Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Поскольку таращиться не на кого и не над кем безмолвно насмехаться, он читает несколько строк, бормоча вслух:

– «Время прошлое и время будущее, что могло быть и что было, указывают на один конец, который всегда присутствует».

Он перечитывает эти строки, пытаясь уловить смысл, но они вызывают у него уродливые образы, которые он терпеть не намерен. Он одёргивает себя: лучше делать вид, что читает стихи, чем действительно рисковать чтением и тем самым впустить в голову извращённое мышление поэта.

Голос официантки звучит томно, когда она ставит мартини на столик:

– Немного хорошего Goose для гусака.

Но это не Алоизия. Он поднимает глаза от книги и видит, что его обслуживает бледное, пухлое создание с жутким багрово-фиолетовым родимым пятном – винным пятном, – покрывающим половину лба и почти всю левую сторону луноликого лица.

– Меня зовут Кейтлин, – объявляет она. – Я вас сегодня обслуживаю.

Мысль о том, что она будет «обслуживать» Генри, посылает дрожь по его позвоночнику.

– Хлебец, ежели хотите. Одило печёт – хорошо выходит.

– Ах, нет. Нет, я слежу за… – слово ускользает, но он ловит его. – Слежу за углеводами. Сокращаю углеводы.

– Воды принести?

Она должна была бы компенсировать это винное пятно тем, что стала бы самой очаровательной и приятной женщиной, когда-либо надевавшей официантскую форму, но вместо этого кажется равнодушной – даже слегка угрюмой.

– Только мартини, – говорит он. – Потом вино. И меню бы не помешало. Сегодня есть какие-нибудь специальные блюда?

Она пожимает плечами.

– Не в курсе я этих ваших специальных. Узнаю.

Когда она отворачивается от стола, Генри по привычке смотрит на её ягодицы. И тут – никакая не Алоизия. Он поспешно отводит глаза, чтобы не потерять аппетит.

Он не осознаёт, насколько его выбила из колеи эта встреча, пока, притворяясь, что читает Элиота, не обнаруживает: он слишком быстро выпил половину мартини.

Как раз в этот момент Кларетт приносит меню. Она просит его потерпеть Кейтлин: девчонка новая.

– Питьё по вкусу, Док?

– Совершенство. Но где же твоя очаровательная племянница?

– Алоизия? Бедняжка… в аварию на мотоцикле попала. Я же ей говорила – будет беда, если не бросит эту зверюгу.

– Она пострадала? С ней всё будет хорошо? Её… обезобразило? – спрашивает он и с досадой слышит, как сам выдаёт главное, что его волнует в третьей части вопроса.

На лбу у Кларетт появляется складка – и тут же разглаживается.

– Обезобразило? Господи Иисусе, нет. Сейчас-то она выглядит как куриное филе, которое отбили молотком для отбивных и наполовину поджарили. Но ничего не сломано. Ссадины да порезы заживут. Синяки сойдут.

Генри мучает мысль: в следующий раз, увидев Алоизию, он наверняка заметит шрам – каким бы маленьким и бледным он ни был, – которого другие не увидят, но который для него, при его утончённой чувствительности, сделает невозможными дальнейшие фантазии о том, как он однажды вылечит девушке отвратительный акцент и затащит её в постель.

Хуже того, он может почувствовать, что обязан освободить её от ужасных страданий, которые она теперь должна терпеть из-за своей новой некрасивости. Практиковать своё милосердие на ком-то из семьи Фошёров может оказаться опасно.

– Вы в порядке, Док?

Он уже взял мартини. Он понимает, что вот-вот выпьет вторую половину одним глотком, и ставит бокал обратно, так и не отпив.

– Мне очень жаль это слышать.

– Ой, она крепкая, эта девчонка. Будет как огурчик и через недельку-другую вернётся к работе. А вы уж наслаждайтесь мартини, а я прослежу, чтобы наша Кейтлин не забывала про вас.

