Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Те, кто способен на насилие и жестокость по отношению к невинным животным, – из той же породы, что поднимает флаги с трикселионом и расстреливает из пулемёта людей на лесной поляне. Вера в идеологию – это вера в ничто, поклонение пустоте со стороны тварей, столь же пустых, как этот слизняк.

Безымянный пинает ползущего мужчину под зад – тот падает лицом в грязь, – и кричит:

– Перестань, чёрт тебя дери, скулить!

Чтобы подчеркнуть приказ, он выпускает последний патрон из .38 в потолок.

Люциус Бентон перекатывается на спину и по-детски складывает руки крест-накрест на груди, защищаясь. Он не может перестать умолять о пощаде – правда, всё тише и тише, словно лишь постепенно до него доходит, что просьбы о милосердии ему не помогут.

Безымянный даёт ему прямой обзор на дуло Heckler & Koch и говорит:

– Мне некогда слушать твоё дерьмо. Единственный шанс выйти отсюда живым – говорить. И говорить быстро. Не води меня за нос. Не ври. Не вздумай воображать, будто ты достаточно умён, чтобы мной крутить. Ты не умнее таракана.

Для наглядности он ставит ногу Бентону на пах и давит ровно настолько, чтобы у того выступили слёзы.

– Я приехал сюда, чтобы прихлопнуть вашу гнилую щенячью фабрику, записать, как ты сам себя и большого человека в Топике уличаешь – того, кто следит, чтобы на вашу лавочку никто всерьёз не наезжал. Но тут есть что-то ещё. Твой лощёный адвокат не стал бы морочиться с отпечатками, если бы речь была только о собаках. И ты бы не окружал себя такими громилами, как эти неудачники, провонявшие это место своей кровью. Что ещё вы тут делаете?

Бентон мотает головой из стороны в сторону.

– Если я скажу – я до конца жизни в тюрьме.

– Лучше, чем быть мёртвым. Заключишь сделку, дашь показания против большого человека, которому платишь, – он сядет надолго, а ты, может, получишь всего пять лет, десять. Это шанс. Единственный шанс.

Бентон медлит. Безымянный убирает ногу с его паха и наводит пистолет так, будто собирается лишить его мужского достоинства.

– Один выстрел – и боль будет адской. Ты истечёшь кровью, хотя не так быстро, как тебе захочется.

При всех своих недостатках Люциус Бентон умеет распознавать убеждённость – и она его пугает.

– Некоторые трупные ямы – просто трупные ямы, а другие – дорогая недвижимость.

– Трупные ямы? О чём ты?

– Из сотен племенных собак вроде тех, что у нас, пару штук то заболеют, то станут бесплодными – каждую неделю-другую. Мы их пристреливаем и бросаем в яму. Ты же не будешь рыть могилу для каждой, чёрт возьми.

– Быстрее, – приказывает Безымянный – и стреляет в земляной пол между ног Бентона.

Глаза у того распахиваются. Длинным, испуганным потоком он выкладывает бизнес-модель, благодаря которой ферма используется в третий раз – после подсолнухов и собак. В некоторых странах этого искорёженного мира власти с трудом удерживают граждан от побега к свободе. Иногда эмигранты убедительно выступают против тех, кто их угнетал, раскрывая неприятные истины. Если ты сидишь на демоническом троне и тебя злят такие разоблачения, ты можешь отправить агентов в США, чтобы заткнуть критиков – пулями, ножами, ядами. Но в этом есть риски: негативная огласка настраивает американскую публику против тебя; политики и медиа, сидящие у тебя на содержании, на время начинают нервничать из-за твоих денег; льстивый профиль в глянцевом журнале, возможно, так и не выйдет; твоих курьеров с наличными и любовниц заносят в списки тех, кому запрещены полёты; а порой и банковские санкции мешают наслаждаться огромным состоянием, которое ты так старательно украл, или платить террористам, разделяющим твоё анархическое видение. И тут на сцену выходят Люциус Бентон и его шайка: их умение тихо похищать людей и готовность к насилию делают их привлекательной альтернативой государственным агентам за рубежом; за деньги они могут заставить неудобных правдолюбов исчезнуть – и, если их когда-нибудь поймают, никаких доказательств связи с заказчиком не будет. Подозрения останутся, но представительная республика вроде Соединённых Штатов не станет действовать на основании одних подозрений. В опасной схватке с Безымянным трое бойцов Бентона оказались всего лишь громилами, а не одарёнными воинами; зато когда целью становился писатель, художник или учёный без навыков самообороны и с низкой насторожённостью, они – и двое других, которых сегодня здесь нет, – были самой что ни на есть командой А. По всей территории США их жертв привозили сюда, допрашивали и пытали – если за эти дополнительные услуги платили, – а затем хоронили вместе с собаками в трупной яме. Услугами фермы время от времени пользуются пять диктаторов, и в последнее время велись плодотворные тайные переговоры с одной крупной внутренней политической структурой, что могло бы заметно увеличить прибыль Бентона.

