниз с верхушки фонарного столба, берёт в кадр четыре полосы движения – две на север, две на юг; непогода тормозит поток, но машины всё равно идут примерно пятьдесят миль в час.

Другая дорожная камера, наведённая на мост, фиксирует миг, когда чудовищная ударная волна раскачивает гигантскую опорную башню. Конструкция изгибается, словно искривлённая фигура на сюрреалистической картине Сальвадора Дали. Башня трескается; от неё сыплются глыбы бетона и с грохотом бьют по встречному потоку. Рвутся основные тросы, подвески и оттяжки, бешено хлещут воздух. В отблеске внезапно вспыхнувших стоп-сигналов падающий дождь кажется красным. Грузовики, внедорожники и легковушки скользят, сталкиваются, с сокрушительной силой рикошетят друг о друга – один разрушительный удар за другим. Башня рушится, увлекая за собой главный пролёт и северный боковой пролёт; машины, которые ближе всех к мосту, падают в бездну.

Mercedes-лимузин заносит, и поток позади визгом встаёт колом, успев остановиться прежде, чем влететь ему в бок. Портер Огастин распахивает дверь пассажирского салона и выходит в бурю; ливень настолько плотный, что он мгновенно промокает до нитки. Телефон выскальзывает из руки и с треском падает на асфальт. Впереди – другой лимузин, раздавленный в столкновениях с двумя восемнадцатиколёсниками: двери по правому борту вмяты внутрь, двери по левому борту вывернуты и наполовину сорваны с петель, торчат открытыми; окна выбиты; шины взорваны. Один из тягачей – Peterbilt – завершает смертельный занос и складывается ножницами в ту страшную пустоту, где секунду назад был боковой пролёт. Второй грузовик зависает на краю: задняя часть прицепа уже над бездной, водитель карабкается, пытаясь выбраться из перекошенной кабины.

Дорожная камера даёт вид с высоты стервятника на десятки машин и грузовиков, разбросанных по залитому дождём шоссе. Выжившие, в оцепенении, выходят наружу; другие остаются внутри – возможно, скованы травмами или без сознания.

Портер, пошатываясь, идёт к развороченному лимуззину. Дождь трещит и шипит по покрытию; вилы молний рвут облака; по мокрому чёрному асфальту мечутся яркие отблески; гром словно вибрирует из самой земли, как предвестник разрушительного землетрясения. Шоссе усыпано мусором: истолчённым безопасным стеклом, обломками красного пластика, толстыми змеями резинового протектора, содранного с шин восемнадцатиколёсников, колпаками, конвертами и журналами из развороченного фургона почтовой службы – и одним плюшевым кроликом с пуговичными глазами и болтающимися ушами. Игрушка глядит на него из-под размокшего журнала. Сердце колотится так, что с каждым ударом пульсирует зрение; он приседает и тянется за кроликом. Вытаскивая его из-под журнала, он обнаруживает, что издание скрывало отрубленную детскую руку, сжимающую игрушку бледными, закостеневшими пальцами.

В Портере Огастине что-то ломается – не только сердце, но и что-то в разуме, мост между рассудком и чувством. Он проваливается в безумие, которое со временем, в ближайшие недели, пройдёт, но лишь для того, чтобы уступить место всепоглощающей одержимости – яростной решимости отыскать смысл в мире, который внезапно стал бессмысленным. Он поднимает кролика; отрубленная рука лежит сверху, и он прижимает эти драгоценные вещи правой рукой к груди. Алиса где-то рядом, она должна быть рядом, и ей нужна её рука. Он найдёт её и отвезёт в больницу, где руку пришьют обратно. Сейчас врачи умеют творить чудеса. Руку пришьют, Алиса поправится, и со временем эта рука будет работать ничуть не хуже другой. Лимузин. Она должна быть в лимузине – там, где Реджина уже наложила импровизированный жгут на руку дочери, потому что Реджина в любой кризис умеет держать себя в руках, она спокойная, находчивая и действует быстро.

