Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Никогда ещё Микки не любил себя так отчаянно, как сейчас, после того как этот сукин сын приговорил его к медленной и мучительной смерти. Он одержим самим собой и не намерен принимать судьбу, которую на него обрушили. Голова раскалывается после удара револьвером по черепу, горло саднит, челюсть в синяках, но как только те, кто его запер, уходят из комнаты, он, перебирая связанными руками, ёрзает по полу и садится, прислонившись спиной к стене, обитой красным бархатом. Подтягивает колени к груди и, даже со стянутыми кистями, ухитряется задрать правую штанину, обнажая чехол, прикреплённый к икре липучкой Velcro. Он вытаскивает из чехла выкидной нож, щёлкает, раскрывая лезвие, подносит его к себе и пилит пластиковую стяжку.

Спенсер Уутон бесполезен. Он лежит на полу, вялый, как бесхребетная медуза, и рыдает, будто ребёнок. Он сдался. Уутон не больше революционер, чем Микки – танцовщик на шесте в мужском клубе. От одного его вида Микки мутит.

Едва руки оказываются свободны, он принимается лихорадочно перерезать стяжку, связывающую лодыжки, – и та рвётся меньше чем за минуту. Он вскакивает на ноги. Его пистолет – но не пистолет Уутона – оставили на столе. Он хватает оружие.

Пока в носу жжёт вонь роз, он торопливо несётся через лабиринт помещений бункера; от его движения тянет сквозняком, и свечные огни раздуваются и качаются, а огромные крылатые пятна света и тени трепещут по стенам – будто это лаборатория безумного учёного, который разводит чудовищных мотыльков.

В приёмной он подходит к взрывозащитной двери и пытается открыть её – безуспешно. Эта стальная плита так плотно подогнана к раме, что не поддаётся, но он слышит снаружи слабое шипение ацетиленовой горелки: его тюремщики работают по ту сторону. Дверь не просто заперта; как и обещал тот, кто оглушил его, её заваривают намертво.

22

Без удовольствия, не испытывая ни малейшего морального удовлетворения от этой работы, но напоминая себе о множестве детей, которые либо становились сопутствующими потерями в бандитских войнах, либо оказывались намеренными мишенями психопатичных головорезов, Безымянный приваривает дверь к раме в трёх местах.

Если истина вообще что-то значит, тогда ты обязан действовать, когда узнаёшь неоспоримую правду о великом зле, которое было совершено. Бездействие перед лицом такого твёрдого знания – в лучшем случае трусость; в худшем – отказ признавать ценность истины, признание в том, что ты предпочитаешь жить во лжи, невзирая на ужасы, которые метастазируют из нарастающей, наслаивающейся лжи.

Он не самосудник. Самосудники действуют на эмоциях, а не по разуму; по одному лишь подозрению, а не по истине. Они берутся за дело даже тогда, когда закон справедлив, а суды безупречны. Если бы закон десятилетиями не перекраивали из инструмента правосудия в инструмент политического контроля, если бы окружные прокуроры, генеральные прокуроры и обвинители не выбирали слишком часто защищать, а не преследовать преступные элиты из своего круга, не было бы Туза Бубен, не было бы организации, намеренной приносить истину и её последствия таким, как Магинти, и Безымянного здесь бы не было.

Теперь, когда взрывозащитная дверь стала неподвижной преградой, способной простоять века, Безымянный следует за Джимми Фрименом по Г-образным коридорам к грузовому лифту в вестибюле. Большая кабина стоит на этом уровне – там, где Магинти оставил её, когда прибыл. Через десять минут, когда Безымянный закончит с механизмом лифта, он уже не заработает. Если когда-нибудь любопытная душа спустится по семиэтажной шахте по служебной лестнице и войдёт в кабину через потолочный люк, она обнаружит, что раздвижные двери приварены намертво.

23

Жалкое создание по имени Спенсер Уутон не в силах устоять на ногах. Хотя его запястья по-прежнему связаны, пластиковую стяжку, соединявшую лодыжки, разрезали, однако он шатается так, будто всё ещё в кандалах. Его жалость к себе и страх таковы, что он не может перестать рыдать. Каждый раз, когда он падает на колени, его приходится подталкивать, чтобы он поднялся. И всё же он повинуется Микки Магинти и, спотыкаясь, ковыляет по бункеру к его последней камере.