Он пьёт медленно, глядя на пламя свечи в гранёном хрустальном стаканчике на столе, и очень скоро его нервы водканизируются. Генри переживёт Кейтлин неделю, а когда Алоизия вернётся, она снова будет радовать его своей красотой – даже если следы аварии навсегда оставят на ней какой-нибудь изъян. В конце концов, она ему не жена. То, что было бы нестерпимо в супруге, можно стерпеть в простой официантке.

Придя в себя, он изучает меню, когда звон дверного колокольчика даёт понять: он больше не единственный посетитель. К стойке хостес подходят мужчина, женщина и двое подростков.

Мужчина примерно метр девяносто три ростом и крепко сложен. Может быть, бывший военный. Правая рука – протез, тускло поблёскивающий, как матовая сталь. Женщина – не ослепительная красавица, но достаточно миловидная, чтобы её не нужно было убивать. Юный брат и сестра – оба с синдромом Дауна.

9

Range Rover стоит поперёк въезда на парковку, перекрывая путь любому клиенту, который мог бы приехать без брони. Туз Бубен выкупил «Едальню Фошёра» на весь вечер – за цену, равную прибыли заведения за шесть месяцев. Безымянный стоит рядом с машиной, готовый отвадить нежеланных посетителей историей о частном праздновании дня рождения.

Луна – лицо мумифицированного фараона, обёрнутого тонкими, рваными облаками, а плодородные леса этих древних гор неподвижны, как бесплодные пески на безвоздушной планете. Ночь пугающе чужая, и Безымянному почти кажется, будто реальность вот-вот соскользнёт прочь – как это бывает, когда на него накатывает видение. Но минута за минутой ясновидение его не тревожит.

Перед рестораном припаркованы ещё восемь машин; агенты ждут за рулём. Двадцать два пассажира – вся нанятая массовка – уже вошли внутрь, где представление началось.

Продумывая всё это, Туз Бубен составил самую сложную на данный момент миссию – с самым большим составом. Безымянный подозревает, что схема не развернётся в точности так, как задумано, но прежде его сомнения оказывались напрасными. Туз, гений особого рода, знает о докторе Сайфанкле больше, чем знает Безымянный, больше, чем знает о себе сам Сайфанкл.

«Хороший доктор, – написал Туз, – нарцисс, который считает, что истина – это лишь то, что он объявляет истиной. Он не верит ни во что подлинное и настоящее. В этом ключ к его разрушению. Человек, который не верит ни во что, может выглядеть сильным, но он хрупок. Его можно заставить поверить во что угодно, потому что пустота в нём жаждет быть заполненной».

Поток машин идёт, не замедляясь, пока не появляется патруль шерифского департамента – Dodge Charger. Машина тормозит и останавливается параллельно «Роверу». Мужчина, выходящий из водительской двери, лет пятидесяти с небольшим, высокий, мясистый. Лицо у него будто высечено из камня, хотя благородства на нём куда меньше, чем у лиц на горе Рашмор.

Он смотрит на Безымянного через крышу своей машины.

– Что это тут у вас такое?

– Частная вечеринка ко дню рождения, офицер.

– В шерифском департаменте офицеров не водится, у нас помощники, – говорит он, обходя Dodge.

– Простите, помощник. Моя ошибка.

– Ошибка покрупнее в том, что я никакой не помощник. Я сам шериф.

Безымянный говорит:

– Ламонт Дюбуа.

– Ты про меня слыхал.

– Да, сэр.

По словам Туза Бубен, доктор Генри Сайфанкл разместил одну из своих клиник здесь отчасти потому, что шериф и многие судьи в этом округе продаются и обеспечивают любую защиту, которая может понадобиться их друзьям.

– Конечно, я о вас слышал.

– Это, может, потому что я посадил за решётку кого-то из твоих родичей?

– Нет, сэр. Не знаю за собой такого.

Теперь они стоят друг перед другом.

Оглядывая припаркованные машины, шериф говорит:

– Не похоже, чтоб тут народу хватило забить весь ресторан какой-нибудь вечеринкой.

– Да, сэр. Вы правы. Но они забронировали все столики.

– Я заехал за пирогом и кофе.

Безымянный вздыхает и кивает.

– Сэр, я бы и пирог испёк, и кофе сварил сам, если бы мог. Но всё, что я могу – прояснить, что сказал про день рождения, чтобы вы поняли моё положение.