Словно предчувствуя, что скоро мужчины, которые наказывают их, больше не будут иметь над ними власти, собаки в клетках начинают выражать свою муку – нытьём и жалобным поскуливанием, за которые раньше им доставалось бы тычком острым прутом или разрядом тазера. Постепенно поднимающийся хор отчаяния и тревоги вызывает у Безымянного озноб, который пробегает по всей длине позвоночника и звенит натянутой проволокой в крови. Сердце у него колотится не от страха – от ярости и отвращения.

– Сколько? – требует он у Бентона, подавляя желание исполнить обещанный выстрел в пах.

– Сколько чего?

– Не води меня за нос, кусок дерьма. Сколько убийств по заказу вы сделали?

Холодный пот стекает по Бентону в этом прохладном сарае.

– Не знаю. Я не считаю. Это же не бейсбол. Мне это не нравится. Это просто бизнес.

Пока собаки плачут, молчание Безымянного становится угрозой. Он берёт пистолет двумя руками.

Бентон торопливо заговорил, голос дрожит:

– Восемь в год, может, десять, никогда больше двенадцати. Двенадцать – это был необычно жаркий год.

– Сколько вам платят за эту… услугу?

– По-разному. Зависит от того, чего они хотят, насколько трудно будет схватить цель, насколько она важна – он или она, и хотят ли они чего-то ещё, кроме того чтобы человек просто… ну, исчез.

Наконец Бентон, кажется, понимает, что земляной пол сарая, на котором он лежит, – по сути натянутый канат и что он теряет равновесие. Спасают его только откровения, и теперь они хлещут из него так, как правда редко льётся из человека.

– По дешёвке – это типа сто пятьдесят тысяч, по верхней планке – до полумиллиона, до семисот тысяч за сложные похищения, в среднем, может, четыреста. Но, понимаешь, цели во многих случаях заметные, операции очень тонкие, а те, кто за это платит, – самые богатые люди на свете, у них карманы бездонные, они заплатят сколько угодно, лишь бы получить то, что хотят. Так что не будь меня – был бы кто-то другой.

– Сколько лет ты этим занимаешься?

– Пять… почти пять. В феврале будет пять.

– Ты всё это унаследовал. Твой дядя был в том же бизнесе?

– Нет. Не он. Только подсолнухи и собаки. Воображения у него не было.

– Тебе было мало собак. Мало денег. Мало страданий. Тебя заводят чужие страдания, да?

– Эй, нет, ты о чём? Слушай, если не я – так кто-то другой. Ты же знаешь, что это правда. Где есть спрос, там всегда будет предложение. Так устроен мир. Не только я – мир.

Собаки плачут и плачут – сирые и оставленные, не знавшие иной жизни, кроме заточения и муки, – оплакивая не только свою боль, но и человеческую, словно невинные ангелы, скорбящие о порче мира, который такие, как Бентон, превратили бы в бесконечную череду трупных ям.

Джентльмен-фермер дерзает надеяться, что в долгом молчании и колебании Безымянного проявилась конечная слабость. Он собирается с духом и с ноткой вызова спрашивает:

– Ты из какой конторы? Из какого агентства? Ты вообще кто – коп?

Собаки плачут.