Теперь – к двери по левому борту, которую при столкновении вывернуло и сорвало с петель наполовину. В пассажирском салоне собираются тени – мутные, как болотная вода. У дальней двери, которую выгнуло и продавило с чудовищной силой, Реджина сползла на сиденье. Он не может быть уверен в её состоянии, пока огонь не проносится по буйным небесам – ещё ярче, чем раньше, – и не освещает салон. Её рот приоткрыт, будто ей хочется пить дождь, который косо летит внутрь через разбитое окно; глаза закрыты; тело так неподвижно, что та, кто в нём жила, наверняка уже переселилась в другое тело – в лучшем мире.

Пойти за Реджиной в смерть кажется предпочтительнее, чем оставаться среди живых, будучи мёртвым изнутри. Но Алисы в машине нет, и он не может оставить ребёнка одного в этом жестоком мире. Он должен найти её, срочно отвезти в больницу, пришить руку. Он отходит от лимузина. Как солдат на поле боя после схватки, он бродит среди обломков, среди мёртвых и раненых – оглушённый, но и отчаянный от мысли, что Алиса могла сорваться в бездну и он не успеет добраться до неё вовремя.

Но затем он находит её. Её выбросило из лимуззина; она, должно быть, перекувыркнулась по асфальту и попала под машину – возможно, и не под одну. Он опускается рядом с ней на колени, но Алисы больше нет: только сосуд, в котором она когда-то украшала этот мир. Её уже нельзя целовать, и он целует руку, что держит кролика, рыдает без удержу, снова и снова повторяет её имя, говорит, что ему жаль – так жаль. Он не знает, прошла минута или пять – ему всё равно, – прежде чем этот жалкий день наполняется сиренами, патрульными машинами, скорыми и пожарными.

Слишком поздно.

Роланд, шофёр, пробирается к Портеру.

– О боже. Мистер Огастин. О боже, она была такая славная.

В слезах Роланд падает на колени, а Портер поднимает взгляд от руки дочери; лицо у него страшное, словно вот-вот обрушится в яму горя. Роланд говорит:

– Я останусь с ней, куда бы её ни увезли. Прослежу, чтобы с ней обращались бережно. Не отойду ни на шаг – ни при каких обстоятельствах, – пока вы не вернётесь и не… не оформите всё как надо.

Портер слышит собственный голос будто издалека, будто он уже вышел из тела и уплывает вслед за Алисой:

– Я не могу уйти. Я никогда не смогу уйти. Я умираю здесь.

Роланд говорит:

– Если у Реджины есть шанс, вы должны быть с ней.

– Она ушла. Она мертва.

Роланд говорит:

– Ей очень плохо, но она не ушла. Видите скорую вон там? Врачи сейчас грузят её в скорую. Она жива – и, может быть, жив и ребёнок, которого она носит.

Больница. Зал ожидания отделения интенсивной терапии. Окна, вымытые дождём. Яркий свет. Белые стены и синий кафельный пол. Воздух пахнет сильным дезинфицирующим средством. Тепло тела ещё не высушило одежду Портера – она липнет к нему. Доктор Менгисте сообщает прогноз; его тёмные глаза смотрят прямо, голос звучит уверенно – не потому, что ему не хватает сострадания, а потому, что он знает: в такую минуту прямота и уверенность и есть сущность сострадания, когда ложная надежда – жестокость. Он говорит:

– Если бы она смогла это пережить, ребёнок родился бы мёртвым. Ваш сын уже погиб. Мне очень жаль. Повреждения внутренних органов у Реджины слишком обширны – невозможно даже представить поэтапный план восстановления и трансплантаций. Её можно удерживать в живых только крайними мерами – и то недолго. Мне очень жаль, но она уйдёт ещё до конца дня.

Портер хочет знать, в сознании ли она. Нет. Он спрашивает, есть ли повреждения мозга, и доктор Менгисте отвечает, что, скорее всего, пока нет, но наверняка он сказать не может. Портер спрашивает, больно ли ей; ему отвечают, что нет.

Меряя шагами зал ожидания отделения интенсивной терапии, сжимая голову обеими руками, будто сопротивляясь черепному давлению, которое может его разрушить, Портер говорит:

– Делайте что угодно. Только держите её живой двадцать четыре часа.