Дюбуа держит руку на рукояти пистолета в кобуре.

– Тебе надо бы прояснить насчёт дня рождения.

– Мне следовало сказать, что это деловая встреча: люди из города приехали обсудить сделку с мистером Фошёром.

Почувствовав, что требуется демонстрация силы, агенты в восьми машинах открывают водительские двери и выходят.

Обдумав это, Дюбуа говорит:

– Откуда будут эти шофёры и эти бизнесмены?

– С севера.

– Из Канады, что ли?

– Нет, сэр. Не настолько уж с севера.

– Тогда из Чикаго?

Безымянный пожимает плечами.

– Не за рецептами они такую даль проделали. Значит, вы хотите сказать… там сейчас треплются не с Одило, а с его папашей Отисом.

– Сэр, я не вправе говорить. Но я знаю: семья Фошёров относится к вам с большим уважением. Так что я уверен: они не станут держать вас в неведении, если любая их договорённость может затронуть местные органы правопорядка.

Они секунду молча смотрят друг другу в глаза, и затем шериф Дюбуа спрашивает:

– Как вас зовут?

– Кайзер Сёзе.

Блеск в глазах шерифа подсказывает, что чувство юмора у него всё-таки есть.

– Так в водительских правах и написано, да?

– Да, сэр. Я дважды проверил.

Дюбуа не может удержаться от смеха.

– Похоже, придётся искать этот чёртов пирог и кофе где-нибудь ещё.

Он убирает руку с рукояти пистолета в кобуре, усаживается за руль Dodge Charger и уезжает.

Остальные агенты садятся в машины и захлопывают двери.

Всё кончено.

Пока Безымянный смотрит, как огни патрульной машины тают в темноте, мир вокруг растворяется в видении другого мгновения этой ночи: шериф Ламонт Дюбуа на фоне мигающих красно-синих огней своего патруля быстро идёт по осевой линии ночного шоссе, неся дробовик. Страх искажает его лицо, когда он нажимает на спуск.

Видение испаряется, и реальный мир снова твердеет.

Никогда не бывает, что всё кончено, когда всё кончено.

10

Диковинные посетители заказывают напитки и ужин, разговаривают и смеются, словно не замечают собственной странности. Они не обращают внимания на доктора Генри Сайфанкла, даже не смотрят в его сторону – будто он невидимка, – но он знает: они здесь из-за него. Двое детей с синдромом Дауна заворожённо слушают какую-то историю, которую рассказывает их отец-воин; правая рука у него – протез. Четверо взрослых людей с синдромом Дауна сидят за отдельным столом. Вот мужчина, чьё лицо искривлено отвратительными ожоговыми рубцами. Вон там слепец в компании женщины столь непривлекательной, что даже партнёр без зрения должен бы распознать на ощупь её отталкивающую заурядность. За столом – ребёнок со spina bifida, в инвалидной коляске. Генри пробирает холод при виде женщины-альбиноса: её кожа ещё бледнее, чем белые волосы, а глаза – розовые.

Для доктора самый жуткий и необъяснимый из всех его соседей по залу – горбатый мужчина с тяжёлой формой акромегалии, гормонального расстройства, от которого страдал Человек-слон. Он носит просторное серое пальто, чтобы скрывать уродство тела; капюшон откинут. Череп у него чудовищно деформирован: нависающая каменная плита лба, выдвинутая челюсть, грозное, пугающее лицо. Болезнь современной медицине хорошо известна; если распознать её рано, её лечат лекарствами и облучением – или операцией, удаляя аденому гипофиза, доброкачественную опухоль, из-за которой вырабатывается избыток гормона роста. Это недуг девятнадцатого века; гражданам двадцать первого не должно бы приходиться тревожиться от вида столь запущенной акромегалии.