Микки давно понял: большинство революционеров, хоть и заявляют, будто хотят разрушить систему, чтобы быть свободными, на деле жаждут преклонить колени перед самыми жестокими хозяевами своей идеологии. Они – разрушители, а не созидатели. На каком-то глубинном уровне они это осознают и жаждут, чтобы им сказали, какую роль они должны играть в новом мире своих грёз. Разрушив цивилизацию, они порабощают себя Гитлеру, Сталину, любому восходящему тирану – и дальше находят бездумное удовольствие в том, чтобы быть верным насекомым улья, забыв о свободе.

Перспектива оказаться взаперти с омерзительным Уутоном хотя бы на один день – не говоря уже о неделе или дольше – для Микки невыносима.

В кремационной камере, после того как включают свет, Уутон делает, что ему велят: без возражений взбирается на трупный стол и, очевидно, не имеет ни малейшего представления о том, что задумал Микки. Было бы приятно пристегнуть его ремнями, запустить крематор и скормить ему его живьём, но он вряд ли останется в неведении достаточно долго, чтобы этот сценарий успел развернуться. Вместо этого Микки убирает пистолет в кобуру и ножом дважды полосует Уутону горло: сперва правую сонную артерию, затем левую. Потрясённый реальностью своего положения, Уутон хватается за горло. Но когда кровь уходит так быстро и в таком объёме, смерть стремительно проходит от мозга по всему телу.

Микки вытирает нож о брюки Уутона и убирает его в карман. Он запускает печь. Он отдаёт труп Уутона пламени и закрывает дверцу. Он гасит свет в комнате. В мерцании свечей и в навязчивом запахе роз он проходит в большую кухню, где выбирает из винного шкафа бутылку хорошего каберне.

Он намерен провести время как можно приятнее – до тех пор, пока его не спасут. Хотя об этом месте остальному миру ничего не известно, его сыновья знают о нём и скоро придут за ним. Тогда он выяснит, кто те двое, что осмелились выступить против него. Они пожалеют, что вообще родились, и будут молить о смерти такой же быстрой, как у Уутона.

24

С лифтом, выведенным из строя так, что его уже не починить без серьёзного ремонта, и с раздвижными дверями, заваренными намертво, Безымянный следует за Джимми из вестибюля и через панель четыре на четыре фута, которая служит входом в бункерный комплекс. Оказавшись на узком служебном настиле на середине высоты огромного коллектора, Безымянный держит Tac Light, пока Джимми закрывает панель и рычажными клещами-ключом работает с болтом в правом нижнем углу – тем самым, который приводит в действие скрытый замковый механизм.

Парень действует быстро и уверенно, затем забирает Tac Light и ведёт путь вниз по открытой лестнице – к полу коллектора. Всю дорогу обратно к подъёмной станции в приговорённом квартале, где они впервые спустились под землю, он не говорит ни слова.

Он ждал одиннадцать лет, чтобы кто-то заплатил за убийство его отца, и шёл на огромный риск, когда выяснил, откуда берутся нелегальные, неотслеживаемые стволы, которыми отравлены город и штат. Он из правильного теста. Тут без сомнений.

Однако любовь к истине и мужественное сердце неизбежно идут в паре с совестью – это комплект. Его молчание – мрачное, тяжёлое; наверняка он мучает себя вопросами о правоте того, что они сделали. Джимми знает: чистое зло существует и ему нужно противостоять, но он слишком молод, чтобы понимать, насколько зло неумолимо, насколько оно непримиримо. Он ещё не осознал, что любой, кто встаёт против зла, может позволить себе долю жалости к тем, кто отдаётся пороку, – но никогда не должен сочувствовать им. Природа раненой змеи – кусать и травить каждого, кто пытается выходить её и вернуть к жизни.