Когда доктор Менгисте тихо предлагает, что милосерднее было бы отпустить её прямо сейчас, Портер подходит к врачу вплотную. Он кладёт руки доктору на плечи – как положил бы старому и дорогому другу, умоляя о самой большой услуге в жизни.

– Вы не понимаете, доктор. Мне нужно поговорить с директором больницы – сейчас. Мне нужны исключительные условия. Есть кое-что, что я, возможно, смогу сделать для Реджины. Шанс – безумный. Если вы постараетесь удержать её живой двадцать четыре часа – получится у вас это или нет, – я сделаю пожертвование в фонд больницы. Сто миллионов долларов. Я организую безналичный перевод средств в течение часа.

Переведённая из реанимации, Реджина Огастин лежит в просторной отдельной палате без сознания; моча отводится через катетер; гидратацию поддерживает капельница. Проведена интубация трахеи; она дышит при помощи вентилятора. Её давление, пульс и уровень кислорода в крови тщательно отслеживаются. В палате находятся медсестра и врач; они работают по частному контракту с Портером Огастином, а не с больницей, и подписали соглашения о неразглашении.

Также присутствуют пять техников из Adjuvant, Inc.; они привезли устройство, которое доставили по частям и собрали прямо в палате. Теперь оно шесть футов в длину, пять футов в высоту и четыре фута в ширину; на каждом конце – рабочее место и стопка из трёх мониторов. Экраны светятся цветными изображениями человеческого мозга под разными углами. Медсестре и врачу машина кажется загадочной, но они не задают вопросов ни о ней, ни о других непонятных устройствах.

Медсестра и врач, безусловно, понимают назначение электро-капюшона, который техники Adjuvant надели Реджине на голову. Он несколько отличается по конструкции от того, что им доводилось видеть раньше, и содержит необычно большое количество электродов; от электродов тянутся провода к рабочей станция для проведения ЭЭГ на тележке. На экране ЭЭГ постоянно видно пять дорожек, отслеживающих гамма-, бета-, альфа-, тета– и дельта-волны мозга Реджины – хотя временами их становится двадцать. Команда Adjuvant – трое мужчин и две женщины – переговаривается вполголоса, употребляя жаргон, который для врача и медсестры, должно быть, почти бессмысленен.

Портер стоит у окна. Порой ему трудно вдохнуть. Ни этот симптом, ни постоянная боль в груди не имеют отношения к болезни. На него давит тяжесть горя и вины, утраты и тоски, – и в отчаянии его соблазняет желание умереть. Они с Реджиной не просто муж и жена: они лучшие друзья, партнёры во всех смыслах, сооснователи трёх успешных компаний. Она умнее даже, чем красива; деловой гений, остроумная и смешная, как мало кто из тех, кого он знал. Он не может представить жизнь без неё. А у него – технологическая интуиция настолько развитая, что впору шутить: он, должно быть, общается с внеземной расой, куда более продвинутой, чем человечество, и получает от неё идеи. Но он всего лишь Портер, а она всего лишь Реджина; они полюбили друг друга на первом курсе колледжа – который стал и последним, потому что колледж уже не мог дать им ничего, что им было нужно, после того как они нашли друг друга. Поженившись в девятнадцать и имея на двоих пятнадцать тысяч долларов, теперь они стоят больше тридцати миллиардов – состояние, которое он отдал бы в ту же минуту, если бы мог выкупить дочь у могилы и исцелить умирающую жену. Когда взгляд Портера уходит с бури за окном на бледное отражение в стекле, отвращение к себе заставляет его отвернуться.

Сколько займёт этот процесс, они не знают, но когда оборудование установлено и работает, оказывается, что им нужно шесть часов и сорок минут. Вернее, они считают, что им нужно именно столько; технология ещё в разработке, и у них пока не было того, что они назвали бы безусловным успехом. Если они действительно поймали сознание во всей его сложной детализации – не только память, но и интеллектуальную и эмоциональную способность, во всей конкретности, со всеми нюансами личности, – им ещё предстоит загрузить это в связанную систему суперкомпьютеров Cray и понять: получилось ли у них лишь созвездие данных или, напротив, полностью функционирующая вселенная человеческого разума.