Генри потерял аппетит. В бокале ещё осталось несколько глотков мартини, но мысль о том, чтобы выпить даже эту подкрепляющую жидкость, вызывает тошнотный приступ. Эти люди собрались здесь, чтобы причинить ему вред. Каким-то образом они узнали о сути дела его жизни – очевидно, неверно её поняли и приняли на свой счёт. Они намерены отомстить за тех, кого он столь милосердно отправил на покой. Поскольку он человек глубокой доброты, он никогда прежде не признавал того, что теперь, внезапно, принимает как истину: всякий уродливый или инвалид, всякий несовершенный индивид так же жалок внутри, как и обезображен снаружи. Теперь он видит: они не достойны жалости и не просто бремя для общества; они – зло, они опасны.

Его парализует одна мысль: подняться и уйти из ресторана, пройти мимо этих тварей. С каждой секундой они кажутся ему всё более зловещими, и он нутром чувствует: против него совершат ужасное насилие. Он не способен защититься. Он человек мягкий; он всегда освобождал больных и слабых от этого мира с как можно меньшей болью, с состраданием, какого собравшиеся здесь ему не окажут.

Озирая зал с нарастающей тревогой, он замечает: мужчина с акромегалией смотрит на него. Глаза, глубоко посаженные под тяжёлой костяной надбровной дугой, горят ненавистью. Генри отворачивается – и тут же встречается взглядом с женщиной-альбиносом. Её призрачное лицо чужое, но выражение читается без труда: презрение, враждебность.

Они больше не притворяются безразличными. Внезапно все уставились на него. И все умолкли.

Он не может представить, кто они, откуда, каким образом узнали о нём правду. Но это уже не важно. Важно лишь одно – они здесь.

Генри всегда отличался редкой для этой культуры человеческих овец верностью своим убеждениям – люди верят тому, во что велят верить социальные сети в данный момент, – и теперь он находит в себе физическую смелость отодвинуть стул и подняться. Ему кажется, что надо сказать что-то – отвергнуть обвинение в их взглядах, пристыдить их, выбить из головы ту жестокость, на которую они, вероятно, нацелились. Однако перед лицом этого загадочного, организованного сборища он не находит слов.

Его официантка Кейтлин – с винным пятном на лице – входит в зал через распашную дверь с кухни. В руках у неё не второй мартини и не бутылочка его любимого каберне, а стальной мясницкий тесак.

Будто они связаны с официанткой какой-то психической связью, посетители разом поворачиваются к ней.

Она обращается к Генри:

– Помнишь Саффрон?

Вопрос риторический. Разумеется, он помнит покойную жену – жертву укуса гремучей змеи, чью великую красоту трагически умалило увечье: потеря пальца.

Взоры снова сходятся на Генри, и в один голос они спрашивают:

– Помнишь?

Пока Кейтлин пробирается между столиками к Генри, те посетители, что не в колясках, поднимаются и выходят ему навстречу.

Генри кружит по залу, держась подальше от Кейтлин; он наполовину ждёт, что ему преградят путь, а то и схватят, но обвинители лишь повторяют:

– Помнишь?

Он идёт быстро, но не бежит, чтобы не разжечь звериные инстинкты в этих людях. Он полагается на врождённое достоинство как на защиту. Он знает, что производит впечатление: внушительная фигура, харизма, благородство, рождаемое его служением красоте мира. Он будет драться яростно, если эти низшие существа его коснутся, – но он верит, должен верить, что его высокий статус удержит их. Зеркала всегда показывали ему поразительную фигуру – чарующую и сильную, икону, которой другие должны стремиться подражать и рядом с которой неизбежно чувствуют себя ничтожными.

И в самом деле: собравшиеся не смеют тронуть его. Они сверлят его взглядом; нависают; скандируют «помнишь» обвиняющим тоном, но всё же сознают его превосходство и держат руки при себе.

Кейтлин идёт следом на расстоянии, но не нападает. В конце концов, она не воин – всего лишь официантка, и притом не из лучших.

Они могут ненавидеть его, но получить его не смогут. Он не останется здесь на ночь, как планировал. Он уедет в более цивилизованные места, окружит себя охраной и, не считаясь с расходами, выяснит, кто устроил этот спектакль.

Если они пришли не за местью за своих, тогда зачем? Запугать его до признания? Этого не будет. Он не дурак. Да и в чём ему признаваться? В сострадании?