ФБР придётся сообщить, но Безымянный не может им позвонить. Трое мужчин мертвы. Неважно, заслужили они смерти или нет, – он убил их. Самосудники действуют на горячей эмоции, часто без всех фактов, желая мести. Благодаря работе Туза Бубен и собственным находкам Безымянный располагает фактами; ему нужна только правда, не месть. Он не самосудник, но власти назовут его именно так. Бюро придётся анонимно подсказать, и это будет задачей Туза.

Собаки плачут, и этот плач звенит в его крови, в костях.

– Где значок? – требует Бентон. – Ты по какому закону?

– По тому, который важнее всего, – по естественному закону, по закону, что лежит в основе вселенной. Но ты ничего об этом не знаешь.

Несмотря на крайность момента, Бентон всё равно видит мир только сквозь тёмное стекло своей привычной оптики. На лице у него появляется хитрость, уверенность, что здесь произошло досадное недоразумение между людьми одной породы. Он говорит:

– А, так я тебя знаю. Ты такой же, как я. Ты просто ищешь кусок чего-то большого – свою долю, то, что ты заслужил, потому что у тебя есть воля взять это самому. Мы в одной лодке.

От края до края длинного сарая собаки плачут всё громче, и их плач – не только их собственный: это плач всех собак за всю историю, скорбящих не только о своей боли, но и о насилии, совершённом над хозяевами, которые их любили.

Что-то похожее на хриплый всхлип вырывается у Безымянного, и он стреляет в Люциуса Бентона – раз, другой и ещё раз.

10

Это будет легко. Мой рождественский подарок тебе.

Небо низко нависло, и поднимается ветер. Скоро пойдёт снег, и тёмная земля исчезнет под безупречным белым покровом.

Безымянный ведёт Cadillac Escalade Бентона от разводных сараев к нарядному фермерскому дому с глубокой верандой.

Арендованный Ford Explorer стоит там, где он его оставил.

Бентон не женат. Детей у него нет. Двух других участников его схемы убийств на заказ на участке быть не должно; будь они здесь, их бы выманила наружу стрельба.

Дом в его распоряжении: можно обыскать. Он не торопится, ищет сам не зная что.

В библиотеке на полках нет книг – вместо них коллекция из двадцати двух старинных самурайских мечей, с затейливо украшенными рукоятями и клинками, покрытыми тонкой гравировкой.

Кабинет не хранит тайн. Гостиная выглядит так же, как тогда, когда он встречался здесь с Бентоном и Бёрром. Столовая и большая кухня не предлагают ничего интересного.

Гардеробная в главной спальне огромна. Бентон был щёголем. У него хватило бы костюмов, чтобы снабдить мужской магазин.

Неглубокие шкатулки для украшений выдают с полдюжины дорогих часов, множество цепочек и булавок для галстука, двадцать пар запонок и немало недешёвых колец. Среди всего этого особенно цепляет взгляд одна вещь – лавальер: прочная серебряная цепочка с круглым медальоном примерно в полтора дюйма диаметром. Если бы Бентон был религиозен, там мог бы быть крест или распятие. Но это искусно выполненное эмалевое украшение, вплавленное в серебряную оправу: по краю – чёрное, в центре – белый круг, а между ними три красных спицы, образующие колесо.

Ожидая увидеть на обороте гравировку – название организации или краткий девиз, обозначающий идеологию тех, кто избрал трикселион своим символом, – он переворачивает медальон, но обратная сторона пуста.

Безымянный и так задержался слишком надолго. После этой находки ему хотелось бы пройтись по дому снова, более тщательно, но он не смеет медлить.

Лавальер, который он прячет в карман, заставляет его вернуться в кабинет на первом этаже. По стационарному телефону он узнаёт номер окружной службы по защите животных и сообщает о больных и голодающих племенных собаках. Затем, пользуясь смартфоном для миссий, он отправляет Тузу Бубен зашифрованное сообщение: 4 МЕРТВЫ. ЭТО БОЛЬШЕ, ЧЕМ МЫ ДУМАЛИ. ПОЛНЫЙ ОТЧЁТ ПОЗЖЕ. НУЖНО ВСТРЕТИТЬСЯ С КУРЬЕРОМ В КОЛОРАДО-СПРИНГС СЕГОДНЯ НОЧЬЮ. После этого он отключает компьютер Люциуса Бентона и выносит его к Explorer, рассчитывая, что на жёстком диске найдётся что-то, связанное с лавальером-трикселионом.