В 11:35 вечера – через четырнадцать с половиной часов после ужаса на мосту – измученная команда Adjuvant уезжает из больницы, забрав оборудование. Уходят и медсестра с врачом, нанятые по частному контракту. Когда Портер подписывает разрешение, старшая медсестра ночной смены снимает интубацию и отключает аппарат искусственной вентиляции. Оставшись с Реджиной наедине, Портер опускает боковое ограждение, забирается на кровать, ложится к ней лицом, берёт её руку – тёплую, но вялую. Он говорит ей, что любит её и будет любить всегда – сколько бы времени ни осталось ему в этом мире, а потом и вечно.

Пока он ждёт, воспоминания приходят сами собой, щедро, без призыва: мгновения страсти, смеха, достижений. Среди них – случай в ночь, когда им было по двадцать четыре. Вернувшись домой после ужина в ресторане, они открывают бутылку каберне, наливают по бокалу и продолжают обсуждать то, что занимало их за столом: плюсы и минусы решения, которое либо выведет их первую компанию на новый уровень, либо гарантирует, что они потеряют над ней контроль и в итоге их выдавят. Реджина – за риск. Портер – против. Поскольку каждый уважает другого, они упёрлись в тупик. Реджина предлагает уладить спор, признав роль случая в жизни, и Портер соглашается. Из шкафа, где лежат игры, которые они любят, она достаёт новую колоду, снимает целлофан, открывает коробку, откладывает джокеров и несколько раз тасует.

Будущее их бизнеса решит тот, кто вытянет карту старше. Реджина веером раскрывает новую колоду, и Портер тянет первым: десятка треф. Она вытаскивает карту, откладывает колоду, переворачивает: туз бубен. Они рискуют – как она и хотела, – и решение оказывается настолько удачным, что уже через шестнадцать месяцев они становятся миллиардерами и садятся в разгоняющийся поезд успеха, который, при огромной работе, уносит их намного дальше всего, о чём они осмеливались мечтать.

Он вспоминает и другой момент – девять лет спустя после той счастливой ночи, вечером в день седьмого дня рождения Алисы. Девочка взахлёб рассказывает карточный фокус, который учитель показал в школе. Реджина достаёт колоду и начинает поражать дочь – и Портера не меньше – серией трюков, которые выглядят настоящей магией. Портер удивляется: где она научилась так обращаться с картами? Реджина хитро подмигивает, улыбается и говорит:

– Помнишь, я рассказывала: летом перед колледжем я работала в шоу в Disneyland, ассистировала иллюзионисту? Так вот, он был ещё и карточным мастером. Каждая новая колода выходит из коробки в одном и том же порядке – ты знаешь, что у тебя в руках, ещё до того, как начал. Он мог тасовать сколько угодно, контролируя карты, раскладывая их ровно в том порядке, какой хотел. Меня это заворожило. Он меня научил. Это, пожалуй, было самым трудным, чему я когда-либо училась, и я держу навык в тонусе – не смею заржаветь.

Портер смотрит на неё в изумлении.

– Ты мне никогда об этом не говорила.

Реджина снова подмигивает и отвечает:

– Такой навык менее полезен, если все знают, что он у тебя есть. Я прибегала к нему всего два раза, милый, и так рада, что прибегла.

Первый раз сделал их миллиардерами. Второй раз разрешил спор о том, заводить ли ребёнка сейчас или подождать ещё два-три года. Теперь Алиса просит ещё фокусов. Реджина тасует и кладёт на стол рядом три карты рубашкой вверх. Переворачивает первую: туз бубен – и возвращает его в колоду. Переворачивает вторую из трёх: снова туз бубен – и опять вставляет в колоду. Третья карта – туз бубен. Она тасует снова, переворачивает всю колоду лицом вверх и раскрывает веером на столе дугой, предлагая Алисе найти все три туза бубен – но там только один. Девочка визжит от восторга и хлопает в ладоши. Портер говорит Реджине – лучшей из возможных жён:

– Значит, может, в следующий раз тасую я?