Когда он выходит из «Едальни Фошёра» в декабрьский холод, на парковке – девять машин. Его чёрного Cadillac Escalade нет. И выезд на шоссе перекрывает Range Rover.

Двери девяти машин открываются, и водители появляются слаженно, как по команде. На них одинаковые чёрные костюмы, белые рубашки, чёрные галстуки – и солнцезащитные очки, хотя сейчас ночь.

Их вид должен бы запугать, но Генри не отступает.

– Где мой «Эскалейд»? Немедленно верните.

Они молча смотрят на него – неподвижные, как чёрные тополя в саду богини Смерти из греческих мифов.

Хотя машину ему не возвращают, к нему и шага не делают. Сердце у него бешено колотится, но он не дрожит и ничем иным не выдаёт тревоги. Он прожил жизнь без нужды, страха и сомнений. И теперь не задрожит перед врагами и не допустит неуверенности в будущем: будущее принадлежит таким, как он, людям, которые ни в чём не нуждаются, потому что обладают властью – брать у жизни, у кого угодно – всё, что пожелают.

Телефон, возможно, работал бы внутри, где есть Wi-Fi. Но в этой глуши, в горах, на надёжную связь рассчитывать нельзя. Никто не вышел за ним из ресторана, будто вся эта уродливая компания ждёт, что он вернётся. Он – из касты куда выше их; и, как мелкие зверьки при появлении льва, они должны бы сдерживаться уважением к его силе. Но он решает не испытывать их и не возвращаться внутрь.

Что ж. Если эти кривляющиеся идиоты не отдадут «Эскалейд», он дойдёт пешком до мотеля, где у него сняты номера. Это всего две мили. Он часто ходил оттуда сюда ужинать – и обратно, наслаждаясь прозрачным горным воздухом. Добравшись до жилья, он позвонит шерифу Ламонту Дюбуа, заявит об угоне внедорожника, а затем устроит так, чтобы один из врачей клиники отвёз его в Литл-Рок, откуда он улетит сегодня же ночью на своём «Галфстриме».

Он делает шаг в сторону шоссе – и женщина выходит из-за Range Rover. Позади, за спиной Генри, светятся красно-синие неоновые огни; впереди ночь уступает лишь серебру луны – в этом сиянии женщина проступает, как дух, мерцающий сквозь завесу между этим миром и следующим. На ней сапоги, чёрные джинсы, белая рубашка с декоративной чёрной вышивкой – точь-в-точь то, что Саффрон носила в день, когда её сбросила лошадь.

Она не может быть Саффрон. Саффрон мертва. Генри с любовью и нежностью перевёл эту сладкую, но повреждённую деву из мира живых, пока она спала. Мёртвые не возвращаются. Скудный лунный свет позволяет этой женщине сойти за Саффрон лишь издали.

Чтобы доказать самому себе, что он не поддаётся дешёвым фокусам, он сперва смело приближается к ней, но затем идёт всё нерешительнее: чем ближе, тем больше она похожа на Саффрон. Он замирает, увидев, что наброшено ей на шею, и тогда она говорит:

– Погибель Эдема ждала тебя.

Поглаживая обмякшую гремучую змею, она оживляет её – хотя в такую холодную декабрьскую ночь холоднокровное существо не должно бы быть активным. Клиновидная голова поднимается, и в лунном свете глаза словно пылают.

Две ночи подряд он терпел настойчивый, угрожающий сон: женщина, движущаяся в зыбких тенях, с так и не открывающимся лицом, без конца шепчет: Я скоро навещу тебя – спешившись и с погибелью Эдема.

Если это хитроумная ловушка, устроенная, чтобы замучить его до признания, как он мог предвидеть её во сне? Не мог. Невозможно. Его жизнь никогда не была отмечена предчувствиями, мрачными знамениями и жуткими посещениями. Он не верит ни ясновидцам, ни прорицателям, ни медиумам, ни экстрасенсам – во весь этот мусор. Если он осмелится приоткрыть разум для такой чепухи, он рискует впустить нечто более крупное и величественное, но столь же нелепое. Он не подчинится этому, не отдаст свой суверенитет, никогда не скатится в суеверие. Мир – лишь то, чем кажется. Мир – не занавес, за которым бесконечные тайны. Воля человека, его решимость иметь всё так, как он хочет, – единственное, что придаёт жизни смысл. Двойник Саффрон подходит ближе, не становясь менее похожей на Саффрон. Она протягивает змею; та разевает пасть, обнажая клыки, и трепещет раздвоенным языком. Женщина говорит:

– Одним укусом он приветствует тебя в своём вечном царстве.