По той же причине он забирает из Escalade смартфон Бентона – он лежит в подстаканнике между передними сиденьями.

Когда он уезжает с фермы, начинает идти снег, но в нём нет ни чистоты, ни зимнего блеска. Виновата не природа – виноват он сам: события выгравировали в его сознании настроение, в котором нет места изумлению, есть только страх, и даже небо, уместное перед Рождеством, кажется выгоревшим сводом руин, а снег – метелью пепла, что будет сыпаться теперь всегда.

Незадолго до полудня он останавливается в Гарден-Сити, штат Канзас, чтобы заправить Explorer. На заправке приходит ответ от Туза. В Колорадо-Спрингс Шона Торнтона ждёт номер в Best Western. Курьер на Jeep Wrangler встретит его в восемь вечера на парковке.

В Уичито адвокат Картер Хэлли-Фостер живёт в отрицании правды о самом себе, но рано или поздно федералы его сломают. Если нет, если он выкрутится, Безымянный вернётся.

Радуясь, что у машины полный привод, он ведёт Explorer сквозь бурю и приезжает в Колорадо-Спрингс за час до назначенной встречи. Компьютер и смартфон Бентона он оставляет в машине, а в номер поднимается с сумками.

Сорок минут он вытачивает отчёт и отправляет его Тузу, заодно описав недавние видения тоталитарного будущего. Заканчивает вопросом: ПОЧЕМУ ЭТО НАЗВАНО КАЛЕЙДОСКОП?

Курьер – человек, которого он уже видел на одной из миссий, но о нём не знает ничего: ни настоящего имени, ни того, которым тот пользуется сейчас. Курьер прилетел в соседний Денвер на частном самолёте и улетит обратно с компьютером и телефоном. В штабе – где бы он ни находился – техгруппа снимет с этих устройств все нужные данные. Таковы ресурсы организации. Единственные слова, которыми они обмениваются на парковке во время передачи, – это:

– Чертовски холодно.

– Ночью обещают снег.

Он ужинает в ресторане, где еда съедобная, но не запоминается.

Позже, в номере, он пьёт «кока-колу» с водкой и смотрит в пустой экран телевизора. Смотреть нечего, и нечего смотреть; ничто не исцелит.

Собаки и смерти делают сон невозможным. Однако наука, стёршая его прошлое, обострившая интуицию и наделившая его странным чувством времени без часов, дала ему ещё и способность засыпать в течение минуты после того, как голова касается подушки.

Раздевшись, он ложится, выключает свет – ему нужно выехать рано.

– В шесть утра.

Он собирается ехать на запад и юг, куда-нибудь в Калифорнию, куда угодно в Калифорнию, лишь бы там было тепло.

Когда он просыпается, часы у кровати, которые ему не нужны, показывают 6:01 – они спешат на минуту.

Телефон сигналит: пришло сообщение от Туза. Его Ford Explorer заменён другим внедорожником – дорогим, Mercedes-Benz G 63. Даже когда он не на миссии, по настоянию Туза ему выдают оружие. На этот раз – идеальный вариант для скрытого ношения: .45 Springfield Armory Super-Tuned Champion, он найдёт его под передним пассажирским сиденьем. Хотя он ещё не потратил все деньги, выданные на прошлый простой, ему сообщают, что под водительским сиденьем лежит конверт с очередными тридцатью тысячами долларов, а также кредитная карта на имя Эдварда Рочестера. Если захочет – дадут ещё. Эта заботливость выглядит извинением за то, что канзасская миссия оказалась вовсе не такой лёгкой, как обещали. О поданном им отчёте не сказано ни слова, и ответа на вопрос о «Калейдоскопе» нет.

Молчание Туза на него не похоже.

Когда Безымянный выходит наружу, буря уже прошла. Небо чистое, земля белая, но этот свет в него не проникает.

В конверте под водительским сиденьем лежит и новый смартфон. Безымянный едет на юг по межштатной I-25. Дождавшись длинного просвета в потоке, он на минуту останавливается на мосту, разбивает прежний телефон о перила и бросает обломки в реку Арканзас.