Реджина отвечает:

– Тогда, может, в следующий раз решим вопрос костями.

Боже, как же он её любит.

Его вырывает из реки воспоминаний сигнал тревоги на мониторе сердечного ритма. В 12:14 ночи – уже этого нового, страшного дня – он лежит на боку, лицом к Реджине, обнимая её в последний раз; её большое сердце перестаёт бороться. Для неё конец этой жизни пришёл – и вместе с ним начало другой, в мире за пределами. Если бы он в это не верил, он оборвал бы свою жизнь прямо сейчас. Но он будет жить дальше – живым для всех, хотя наполовину мёртвым внутри.

И, возможно, в Adjuvant будет сохранена версия Реджины Огастин, – чтобы, может быть, они могли говорить, вместе решая будущее, когда оно наваливается, как цунами: уже без колоды карт, без её прикосновения, без её поцелуя, без её успокаивающего присутствия, когда он просыпается ночью в когтях ужаса.

Это странное многосенсорное погружение в виртуальную реальность восстановленных воспоминаний – его и чужих – заканчивается. Укрепления амнезии рушатся. Тот, кто был Безымянным, теперь сидит слепым с широко открытыми глазами. Портер Огастин – потрясённый, дрожащий – ждёт ещё несколько минут, прежде чем снимает специальные очки.

Экран на стене снова темнеет.

Он один за U-образным столом для совещаний – в пяти этажах под землёй. Ховард, которого он теперь знает как своего отца, проявил такт: дал ему время побыть одному, чтобы прийти в себя после пережитого. И подготовиться к удару того, что будет дальше.

4

Талмен Аринвальд носит кожаные сапоги до колен – чтобы защититься от змей. Точно так же он не носит с собой ни телефона, ни какого-либо другого устройства, по которому кто угодно мог бы узнать его местоположение через GPS. Он стоит один на травянистой вершине самого высокого холма, глядя на то, что уже принадлежит ему, и на то, что со временем станет его, и при этом щедро обрабатывает руки гелевым антисептиком. Purell он покупает ящиками и старается не прикасаться ни к чему, к чему другой человек мог прикасаться в течение последнего часа, – протоколы, которых он придерживался за десятилетия до пандемии и которых придерживается теперь, уже после неё.

Хотя за свои пятьдесят лет Аринвальд ни разу не был счастлив, по крайней мере он испытывает удовлетворение от того, что идёт по пути, ведущему к осуществлению его самого заветного желания. Когда он завершит тяжёлую задачу, которую сам себе поставил, это достижение принесёт ему не счастье, а довольство, но и довольства будет достаточно. В последние годы он понял: счастье – не просто иллюзия; это возмутительная ложь. Те, кто выглядит бодрыми и утверждает, что они благословенны, – лжецы; их показное счастье предназначено для того, чтобы вызывать в других зависть и делать их несчастными, а значит, у него есть ещё одна причина презирать самозваных оптимистов и им подобных.

Более трёх миллиардов лет Земля формировалась и развивалась, принимая нынешний облик, и на протяжении последних нескольких тысяч лет люди гадали, в чём смысл всего этого.

Талмен Аринвальд больше не гадает. Он знает.

В триасовом периоде вулканы перекроили сушу и вынесли на поверхность богатства минералов в их сыром виде. Двести миллионов лет климат то нагревался, то остывал; там, где прежде не было, поднимались горы; приходили гигантские ледники, перетирая высокогорья, прокладывая проходы, формируя долины и русла рек. К моменту появления людей десять тысяч лет назад эти поля и холмы были переработаны в плодородную почву. Сегодня округ Напа, штат Калифорния, – величайшая в мире территория виноделия.

Arinwald Vineyards – самая молодая, но при этом одна из самых титулованных виноделен в регионе, потому что Талмен, не считаясь с расходами, приобрёл триста акров лучшей земли, уже засаженной зрелыми лозами, и построил винодельню столь архитектурно великолепную, что самые старые бренды округа понимают: теперь они – второсортники. Это было его главным местом жительства семь лет, хотя уже пять лет как он осознал: владение виноградником и винодельней не сделает его счастливым и даже просто довольным.