Воздух холоден. Холод – реален. Тьма – реальна. Реальна луна и запах сосен. Генри не позволит увлечь себя из твёрдой действительности в иррациональность.

– Убирайся от меня. Я не знаю, что ты такое, кто ты, но змея – это всего лишь чёртова змея.

Она с явным презрением улыбается и качает головой.

Один из мужчин в чёрном костюме и очках – тот, что стоит у водительской двери Range Rover, – говорит:

– Ты умер от сердечного приступа во сне – в президентском люксе того роскошного курортного отеля, после богатого ужина и двух бокалов портвейна.

Сердце Генри колотится с ужасной силой, возможно, сбиваясь с ритма, но он настаивает:

– Я прилетел в Литл-Рок на своём «Галфстриме». Я приехал сюда на «Эскалейде».

– Когда ты соскользнул из жизни и сюда, к нам, – говорит мужчина, – тебе привиделись горы Уошито. Это была всего лишь фантазия перехода. Ты не понимал, куда направляешься. Ты и сейчас не понимаешь. Ты цепляешься за отчаянное желание – за Арканзас.

Змея шипит, и Генри отступает. Он боится отвести взгляд от гадюки не потому, что та может ударить, а потому, что наполовину подозревает: стоит моргнуть – и он обнаружит, что мужчины в чёрных костюмах больше не присутствуют при сцене, что там, где они стояли, теперь возвышаются чёрные тополя в саду Смерти.

Нелепая иррациональность этого страха потрясает его, крошит уверенность – и, не успев осознать, что делает, он отворачивается от женщины и бежит. Не к шоссе. В лес, окружающий ресторан. Он знает этот лес. Он много раз ходил здесь в походы. Он найдёт дорогу и без фонаря – при одной лишь луне. Он бежит не от проклятия – это было бы абсурдом, – а от этих фокусников, этих заговорщиков; бежит не от смерти, а за свою жизнь, которая всё ещё крепка в нём, что бы ни пыталась внушить ему эта сука, эта злобная лживая сука.

11

Шериф Дюбуа не смотрит телевизионные новости и не читает «приличные» газеты. Просветления он ищет в более пёстрых таблоидах – в тех, у кого хватает смелости рассказывать то, что остальные СМИ замалчивают, лишь бы не тревожить публику, – и регулярно заходит на их сайты. Он знает: подлинная история мира скрыта, и что Где-то Там Есть Нечто.

Не раз шериф видел среди звёзд странные вещи. Над малонаселёнными горами Уошито раскинулись одни из самых ясных небес в Америке; и порой по этим небесам проходит такое, что никогда не взлетало ни с одного земного аэродрома. Шериф считает: то, что он наблюдал, катаясь по пустынным просёлкам, – НЛО. Он никому не рассказывал об этом опыте, но увлёкся мрачной научной фантастикой. Он не боится ни мужчин, ни женщин, однако не глупее того учёного парня, Хокинга, который говорил: любая инопланетная раса, способная на межзвёздные перелёты, скорее поработит человечество или сотрёт его с лица земли, чем прилетит с миром. Поэтому у него в подвале – горы оружия и боеприпасов. Поэтому он и ездит по ночам с двенадцатым калибром, заряженным пулевыми патронами, а не картечью: такая штука способна пробить кулачищем дырку в ком угодно и в чём угодно.

Сейчас, однако, шериф думает не столько про НЛО, сколько про пирог. Ему по-прежнему нужен бесплатный пирог и кофе – толстый кусок и две чашки, приятный бонус, на который, как он считает, его должность даёт ему право. Но аппетит немного отбивает тревога из-за Отиса Фошёра, отца преступного клана, который встречается с теми плохишами из Чикаго. Дюбуа сплёл по округу такую сложную сеть осведомителей, что ничто крупное не развивается без того, чтобы он не узнал об этом с самого начала. А значит, Отис принял исключительные меры, чтобы скрыть встречу; следовательно, то дело, которое старый хрыч обсуждает с городскими пройдохами, может обернуться для шерифа неприятными последствиями.