Его внимание притягивает в воде бледное пятно. Мужчина плывёт на спине, покачиваясь на течении, глядя в небо, пока его несёт дальше. Мгновение спустя из-под моста вымывает других – мужчин, женщин, детей; никто не движется собственной силой: тела, косяком уходящие вниз по течению, не меньше сотни, словно это река Стикс, а прежде надёжный лодочник прекратил службу и позволил мёртвым самим добираться до страны мёртвых.

Потом видение тает: проезжающие мимо водители нетерпеливо жмут на клаксон, предупреждая его, чтобы он не перекрывал полосу.

Он садится за руль и едет дальше, потому что никогда не остаётся ничего иного, кроме как ехать дальше.

Альбукерке, хоть и не такой ледяной, как Колорадо-Спрингс, всё равно слишком холоден. Он не может согреться. Ночует одну ночь. Утром в сообщении от Туза только одно: на две ночи забронирован люкс в четырёхзвёздном курорте в Скоттсдейле.

До сих пор одиночество этих долгих поездок было желанным: в последнее время мир слишком сильно давил на него.

Однако миля за милей вампирическое одиночество всё глубже выедает его изнутри, оставляя всё более пустым.

Когда он заселяется в люкс на курорте в Скоттсдейле, он уже не может сомневаться: с Тузом что-то не так.

11

Три дня назад, в гостинице в Уичито, Туз украсил номер двумя большими цветочными композициями: десятки красных роз. В этом люксе в Скоттсдейле – гостиная с гостевым санузлом, спальня с полноценной ванной – его ждут шесть композиций: по две большие в каждой комнате и по маленькой в ванных; и снова красные розы. Беллбой подмигивает и говорит:

– Похоже, кто-то особенный скучает по вам, когда вы в разъездах.

Оставшись один в просторной гостиной, Безымянный осматривает содержимое мини-бара, когда телефон подаёт сигнал: пришло текстовое сообщение. Туз велит ему заглянуть в бачок унитаза в гостевом санузле.

Он находит небольшой водонепроницаемый пластиковый пакетик, привязанный к подводящей трубке, на которой держится поплавковый клапан. Внутри – микродиктофон.

Он садится в кресло в гостиной, включает диктофон и кладёт его на маленький столик рядом. На этот раз голос женский, но он уверен: это не одна из тех, кто озвучивал его задания прежде.

Это не очередная миссионная запись по миссии, а ответ на его вопрос – почему операция в Канзасе называлась «Калейдоскоп».

«Когда тебе было десять лет, у тебя появилась первая собака – взятая из приюта, спасённая; прежний хозяин её порол, и она была вся в язвах. Твоя мать работала волонтёром в приюте. Собака казалась смесью стольких пород, что ты сказал: это собака-калейдоскоп. Так его и назвали, хотя ты звал его Кэлли».

Безымянный ничего этого не помнит, и его удивляет, что Туз вообще раскрывает ему хоть что-то из его прошлого.

«Ты и твои родители выходили Кэлли, вернули ему здоровье. Он был пугливым и робким, но ты был с ним особенно терпелив, дарил ему столько любви и постоянной поддержки, что со временем он социализировался и стал таким же счастливым, как любая собака, которую никогда не били. Ему было два года, когда он попал к вам, и он прожил ещё десять лет, пока его не забрал рак. Ты держал его на руках, когда ветеринар усыпил его. В память о Кэлли ты сделал много, очень много для собак, переживших жестокое обращение, – вот почему миссия в Канзасе была выбрана тебе в подарок. Твоё прошлое не определяется одной ошибкой. В тебе много добра».

Он тянется к диктофону, собираясь выключить. Он давно подозревал: в какой-то момент он взглянул в лицо правде о чём-то ужасном, что совершил, и заслуженным последствием стала эта кочевая жизнь – словно паладина, отдавшего своё будущее загадочной организации. Если тогда он не смог жить с пониманием собственных поступков, то сейчас – тем более. И всё же он медлит, не нажимает кнопку «стоп».