Если раньше в Америке требовались утомительные десятилетия, чтобы нажить большое состояние, то теперь это можно сделать за несколько лет. Аринвальд – один из ранних высокотехнологичных предпринимателей, и сегодня его состояние превышает восемьдесят миллиардов – благодаря различным IPO и патентам. Он куда богаче, чем когда-либо были его ядовитые родители из высшего света. Будучи наивным техногиком двадцати с небольшим, он думал, что несколько сотен миллионов долларов сделают его счастливым, но этого не произошло. Не сделали его счастливым и миллиарды, накопившиеся с тех пор, во многом потому, что ему приходится иметь дело с управляющими капиталом, которые, если они не идиоты и не мошенники, тупы, как ножи для масла. Супермодельная подружка, когда ему было двадцать семь, обещала сделать его счастливым, но она оказалась самовлюблённой занудой, а её энтузиазм по части соития казался подозрительным и – учитывая её тяп-ляпную гигиену – часто вызывал тошноту. Секс с кем угодно угнетает: скука соблазнения, нервирующая близость, отталкивающая близость полового и мочевыводящего аппарата, сведённых в один биологический тракт. По правде говоря, он предпочёл бы больше никогда никого не трогать, потому что мгновение удовольствия неизбежно оборачивается часами отвращения и ещё более глубокой брезгливостью. Когда ему было тридцать, он тайно профинансировал звёздный, восхищённый фильм о своей жизни и деловой хватке; это должно было его порадовать, но восторги, которыми фильм встретили, оказались ещё более пышными, чем те, за которые он заплатил критикам, – и потому отзывы показались ему неискренними. Некоторое время Аринвальд думал, что покупка политиков и превращение его идей о культуре и экономике в холодный, жёсткий закон принесут ему что-то похожее на счастье, но политиканы взяли его миллионы из-под полы – точнее, десятки миллионов – и не дали взамен ничего, кроме пустых обещаний.

Когда даже Arinwald Vineyards не делает его счастливым – как не сделала его счастливым яхта длиной двести восемьдесят футов (с командой хорошо оплачиваемых лодырей), как не сделало его счастливым финансирование на миллиард долларов медицинских исследований (с лабораториями, набитыми некомпетентными людьми, которые до сих пор не нашли сыворотку, способную прибавить человеку сто лет жизни), – он наконец приходит к пониманию того, что навсегда держит довольство вне его досягаемости. Люди.

После этого момента прозрения Аринвальд открывает для себя огромный пласт литературы писателей-мизантропов, мудрых философских томов, которые осуждают эгоистичную, алчную, мстительную, разрушительную природу человечества, описанную с самых ранних хроник его существования; это рептильная порода с ядовитым потенциалом. Сначала – то впадая в уныние, то приходя в ярость от истины, к которой его привели эти авторы, – Аринвальд стыдится быть человеком, родившимся в такой дикой стае, и ему кажется, что надежды на будущее разума и мира не существует.

Затем он понимает, что некоторые немногочисленные превосходят своё наследие – в том числе и те писатели, что говорят с ним столь мощно. Определённые визионеры предвидят лучший постчеловеческий мир, в котором генетически сконструированные поколения превзошли человеческое происхождение и делят управление процветающей планетой с разумными, кроткими роботами. Умные роботы не унаследуют нравственных изъянов, которые люди получили от рептильных предков в юрском периоде. Он осознаёт, что он – один из этих визионеров, – и что, в отличие от большинства, у него есть ресурсы, чтобы продвигать их программу.

Теперь он спускается с самой высокой точки своих владений на холм ниже, где главный дом площадью в пятьдесят тысяч квадратных футов открывает панорамный вид на легендарную долину. Возможно, это самый красивый дом в Америке и, безусловно, самый дорогой в строительстве, но там он не доволен. У него есть также четыре гостевых дома, в каждом – по два люкса; послезавтра они будут заняты, когда сюда съедутся восемь влиятельных людей – якобы чтобы проработать детали масштабной благотворительной миссии. На самом деле они придут к согласию относительно следующего шага в осуществлении «Единственного Решения», которое спасёт мир от чумы, которой является человечество. Излечение от этой чумы наконец принесёт Аринвальду довольство.