Многие думают, будто быть главным псом в окружном правопорядке – сплошное удовольствие: знать грязные секреты продажных политиков, которые их уничтожат, быть тем самым своим мужиком, который может использовать грозную силу закона – раздавить врага или, наоборот, спустить другу с рук любое преступление. На деле власть и тревога сплетены. Когда ты большой пёс, все шавки мечтают откусить тебе яйца и занять твоё место, – перспектива, от которой даже такой самоуверенный человек, как Ламонт Дюбуа, становится нервным.

Колесив по просёлкам и гадая, что там обсуждают в «Едальне Фошёра», он всё сильнее бесится из-за того, что его лишили пирога и кофе. Бесплатные пирог и кофе – это не просто пирог и кофе; это символы его власти, подтверждение его силы. За все годы службы он ни разу не заказывал пирог с кофе – или что угодно другое – и не платил за это, и уж тем более ему ни разу не отказывали. Миля за милей он всё навязчивее думает о щедром куске пирога с кокосовым кремом; образ этого пирога блестит у него в воображении так ясно, будто стоит перед глазами.

Шериф – человек разнообразных аппетитов. Когда он не может утолить одно желание, когда ему приходится отложить удовольствие одного рода, он умеет на время заглушить голод, потакая чему-то другому, что ему хочется. В нынешних обстоятельствах, чтобы вытеснить из головы этот пирог, ему бы надо найти какого-нибудь бродягу, какого-нибудь хобо – и избить его в хлам. Но это, скорее всего, работа на улице, а ночь становится всё холоднее. Второй по качеству вариант – секс с Лекси Симмонс.

Лекси девятнадцать. Отец у неё пастор, мать – учительница начальных классов. Лекси, всё ещё живя дома, – всего лишь запутавшаяся девчонка, которая подсела на дабы ТГК. Поймав её на этом, шериф пообещал арестовать её и развалить репутацию её семьи – или проявить милость, сохранить тайну, даже подкидывать ей бесплатно, – в обмен всего лишь на то, чтобы время от времени пользоваться её спелым ртом и телом. Сегодняшняя травка в десять раз сильнее той, что подростки курили тридцать лет назад, а дабы ещё мощнее. В подростковые годы частое употребление марихуаны в любом виде – особенно дабов – гарантирует, что мозг никогда не разовьётся как следует. Может, Лекси уже наделала достаточно дабов, чтобы это ударило по её рассудку: иначе как объяснить, что она так легко согласилась на сделку с Дюбуа, даже не настояв, чтобы он точно разъяснил, что именно имеет в виду под словами время от времени и пользоваться. После одной из их бурных встреч девчонка порой так израсходована, что не может идти ровно, ковыляя прочь от него, словно новорождённый жеребёнок. Теперь она привязана к нему уже не столько страхом разоблачения, сколько стыдом и омерзением к самой себе – и это ещё лучше, именно так он и хотел.

Мысль о нескольких часах с Лекси вытеснила из его внутреннего взгляда сладостный образ пирога с кокосовым кремом. Пока он едет, он набирает её номер. Ему нужно сказать ей всего одно слово: «Сейчас». Если она в пасторском доме с родителями, она выскользнет тайком. Если она с друзьями, скажет, что её позвала мать. К тому времени, как шериф доберётся домой, она будет сидеть на краю его кровати – голая и дрожащая.

Единственное, что сделало бы их отношения ещё более захватывающими, – если бы девчонка была внучкой Отиса Фошёра и знала рецепт того идеального пирога.