Когда они переходят из большого коллектора в другой, едва ли более чем вполовину меньшего диаметра, где до бетонной дуги над головой остаются какие-нибудь дюймы, Безымянный размышляет, стоит ли – и как именно – поговорить с Джимми о природе зла.

Парень останавливается в десяти футах от выхода к вертикальному коллектору, через который они вошли более двух часов назад. Чтобы облегчить возвращение, они не стали затаскивать на место тяжёлую чугунную крышку люка. В бледном свете, падающем из этого проёма, снежинки судорожно дрожат и сыплются вниз – вышвырнутые из дня визгливым ветром.

Джимми поворачивается боком, чтобы Безымянный мог видеть поверх его плеча. Луч Tac Light высвечивает россыпь ярких монет на тёмном бетонном полу. Если их бросили через открытый люк, они несколько футов катились и подпрыгивали, прежде чем замерли. В этих обстоятельствах пятьдесят три цента мелочью выглядят столь же загадочно, как странный тотем, поднятый археологами из раскопа.

Эти блестящие монеты раньше здесь не лежали. Если бы они высыпались из кармана того, кто спустился в погоню за Безымянным и Джимми, нападение уже непременно произошло бы. То, как это маленькое подношение оказалось здесь, менее важно, чем то, на что оно намекает: наверху, при дневном свете, может скрываться кто-то потенциально враждебный.

Они отходят от монет, и Джимми говорит:

– В этом районе есть и другие выходы, хоть ни один и не такой удобный, как этот.

– Только скажи, что нам не придётся перебраться из ливнёвки в канализацию.

Джимми ухмыляется:

– Так это не работает.

– Вот и хорошо. Это новые ботинки.

25

Даже в самую хорошую погоду Спидо – не любитель природы, а в такой день ему бы куда больше хотелось сидеть в бильярдной или в баре, где в задней комнате режутся в покер. Но вот он торчит на подъёмной станции вместе с Пойнтменом, задубев до чёрта, и уже не уверен, зачем вообще. Два часа назад это казалось хорошей идеей – залечь и дождаться Фримена с его приятелем, чтобы потом с ними поиграться, когда они вернутся, – только, может, они вообще не вернутся тем же путём, каким ушли. На Спидо стёганая куртка с капюшоном, но что бы за дерьмо ни было в подкладке, этого мало против такого холода – такого, что можно и соски отморозить.

– С меня хватит этого дерьма, – говорит он. – Валим отсюда.

– Но это же наш большой шанс подлизаться к Доктору Зеду.

– Может, тогда и был шанс, а теперь – никакого. И вообще, Зед может поцеловать меня в зад. Он никакой не доктор, кстати.

– Все знают, что никакой. Он просто так себя называет – как ты себя зовёшь Спидо.

– Может, я начну зваться Папой Спидо. Ты стой тут хоть до тех пор, пока не начнёшь ссать кубиками льда, а я сваливаю.

– Слушай, так правда бывает, что ли?

– Что бывает?

– Ну, про кубики льда. Я как-то камень из почки выводил – думал, сдохну.

– Может, надо было, – говорит Спидо, направляясь к улице и щурясь от метели, что слепит его наполовину. – Маму бы порадовал.

Вертикальный коллектор, пожалуй, фута три шириной, но такой старый, что сделан не из формованного бетона. Учитывая, сколько десятилетий эти обожжённые кирпичи в деле, держатся они неплохо.

Джимми взбирается на десять футов вверх, отжимает решётку стока в сторону и выбирается наружу. Когда вслед за ним поднимается Безымянный, он обнаруживает, что они в переулке: по обеим сторонам – заброшенные жилые дома, задними дворами выходящие сюда.

Пока они были под землёй, температура провалилась куда-то в арктику, а ветер усилился. Условия почти до белой мглы, и кажется, будто буря стирает город.

– В какую сторону дом, где ты прячешься? – спрашивает Джимми, перекрикивая шторм.

Эйдетическая память – способность ярко, с надёжной точностью и изумительной детализацией вспоминать всё, что видел, – здесь Безымянному куда менее полезна: бесконечная пелена метельного снега размывает или вовсе скрывает любые ориентиры. Он говорит:

– Кажется, туда, – и идёт по ветру, а не против него.