5

Ховард Огастин вернулся в комнату для совещаний и сел рядом с Портером.

– Тебя крепко приложило горем, сын. Меня тоже. Но горе – это здоровая вещь. Оно подтверждает, что наши отношения с теми, кого мы любим, имеют смысл. И вина тоже бывает полезна – но не тогда, когда ты ею одержим, и не тогда, когда настаиваешь, будто отвечаешь за удар судьбы.

Портер, глядя прямо на чёрный экран в дальней стене, сказал:

– Я назвал свою семью помехой.

– Тебе нужен был час без помех, чтобы заняться важными делами. Это не то же самое, что назвать семью помехой.

– Если бы мы поехали в одной машине, как и следовало…

– Тогда, возможно, вы все погибли бы в тот день.

– Или мы все выжили бы.

Портер встретился взглядом с отцом. Ховард, очевидно, различал отчаяние сына, но, похоже, оно раздражало его не меньше, чем печалило. Он сказал:

– Если бы ты умер вместе с ними, тебя бы не было здесь, чтобы сделать всё то добро, которое ты сделал от их имени.

– То, что я сделал, – это было хорошо?

– Некоторые воруют и убивают без страха, потому что у них особый статус внутри системы, привилегия быть вне закона. А искать истину в мире лжи и приносить убийцам надлежащие последствия этой истины – сын, если это не добро, значит, в мире уже не осталось добра.

Ховард взял одну из портеровых рук в обе свои.

– Я горжусь тобой. Всегда гордился. Не было ни минуты, когда бы я не гордился.

– Выполняя эти миссии, – сказал Портер, – я потерял тебя. Ты – всё, что у меня осталось, и я потерял тебя.

– Я никогда не был потерян, Портер. Я был здесь всё это время. Я здесь и сейчас.

Слёзы уже готовы были выступить, и Портер снова перевёл взгляд на экран в дальней стене. Он ничего не сказал.

– Ты, можно сказать, одержимец, – сказал Ховард. – Ты всегда таким был. В какой-то мере это даже хорошо. Именно поэтому у тебя хватило сосредоточенности и напора, чтобы добиться того, что вы с Реджиной построили. Но чтобы идти дальше, тебе нужно отложить в сторону вину и сомнения в себе, которые она тянет за собой. Слишком многое поставлено на кон, чтобы ты сомневался в себе. Уверенность – необходимость. Я это знаю, и она это знает – и ты тоже.

После паузы Портер сказал:

– Я боюсь этого.

– Встречи с Тузом?

– Как я мог сделать то, что сделал, – загрузить её сознание в массив суперкомпьютеров? Технология была несовершенной. Спустя три года она всё ещё несовершенна. Может, такой останется всегда.

– Ты не хотел отпускать её. Ты не хотел быть без неё. Ты сходил с ума от горя.

– Но кто бы ни была эта Туз, она ведь не Реджина.

– Нет, не она. Реджины больше нет в этом мире. Никакая наука никогда не сможет накинуть лассо на душу и удержать её здесь после смерти тела. Туз – лишь частичная копия Реджины. В ней – мастер-стратег и тактик. Эти качества Реджины, эту часть её интеллекта удалось хорошо захватить. Поразительно, правда. То, что ты в ней сохранил, на годы опережает всех остальных, кто пытается сделать то же самое. Как бестелесное сознание, поддерживаемое в облаке Cray, которое заполняет акр на этом, самом нижнем уровне, она скользит по интернету и получает доступ к любому компьютеру где угодно – не будучи обнаруженной, – собирая доказательства, доводя планирование твоих миссий до совершенства. Потрясающе.

Портер добавил:

– До совершенства – до недавнего времени.

– Она беспокоится о тебе. Или, по крайней мере, обеспокоена. Я не могу сказать наверняка, какие у неё эмоции.