12

В этих старых, изъеденных временем горах подлесок часто редок – словно почва отдаёт все силы деревьям. Голая земля на извилистой оленьей тропе, утрамбованной несчётными поколениями копыт, светится, как бледный иней, там, где холодный лунный свет просеивается сквозь лес. То и дело встречающиеся скальные выходы, сглаженные тысячелетиями суровой непогоды и так же покрытые лунной патиной, служат отметками в памяти, направляя Генри Сайфанкла, который не раз проходил здесь. Он уверен, что ровно движется к мотелю, где его ждёт небольшой люкс, где он сможет позвонить врачу из своей клиники и уйти от заговора против него, – и всё же, несмотря на твёрдое чувство местности, он ощущает, что начинает теряться.

Его не сбивают с толку бесчисленные извивы тёмного леса, и он не настолько дезориентирован, чтобы забыть, где истинный север, – но он теряет чувство самого себя, того, кем был всегда: гения безупречного характера и абсолютной уверенности; человека постмодерна, отрицающего существование какой бы то ни было Истины и верящего, что каждый из нас создаёт собственную истину, столь же действительную, как любая другая. Его рваное дыхание, бешено колотящееся сердце, судорожное сжатие в животе выдают нравственную панику, к которой он прежде считал себя неспособным. Раз за разом, помимо воли, он вздрагивает и шарахается от более густой темноты среди зловещих, наслаивающихся теней – там ему чудится какое-то странное и ужасное присутствие; хотя это присутствие всякий раз оказывается всего лишь невинной игрой леса и луны, он реагирует всё более испуганно.

Отчаянно пытаясь вернуть над собой власть и остановить это сползание в болото суеверий, он замирает и упирается обеими ладонями в каменную гряду высотой со стол. Холодный камень реален, и лес реален, и луна реальна, и бледные облачка его дыхания реальны – и на этом всё. Угроза, на которую он снова и снова откликается, – выдумка его воображения. События в ресторане были инсценированы. Враги реальны, но они всего лишь плоть и кровь. И, сверх того, он оставил их позади. Поскольку он не несёт с собой света и достаточно хорошо знает лес, чтобы идти при лунном сиянии, у них нет способа его найти.

Он дышит медленнее, и бешеный пульс постепенно успокаивается, и он снова начинает узнавать себя – возвращает уверенность.

Чья-то рука сжимает ему плечо. Он вскрикивает, резко оборачивается – и оказывается лицом к лицу с мужчиной, изуродованным акромегалией. Он думает: в этом тусклом свете это существо должно быть менее отвратительным. Но полумрак набрасывает на жалкое лицо покров тайны, и человек кажется чем-то более страшным, чем он есть на самом деле. И тогда это видение из худшего кошмара доктора произносит хриплым, низким голосом:

– Накорми меня. Я – пожиратель душ.

13

Заработав по тридцать тысяч долларов каждый – за работу в ресторане и за молчание о том, что там произошло, – люди с инвалидностью, которых завербовал Туз Бубен, разъезжаются по домам в разные городки трёхокружья, несомненно испытывая удовлетворение, соразмерное их радости от столь щедрой оплаты за возможность обвинить Генри Сайфанкла в его преступлениях и тем самым отомстить за убитых родственников и друзей. Если они и гадают, что будет дальше после сцены в ресторане, любопытство они удовлетворять не станут – не захотят предавать огласке то, что получили наличные, а значит, должны бы заплатить налоги. Их наверняка будет сдерживать и уважение к семье Фошёров – если не страх перед ней.

Когда Безымянный останавливается на обочине, чтобы свериться со своим особым спутниковым телефоном, Алоизия Фошёр, устроившаяся на пассажирском сиденье, говорит:

– Коли б эта погибель Эдема была настоящей, а не механической, я бы запихнула её Генри в штаны и дала бы ей его добить – змея на змею.

Фальшивая змея у неё на коленях не выдержит внимательного осмотра, но сейчас сама Алоизия поразительно похожа на Саффрон Уэзерби-Сайфанкл на тех фотографиях, которые от неё остались. Алоизия того же роста и почти с той же восхитительной фигурой, что и Саффрон. Благодаря краске для волос, тонким латексным накладкам, едва меняющим черты, и целому чемоданчику прочих веществ и приспособлений первоклассный гримёр преобразил её так эффективно, что Генри Сайфанкл мог бы принять её за Саффрон даже в освещённой комнате.