Спидо идёт вслед за Пойнтменом вдоль забора из сетки-рабицы, который отделяет обречённый район от улицы, где они припарковались, когда впервые увидели этого ссыкуна Джимми Фримена в его дурацкой жёлтой зимней толстовке с капюшоном. Они ищут свой Escalade, поэтому на дома слева почти не смотрят. Спидо не думает о единственном, во что верит: что однажды у него будет такой куш, который изменит ему жизнь. И всё же в нужный момент он бросает взгляд налево, между двумя домами, – и, чтоб его, видит жёлтую куртку Фримена. Даже сквозь завесу снега, в тусклом штормовом свете и на расстоянии он различает и Фримена, и здоровяка, который был с ним раньше.

Со всей силы хлопнув Пойнтмена по затылку так, чтобы тот точно почувствовал, Спидо орёт:

– Это они! Это они!

Безымянный ведёт Джимми между двумя домами – из переулка на обсаженную деревьями улицу, где голые рисунки ветвей совпадают с узорами в его памяти. Птичья купальня в неглубоком палисаднике; крыльцо, где в перилах не хватает нескольких балясин; низкий забор из железных штакетин с калиткой, висящей на одной петле: метель этих ориентиров не скрывает.

– Четвёртая дверь вниз, справа, – говорит Безымянный.

В живом районе даже при лютом холоде и беспощадном ветре восторженные дети праздновали бы волшебство снега, добрую парализацию повседневной рутины и перспективу отмены занятий. Вчера эти улицы уже были пустынны, но теперь они ещё более одинокие и мрачные – архитектура отчаяния.

Сойдя с тротуара и подходя к безопасному дому, Безымянный вспоминает первое увиденное им видение – как Джимми застрелили, как он лежит лицом вниз, жёлтый капюшон на голове, голова повернута набок, один невидящий глаз широко открыт. Теперь Безымянный улавливает важную деталь того видения, ускользнувшую от него в шоке предсказанной очереди выстрелов: Джимми упал на землю, покрытую снегом.

Угроза для парня придёт не от Магинти и не от Уутона, а из неизвестного, непредсказуемого источника.

Безымянный останавливается у нижней ступеньки крыльца, поворачивается, проводит взглядом по белому дню. Ярдах в тридцати, заслонённые бурей, в улице будто дрейфуют к ним две расплывчатые фигуры – как ревенанты, вернувшиеся из Ада вершить дьявольскую работу.

Входная дверь не заперта; в районе, который ждёт бульдозеров и шар-баб, от замков нет толку.

Безымянный подталкивает Джимми вперёд – вверх по ступеням, на крыльцо.

– Иди, внутрь. Держись подальше от окон, на второй этаж – сейчас же.

Оставшись один на крыльце, стоя у распахнутой двери, Безымянный стягивает перчатки и роняет их. Вытаскивает револьвер из кобуры на бедре и держит его опущенной рукой, думая, будет ли он вообще полезен в такой свирепый ветер – разве что в упор.

Может, эти двое – вовсе не повод для тревоги. Может, это просто городские любопытные, которых тянет к странностям заброшенного района. Может, они выросли здесь и вернулись на сентиментальную прогулку. Может, это помощники Санта-Клауса – просто проверяют, не осталось ли тут детей, которым нужно доставить подарки в конце следующего месяца.

Держась подальше от тротуара, идя ближе к бордюру – чтобы пользоваться скудным прикрытием оголённых зимою деревьев, – не бегом в таких коварных условиях, но быстро, Спидо и Пойнтмен сближаются с Фрименом и его спутником, когда здоровяк внезапно разворачивается и замечает их. Парень ныряет внутрь, а незнакомец остаётся у открытой двери и смотрит, как они подходят.

В любом месте этого города со строгими законами об оружии – от пентхаусов в небоскрёбах до обречённых кварталов – вполне вероятно, что треть людей носит ствол скрытно. Спидо и Пойнтмен держат свои нелегальные автоматические пистолеты Glock 18 в левых руках, пряча их корпусом. Естественно ожидать, что у мужика на крыльце есть как минимум пятизарядный «тридцать-восьмой» или что-нибудь побольше. Монахини – единственные граждане, в ком можно быть уверенным, что они не таскают ствол, да и им Спидо не доверяет.