«Это был твой выбор – стереть своё прошлое, и так и случилось. Но я слишком хорошо понимаю, как тебе, должно быть, одиноко, как ты веришь, что своими поступками заслужил жизнь в одиночестве и обязан оправдывать себя, выполняя эти миссии. После более чем двух лет этой работы я стал считать иначе. Я не думаю, что так может продолжаться ещё долго. Я рассказываю тебе о Калейдоскопе, о Кэлли, потому что хочу, чтобы ты знал: ты был хорошим человеком ещё мальчишкой – добросердечным и ответственным. Если ты хочешь продолжать так, как мы продолжали до сих пор, хорошо. Ты – главный. Но если у тебя есть хоть тень сомнения, ты можешь позвонить по этому номеру телефона, и человек, которого ты знал в своей прошлой жизни, встретится с тобой и обсудит твои варианты».

Безымянный даже не записывает номер. Он не в состоянии забыть его – без помощи тех, у кого есть магия подавлять воспоминания.

Аудиочип уже самоуничтожился. Он бросает диктофон в мусорное ведро.

В ванной он смотрит на себя в зеркало. Как и прежде, ему кажется, что он видит лицо незнакомца, но в то же время – будто в чертах проступают намёки на того человека, каким он был когда-то, прежде чем ему понадобилась – или просто захотелась – другая личность.

Он думает: не оставил ли он кого-то в прежней жизни – если там вообще был кто-то.

Голос на записи кажется ему знакомым, но он не может знать, где и когда слышал его раньше.

Он не убивает; он исполняет приговор, и те, кого он лишает жизни, заслужили смерть. И всё же эта работа истощает его. Возможно, Туз прав: так не может продолжаться бесконечно.

Если амнезию удастся снять – допустим, это вообще возможно, – быть может, исчезнет и его особое чувство времени. Быть может, он больше не сможет спать так глубоко – и без сновидений. Быть может, прекратятся ясновидческие видения. Вполне возможно, что все эти дары каким-то образом – часть пакета амнезии.

Приняв душ и переодевшись, он ужинает в ресторане при курорте. Официантке он оставляет триста долларов чаевых.

Проходя через вестибюль и возвращаясь в свой люкс, он встречает свежелицего беллбоя, Лэнни, который поднимал его багаж.

– Вам по душе ваши апартаменты, мистер Рочестер?

Ранее он дал этому парню сто долларов. Теперь отвечает:

– Всё отлично, всё идеально. Можно вас спросить?

– Конечно. Чем могу помочь?

– Гипотетически: допустим, ты ясновидящий. Тебе приходят видения великой катастрофы, ты знаешь, что она случится, думаешь, что должен как-то её остановить, но подозреваешь, что погибнешь в процессе.

Лэнни молод и наивен, настолько, что способен разглядеть вечную любовь в избытке роз и гламур – в выгоревшем незнакомце.

– Слушайте, а вы писатель, мистер Рочестер? Кино снимаете или что-то такое?

– Что-то такое, – говорит Безымянный.

– Вы знакомы с Марго Робби?

– Главный вопрос, – говорит Безымянный, – вот какой: ты бы хотел, чтобы с тебя сняли ясновидение? Ты бы хотел перестать видеть этот надвигающийся ужас?

Лэнни хмурится.

– Ну… чтобы, типа, не иметь никакой ответственности и не пытаться что-то сделать?

– Может, оно настолько велико, что ты думаешь: всё равно не остановишь, погибнешь впустую, а катастрофа неизбежна.

Лэнни, кивая с важным видом, говорит:

– Типичный кризис уверенности в себе. Даже у Супермена такое бывает время от времени, а у Бэтмена – почти всегда. Но ваш парень – ваш герой, кто бы он ни был, – если он не сможет преодолеть этот кризис уверенности, значит, у вас нет истории.

– История всё равно есть, – возражает Безымянный. – Просто другая.

Нахмурившись ещё сильнее, Лэнни говорит:

– Может, не та, которую я бы хотел посмотреть. Я никогда не снимал кино и никогда не буду. Но вам, мистер Рочестер, нужен герой типа Дензела Вашингтона: который проходит через кризис уверенности и надирает всем задницы. Вот тогда у вас получается настоящая история.