Пойнтмен понимает это не хуже Спидо – и понимает, что если мужик показал тебе пушку, специально или случайно, это ещё не повод ломать момент и превращать тихое противостояние в фейерверк Четвёртого июля. То, что знает Пойнтмен, не всегда влияет на то, что делает Пойнтмен.

Двое на улице, похоже, не заинтересованы Безымянным – будто просто прут прямо сквозь бурю. Но пока правые руки у них движутся синхронно с телом, левые висят строго вниз вдоль бедра, словно оба всё ещё частично парализованы после инсульта, – или пытаются скрыть стволы, которые в мгновение можно взять двуручным хватом. Если они всего лишь пара мелких гопников, вышедших на кошельки и часы, они уйдут, стоит ему показать свой Smith & Wesson, – что он и делает, пятясь в открытый дверной проём.

Несмотря на ограничения Пойнтмена, то, что заставляет Спидо продолжать с ним тусоваться, – это то, что, как сам Пойнтмен раньше сказал, когда он хочет, он злее любого. Спидо видел, как его напарник творил зверское насилие и над теми, кто переходил ему дорогу, и над теми, кто был ему совершенно чужим. Он калечит и уродует просто ради удовольствия. Однажды он ослепил молодую девчонку – только потому, что ему не понравилось, как она на него посмотрела. Спидо умеет быстро резать ножом или пустить пулю, хотя на более жёсткие штуки, вроде пыток, у него духу не хватает. Но его страшно развлекают азарт и фантазия, которые Пойнтмен привносит в такие занятия.

Минус этой дружбы в том, что Пойнтмен иногда втягивает их в скользкие ситуации, потому что срывается с пол-оборота. В этом плане он стал куда лучше, чем раньше; Спидо приписывает это своему стабилизирующему влиянию.

Но этого влияния оказывается недостаточно, когда незнакомец на крыльце показывает ствол. Он делает это не угрожающе; мужик просто хочет дать им понять, что у него есть, и тем самым подтолкнуть их свалить. Но по какой-то причине Пойнтмен воспринимает жест как нестерпимое оскорбление своей чести. Он сворачивает с улицы, выходит между двумя деревьями на тротуар, поднимает Glock 18 – и открывает огонь.

При таком воющем ветре, с такого расстояния, даже с автоматическим оружием, которое сыплет очередями по восемь-десять выстрелов, попадание не гарантировано – особенно учитывая, что Пойнтмен не тот, кого назовёшь метким стрелком. Стекло разлетается, дерево щепится, и мужик на крыльце либо падает, либо бросается в сторону через дверной проём, перекатываясь в темноту дома.

К тому моменту, как Пойнтмен проходит низкую калитку и выходит на дорожку к крыльцу, он уже опустошил Glock. Останавливается, выбрасывает пустой магазин и защёлкивает новый. Потом даёт очередь – звучит вроде выстрелов шесть, – чтобы мужик внутри держал голову ниже.

В такую бурю треск стрельбы не уйдёт за пределы этих обречённых улиц. Ни одна патрульная машина не проедет мимо, и никаких соседей нет, чтобы звонить 911. Возможно, эта уникальная приватность в сердце города щекочет Пойнтмена и вдохновляет на свою перестрелку в Додже.

Спидо идёт следом за Пойнтменом, потому что, ну да, он тоже любит старые вестерны – хотя там шериф никогда не получает пулю в живот так, как ты надеешься. К тому же они команда. И, может быть, всё это всё-таки приведёт к его большому кушу. Даже если единственная польза в том, что они завалят этого ссыкуна из ссыкунов, Джимми Фримена, – всё равно будет интересно: будет что потом рассказать шлюхе в постели после главного события, когда время ещё оплачено, а ему больше нечего сказать. Если жизнь не интересная, то зачем вообще жить?

Безымянному совсем не нравится стоять спиной к фасадной стене – между открытой дверью и разбитым окном. Этот дом наверняка десятилетиями исправно служил семьям, которые здесь жили, но его строили не для того, чтобы выдерживать шквальный обстрел высокоскоростными пулями в цельнометаллической оболочке. Те пули, что попадают в стойку каркаса, останавливаются, но те, что проходят между стойками, легко пробивают тонкую сухую обшивку, рвут утеплитель и пробивают внутренний гипсокартон – и всё ещё сохраняют достаточно силы, чтобы расколоть ему череп, окажись голова на пути.

Но он стоит именно там, потому что намерен шагнуть в дверной проём между очередями – там, где они никогда не ожидают его увидеть. Они пойдут быстро и нагло: подумают, что он с Джимми отступает через заднюю дверь. Если он удивит их своей собственной дерзостью, может, сумеет снять их, когда они окажутся на крыльце.

В паузе между очередями, разворачиваясь к проёму, он слышит другое оружие – не автомат, а самозарядное: бах, бах, бах.

Пойнтмен поднимается по ступеням крыльца, держась низко, готовый высыпать второй магазин в любого, кто рискнёт показаться в дверях.

Спидо идёт позади напарника, ещё не на ступенях; его острый взгляд и дуло Glock направлены на разбитое окно слева от двери – на случай, если оттуда попробуют выстрелить. Из-за того что снег в лихорадочном движении, из-за того что всё трясёт яростный ветер, из-за того что он вообразил спутника Фримена таким же ссыкуном, как и сам Джимми, и потому уверен, что тот в панике удирает, Спидо не видит, как его судьба подкрадывается слева – из-за угла дома. Первый выстрел предупреждает его, когда пуля выбивает ему плечо и почти сбивает с ног.

Боль мутит зрение, но, разворачиваясь к угрозе, он отчётливо видит Джимми – не дальше чем в десяти футах. Капюшон у парня откинут, волосы припорошены снегом, в обеих руках пистолет. Лицо у него не перекошено ни ненавистью, ни злостью; на нём другое – то, чему Спидо не может дать имени, – и это пугает его так, как он никогда раньше не пугался.

Второй выстрел мажет, но собственный ствол внезапно становится для Спидо слишком тяжёлым, чтобы поднять. Вспышку третьего выстрела он уже не видит.

Безымянный выходит в дверной проём в тот момент, когда дальний из двух мужчин оседает, разбрызгивая кровь – капли крапят снег, как ягоды остролиста.

Ближний, отвлечённый выстрелами, уложившими его напарника, даёт очередь примерно в сторону Джимми Фримена. Поняв, от какой опасности он отвлёкся, он поворачивает голову; один глаз у него закатывается, белка больше, чем радужки, – как у лошади в панике.

С расстояния в шесть футов Безымянный всаживает все пять патронов своего .357 в этого ублюдка – нанося ему куда больше вреда, чем нужно, – но экономить боеприпасы нет никакого смысла.

По привычке он откидывает барабан и быстро снаряжает Smith & Wesson пятью патронами через спидлоадер – хотя стрелять больше не в кого.

От выстрелов у него звенит в ушах, так что какое-то время он не слышит визгливого ветра.

Джимми выходит к ступеням. Поднимается на крыльцо.

Когда шум ветра постепенно возвращается, Безымянный кивает на пистолет в руке парня.

– Пушка Уутона.

– Ага.

– Я не знал, что ты её взял.

– Я думал, ты не захочешь.

– Хорошо, что взял. Ты в порядке?

– Вроде да… достаточно.

– Жаль, что тебе пришлось это сделать.

– Кому-то надо было. Они давно этого хотели.

– Ты их знаешь?

– Бандюки. Они звали меня к себе с двенадцати, а когда я в итоге так и не пошёл – тогда они просто стали охотиться на меня. Не представляю, как они нашли меня сегодня.

– Синхроничность. Всё случается так, как должно случиться. Дай мне пистолет. Я от него избавлюсь.

– Они не оставили нам выбора, да?

Безымянный говорит:

– Просто помни это – и всё будет нормально.