Снова оказавшись в гостиной своего люкса, Безымянный сидит со смартфоном в руке и почти полчаса смотрит на него, прежде чем набрать номер, который дал Туз.

Голос на другом конце – мужской:

– Алло?

– Это я, – говорит Безымянный.

– Да, я знаю. Рад, что вы позвонили.

– Я сам ещё не уверен, зачем. Может, чтобы сказать: по-моему, Туз нарушил протоколы – рассказал мне о моей первой собаке.

– Нарушать протоколы – прерогатива Туза.

– И ещё есть имена, которые мне в последнее время давали. Оливер Барретт, персонаж из «Истории любви». Максим де Винтер из «Ребекки». А Шон Торнтон – тоже будто откуда-то, только я не знаю откуда.

– Это имя персонажа Джона Уэйна в «Тихом человеке». Туз любит этот фильм.

– Все эти розы . . .

– Если я должен объяснить всё это и ваши варианты, это нужно делать лицом к лицу.

– Туз планирует эти миссии, верно?

– Да, – подтверждает собеседник. – В основном – блестяще.

– В последних двух миссиях были проблемы, ошибки. У Туза какие-то… сложности? Туз…

Собеседник молчит.

Безымянный давит:

– Туз сдаёт?

– Это слишком странно, чтобы говорить по телефону. Слишком странно – и слишком эмоционально. Я могу быть в Скоттсдейле утром.

В памяти отзывается голос беллбоя: Типичный кризис уверенности в себе. Даже у Супермена такое бывает время от времени, а у Бэтмена – почти всегда.

После паузы Безымянный говорит:

– Не завтра. Мне нужно время подумать.

– Если не завтра, то когда?

– Послезавтра.

– Я буду, – говорит собеседник и обрывает связь.

Безымянный откладывает телефон и встаёт с кресла – и тут же понимает, что не знает, куда идти. Что делать. Зачем.

В далёком Канзасе всех страдающих собак к этому времени уже вывезли из разводных сараев. Тех, кто был слишком болен, чтобы выздороветь, мягко провели в последний сон; остальных распределили по спасательным организациям, и им предстоит долгий путь к физическому и душевному восстановлению.

В мотеле Sleepytime Inn на техасском Панхэндле, где на входной двери висит рождественский венок, офис, конечно, уже закрыт на вечер. Ллойд, Холли и Кейли Хармони – в своём уютном доме за мотелем, наготове, если понадобятся.

В ресторане через шоссе, где карнизы светятся красно-зелёными рождественскими огнями, официантка Элдора, без сомнения, всё ещё обслуживает посетителей – каждый из них друг или сосед.

И вот теперь Безымянный наконец двигается. Он выходит на балкон, примыкающий к гостиной люкса. Внизу, на впечатляющем пространстве, огни Скоттсдейла и Большого Финикса – свидетельство человеческих усилий и изобретательности, свидетельство гражданского общества, которое возможно лишь там, где есть свобода. В этом мерцающем море сотни тысяч людей ищут счастья – в той мере, в какой худшие среди них позволяют им это делать.

Сейчас 17 декабря. До Рождества восемь дней.

Из кармана спортивного пиджака он достаёт лавальер с эмалевым медальоном. В стиснутом кулаке эта вещь будто шевелится, словно насекомое, словно князь мира сего жив – в трикселионе.

Сколько ещё времени пройдёт, прежде чем погаснут огни под ним и огни по всей этой легендарной стране, прежде чем счастье станет наказуемым преступлением против нового порядка?

Свет весом, тьма невесома

1

Между маленькими, затерянными городками шоссе в этот час почти пусто, и земля держится за темноту, несмотря на луну, так, словно больше никогда не узнает дневного света. Это одно из тех безлюдных мест, где люди исчезают и, возможно, их даже уносят существа с другой планеты – ради какой-нибудь мерзкой цели. Иви Мари Эймс верит в НЛО, хотя сейчас её меньше всего беспокоит возможность, что её похитят инопланетяне.

За свои тридцать лет Иви не раз убеждалась, что от судьбы не убежать, однако, сбегая из Нью-Мексико, она позволяет себе надеяться: впереди – новая и лучшая жизнь, где, может быть, она устроится поваром – она хорошо готовит; так говорили все в Ретрите, – или бухгалтером, кем она была в Ретрите, или даже манекенщицей, потому что она всё ещё хорошо выглядит, правда хорошо, хотя родила в шестнадцать и пережила куда больше, чем ей полагалось бы.