26

Нет никакой причины протирать поверхности в безопасном доме. Джимми там ничего не трогает. Безымянный не может таким образом сам себя уличить. Прежде чем начались эти задания, его отпечатки удалили – многократными обработками слабыми кислотами и лазерами.

Загрузив своё снаряжение в багажник Explorer, он и Джимми покидают мёртвый район. Даже за пределами этого кладбища украденных мечтаний – в три квадратных квартала – улицами ещё не занимались ни плуги, ни разбрасыватели соли, но внедорожник с полным приводом идёт по ним уверенно и мягко.

На светофоре Джимми показывает фотографию матери и отца, которую держит у себя в телефоне.

– Она красавица. И твой отец был красивым мужчиной, – говорит Безымянный, потому что это правда. – Ты очень на него похож.

– Его убили в день вроде этого, снег валил так, что ему и не стоило ехать на работу. На стрижку пришло бы не больше трёх-четырёх человек. Но он гордился своей парикмахерской и своим ремеслом. Он говорил, что тяжёлый труд держит мужчину честным, и что любой доллар, который ты не заработал, однажды может оказаться тем самым долларом, который тебе будет нужен больше всего.

Они едут в задумчивой тишине, пока Безымянный не спрашивает:

– Твой отец носил такую же жёлтую куртку, как у тебя?

– Да. Жёлтый был его любимым цветом. Парикмахерский столб у его салона был сделан на заказ – не красно-белый, а жёлто-белый. Кресла в салоне были обиты жёлтым. Он говорил, что канарейки поют такие счастливые песни потому, что они жёлтые.

Ясновидческое видение оказалось не предупреждением о грядущем убийстве, а проблеском убийства, случившегося одиннадцать лет назад. И всё же оно взбудоражило ему нервы и дало то самое преимущество, которое могло оказаться решающим для исхода этого дня.

Когда Безымянный паркуется у дома, где Джимми живёт в квартире вместе с матерью, он спрашивает:

– Мама знает про дом в тихом и безопасном городке, про деньги на открытие дела?

– Нет. Я не хотел, чтобы она знала хоть что-нибудь до тех пор, пока… пока со всем этим не будет покончено. Она бы извелась от тревоги.

– У неё будет тысяча вопросов.

– Приедет мамин брат, и мы вместе всё ей объясним.

– Дядя Форест, коп. Может, тебе и Форесту стоит слегка отредактировать историю.

Джимми хмурится.

– Я не буду врать. Я расскажу ей всё. Она в инвалидном кресле, но она крепче многих, кого я знаю.

– Для неё ты будешь героем.

Он пожимает плечами.

– Ну, она и так уже мой герой.

– Ты уже знаешь, какой это будет город?

– Нет. Думаю, завтра нам скажут. Мы уедем отсюда через неделю, а может, и раньше.

Безымянный протягивает руку. Они пожимают друг другу руки – и на мгновение крепко держатся.

– Когда-нибудь я приеду к тебе, Джим. Или тебе больше нравится Джеймс?

– Джим – хорошо. Я буду ждать этот визит, правда буду.

Джим Фримен выходит из Explorer, захлопывает дверь и уходит сквозь падающий снег. У двери подъезда он останавливается на крыльце, оглядывается, машет рукой – и исчезает внутри.

Выводя Explorer из этого некогда сиявшего города, Безымянный чувствует себя так, будто спасается бегством от какой-то катастрофы, нависшей над великими башнями мегаполиса, как цунами. Это чувство угнетает его и пугает, и при всей музыке, что звучит по радио, ничто не помогает ему стряхнуть этот страх.

27

Когда сумерки опускаются на мир наверху, Микки Магинти сидит при свечах, перетащив в кремационную комнату кресло и небольшой столик. Он ужинает подборкой сыров и ломтиками говядины из кладовой Спенсера Уутона. Он уже принялся за вторую бутылку превосходного каберне: первая на него никак не подействовала.

Его ещё могли и не хватиться. Возможно – не до полуночи. Если он не вернётся домой, Саманта решит, что он с одной из своих баб. Он никогда не остаётся на ночь ни с одной из этих сучек – всегда успевает вернуться к жене к ведьминому часу.

Жена и сыновья знают, куда он ездит во вторую среду каждого месяца. Утром они приедут к зданию над обслуживающей шахтой бункера, увидят его Lincoln Aviator и обнаружат, что лифт выведен из строя. Они найдут способ вытащить его – будь то ремонт лифта или спасательная группа, которая зайдёт со стороны озера через ливневые коллекторы.

Хотя Микки не сомневается, что выберется из этой тюрьмы через день-другой, его всё же что-то тревожит. Спенсер Уутон тревожит его.

Он не понимает, с какой стати так должно быть. Уутона уже несколько часов назад отдали бело-жаркому пламени печи и превратили в пепел. Даже если по какой-то причине огонь не сожрал труп, всё равно это безжизненное тело с перерезанными сонными артериями, запертое в PowerPak, словно в гробу.

Микки – человек предельно практичный, человек рассудка, и он не держится никаких глупых суеверий, что калечат других. У него нет времени на мифы, мистику и загадки. Мёртвые остаются мёртвыми, и верят в иное только идиоты.

И всё же время от времени ему кажется, что внутри крематора что-то беспокойно шевелится. Если он и слышит что-нибудь, то это, должно быть, всего лишь детали печи, которые ещё остывают после проделанной огненной работы.

Его состояние можно объяснить унынием этого безоконного бункера глубоко под городом, где не ловит телефон и где некому преклонять перед ним колени. Всю жизнь он был человеком из народа; без людей, которые ему служат, боятся его и своим уважением признают, что он – capo di tutti capi, он чувствует… себя меньше и уязвимее.

Он перенёс сюда кресло, чтобы следить за крематором. Дверца заперта на защёлку и, конечно, изнутри не открывается. И всё же порой, когда его внимание занято сыром, говядиной или вином – или наручными часами, – ему кажется, будто защёлка дребезжит. Каждый раз, когда он поднимает взгляд, рукоятка защёлки неподвижна, и звук прекращается.

Он слишком много ест и слишком много пьёт, но заснуть не может, а делать больше нечего.

Сквозняки неизвестного происхождения заставляют свечные язычки плясать. Тени ползут по стенам.

Утром за ним придут сыновья. Они надёжные мальчики. Они придут за ним, потому что знают, что для них же лучше.

28

Немного после часа ночи ветер выдыхается, и на укрытый снегом город опускается тишина. Последние хлопья медленно тянет к земле одна лишь сила тяжести.

Когда наступает рассвет, восходящее солнце показывает погодное состояние, которое метеорологи называют «суровой ясностью»: ни клочка облаков, воздух – кристальный, небо – такое синее, каким только бывает.

На верхушке забора из сетки-рабицы витки бритвенной проволоки покрыты коркой сверкающего льда, отчего в них появляется почти праздничная, декоративная нарядность.

Грозное бетонное здание, где якобы обезвреживают опасные медицинские отходы, стоит без окон и выглядит как крепость – словно его проектировали как убежище на случай зомби-апокалипсиса.

В 10:15 утра Патрик Магинти – старший сын Микки, владелец компании, которая устанавливает и обслуживает лифты в нескольких сотнях высоток, – ставит свой отреставрированный, винтажный Hummer слева от отцовского Lincoln Aviator.

В 10:22 прибывает Лиам Магинти, средний сын и владелец компании, сдающей в аренду спецтранспорт государственным и частным структурам. Он приезжает на шестисотсильном Ford VelociRaptor с двойным турбонаддувом и шестиколёсным приводом, поднятом на здоровенных шинах. Он паркуется справа от Aviator.

Коннор Магинти, младший, управляет инвестиционным фондом, а ещё курирует лотерею штата и несёт по ней единоличную фидуциарную ответственность. В 10:32 Коннор приезжает на бронированном Rhino GX – самом большом внедорожнике, который сейчас есть на рынке. Обмотанные цепями шины шириной в двадцать дюймов грохочут и позвякивают по бетонному полу. Коннор ставит машину позади отцовского Aviator.