Час за часом окрестные земли становятся менее пустынными, менее суровыми, и, когда она пересекает границу Аризоны, городки уже не так далеко друг от друга, как в Нью-Мексико.

Её цель – Лас-Вегас, потому что она знает: в Вегасе есть человек с сердцем на месте, этот правильный парень, который помогает тем, кто увяз в таких штуках, как Ретрит, и не знает, как вернуться в настоящую жизнь. До Невады за одну ночь она не доберётся, но после шести часов в дороге уже приближается к Финиксу.

Астерия спит на пассажирском сиденье, отражение матери, совсем не похожая на отца, и это чертовски хорошо. Девочке почти двенадцать, и имя ей подходит. В греческой мифологии Астерия была божеством, всеобщей матерью. Греческое слово aster означает «звезда», и эта девочка выглядит как звезда. Попади она к настоящему кастинг-агенту, завтра же снялась бы в кино. Иви предпочла бы быть той, кто их содержит, но не возражала бы, если бы Астерия стала знаменитой и получила «Оскар», а единственной работой Иви было бы повсюду сопровождать девочку, оберегая её от тех голливудских типов, которые не способны держать штаны застёгнутыми.

На одометре 226 504 мили; пружины просятся под замену; потрескавшуюся обивку залепили осыпающейся клейкой лентой – пикап Ford братья и сёстры из Ретрита успели как следует выездить на сельхозработах и прочих делах, так что неудивительно, когда на пятидесяти милях в час он вдруг содрогается, словно старый ломовой конь, у которого внезапно лопнуло сердце, резко сбавляет ход и издаёт предсмертный хрип. Двигатель глохнет, приборная панель темнеет, и Иви останавливает пикап на обочине на окраине Чандлера.

До Ретрита далеко – они с Астерией прожили там год, – но до Лас-Вегаса тоже далеко. Она взяла четыреста долларов из кассы на мелкие расходы в приёмной. Из кабинета Тэннера. Тэннер Себастьян – Наставник Наставников для всех братьев и сестёр общины. Он наверняка взбешён тем, что она сделала. Целый год он выделял её среди большинства остальных, порой даже выше своих двух жён, хотя в постель к себе её так и не взял. Если он найдёт её, она не знает, на что он может решиться. Он не тот человек, каким она его считала. Он никогда, казалось, ничего от неё не ждал, и потому она чувствовала себя свободной в мире, где свобода редкость. Но, как оказалось, ожидания были – просто невысказанные; и, узнав о них, она должна была убираться оттуда немедленно. Заправив пикап и купив себе и Астерии сэндвичи в дорогу, она теперь имеет 348 долларов – на них не купишь даже паршивую подержанную развалюху, и до Вегаса им не добраться иначе как на автобусе. Что ж, значит, будет автобус, но она понятия не имеет, где искать станцию, и мобильника у неё нет.

Большую часть своих тридцати лет Иви Эймс от чего-то бежала, но как бы быстро ни мчалась, так и не смогла от этого уйти. Едва ей исполнилось девять, она снова и снова пыталась сбежать из дома; но куда бы ни добралась, мать, Полин, находила её и возвращала в дом на улице Жасмин, где всегда было бесконечное говорение о том, что они в этом вместе; что, если уж по-настоящему докопаться до сути, у них есть только любовь; что вместе им надо думать о будущем Иви и быть уверенными, уверенными до последней уверенности, что она извлечёт максимум из возможностей, которые стали возможны благодаря страховке после смерти отца; что она может стать кем угодно – такая умная девочка; и всё это – на фоне картин с Иисусом, у которого кровоточит сердце и глаза полны жалости оттого, как Иви его подводит. Наконец она вырвалась из того дома сразу после школы, пока её не смогли уговорить на колледж, где ещё больше людей чего-то от неё ожидали бы. У страховых денег были для неё дела поважнее, чем становиться врачом или учителем, чтобы пациенты или ученики ждали, что она их вылечит или сделает умнее.