Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Дрожь в нём стихает. Он задёргивает шторы. Принимает душ, одевается, собирает сумки и загружает Lincoln Aviator.

Табличка на входной двери обещает, что офис откроется в 6:00 утра. Тех, кто уезжает раньше, просят опускать ключи от номеров в щель для писем. В случае ночной чрезвычайной ситуации гостям советуют позвонить в колокол у дома управляющих позади мотеля. Последняя строка уверяет уезжающих гостей, что здесь им всегда рады и что Бог их любит.

Когда в 5:50 Ллойд Хармони приходит отпереть дверь, Безымянный уже ждёт в одном из кресел-качалок. В холодном воздухе от их дыхания поднимается пар, когда Хармони говорит:

– Доброе утро, мистер де Винтер, – а Безымянный отвечает:

– Бывало и лучше.

4

Рождественская ёлка мерцает, и миниатюрные ангелы-псы парят среди ветвей, пока Ллойд Хармони берёт со стойки регистрации картинку с трикселионом.

– Ты имеешь в виду, что это вроде банды или чего-то такого? – спрашивает он.

– Кое-что, – говорит Безымянный. – Придёт день, когда ты о них услышишь. Может, это будет короткая заметка в новостях или шутка про очередную шайку психов – и всё покажется пустяком, очередной глупостью. Но это будет не пустяк. Это будет всё. И в конце концов тебе здесь будет небезопасно.

Хармони поднимает взгляд от картинки.

– И откуда ты это знаешь?

– Я не могу туда пойти.

– Почему? Что это значит?

Хармони знает его лишь поверхностно – далеко недостаточно, чтобы поверить в безумную историю о миссиях для тайной организации и ясновидческих видениях как побочном эффекте наведённой амнезии. Более того, слишком много правды сейчас прозвучит как сумасшествие и заставит его отвергнуть всё, что скажет Безымянный. Сказать ему, что его и жену будут избивать и обезглавят, что его дочь изнасилуют толпой и убьют, – это слишком много ужаса, чтобы принять на слово от одного человека, да ещё чужака, чтобы отнестись к этому всерьёз. Такая устрашающая, экзистенциальная угроза почти наверняка заставит даже такого ответственного человека, как Ллойд Хармони, отрицать саму возможность – возможно, до тех пор, пока не станет слишком поздно. Лучше посеять это тёмное семя так, чтобы он не отверг его сразу: заинтриговать, обратиться к сильному чувству тайны и смысла, которое, похоже, составляет неотъемлемую часть его натуры, и дать времени самому изматывать его тревогой, подталкивая к подготовке.

– Имеющий глаза да узрит, – говорит Безымянный. – Имеющий уши да услышит.

Хармони наклоняет голову и долго молча смотрит на Безымянного.

– На пророка ты точно не похож, сынок.

– В этом и трагедия пророков. Они никогда не выглядят так, каковы они есть, – и им не верят, пока не становится слишком поздно.

– Ну тогда как называют себя эти ребята с трикселионом?

– Не знаю. Я знаю только символ, который они используют, – и насилие, которое они совершат.

Они некоторое время молчат.

– Когда всё начнётся, когда они придут, тебе здесь будет небезопасно.

– И где бы пророк сказал, что нам будет безопасно?

– Может, где-нибудь подальше от людей, чем здесь, – и с запасами, чтобы пережить первое время. Может, в другой стране. А может, нигде.

Хармони тонко улыбается.

– Не слишком-то помогает.

– Когда ты начнёшь о них слышать, чем больше будешь понимать, что они собой представляют, тем яснее станет твой лучший выход. Сохрани ту картинку, что я тебе дал. Тебе не обязательно верить мне сейчас. Просто поверь, когда увидишь первые признаки. Тогда защити Холли и Кейли. Такие юноши и девушки, как Кейли, умные и мудрые, положат конец этому ужасу – если ему вообще суждено когда-нибудь кончиться.

Сказав это, он отворачивается от Ллойда Хармони и выходит из офиса. Садится за руль Lincoln Aviator и уезжает из Sleepytime Inn, направляясь в Уичито. Какой бы ад ни подступал через год или через два, сейчас ещё есть работа; и даже если эти его миссии мало что значат против поднимающейся волны тьмы, их необходимо выполнять – потому что единственная альтернатива этому – капитуляция.

5

В Уичито, в двенадцать десять, он, как было велено, оставляет Aviator в квартале от места назначения. Без багажа он идёт пешком к отелю, где уже зарегистрирован как Шон Торнтон.

В его номере мини-бар полностью укомплектован. На кофейном столике стоит подарочная корзина со свежими фруктами. Две большие цветочные композиции оживляют комнату – с явным акцентом на красные розы.

Раньше фрукты ему уже оставляли, но цветов – никогда. На карточках, прикреплённых к букетам, нет ни слова – только одно и то же имя: Т. Бубен. То есть Туз Бубен – куратор и планировщик миссий, которого он никогда не видел и с которым никогда не говорил.

Он не понимает, зачем здесь цветы. Если это реквизит, поддерживающий образ, который он играет, странно, что на карточках стоит имя Туза, а не кого-то из вымышленной малайзийской семьи Чинг, для которой он якобы управляет активами и выступает инвестиционным советником.

Из-под фруктов и нарезанной зелёной бумажной стружки в корзине он достаёт телефон для миссии, микродиктофон, ключ от багажа, запаянный в пластик, и талон парковщика на машину. Он садится у окна с видом на обожжённое зимою поле для гольфа, ест грушу и слушает запись, где предельно подробно изложено задание и названы действующие лица. В каждой операции рассказчик другой; на этот раз это женщина с британским акцентом. Пока идёт запись, чип памяти самоуничтожается. Безымянному и не нужно слушать ещё раз: он обладает абсолютной памятью – и на то, что услышал только что, и на всё, что происходило во время всех этих миссий.

В телефон загружены фотографии трёх мужчин – тех, кого он заставит взглянуть правде в глаза относительно собственных поступков и кто понесёт последствия.

Туз пообещал ему лёгкую работу – в качестве рождественского подарка. На этот раз и впрямь похоже на прогулку. Хотя насилие маловероятно, его нельзя исключать никогда. Он отпирает багаж, оставленный для него в шкафу спальни, и достаёт пятизарядный короткоствольный .38 Chief’s Special с кобурой, позволяющей носить оружие за поясницей. Там же – баллончик перцового газа повышенного давления.

Встреча с адвокатом Картером Хэлли-Фостером назначена на 16:00. Сейчас 14:28.

Он возвращает револьвер и перцовый баллончик в чемодан и запирает его. Садится у окна и ест яблоко.

Запись, которую он слушал, закончилась словами: Эта – для Калейдоскопа, в честь которого я её так назвал. Туз не потрудился объяснить, кто такой Калейдоскоп, – словно Безымянный и так знает. Но это имя для него ничего не значит.

Он снова переводит взгляд на цветочные композиции. Красные розы. Калейдоскоп. Здесь что-то не так.

6

Картер Хэлли-Фостер, выпускник Гарвардской школы права, держит офисы и в Топике, столице штата, и в Уичито. Четыре года он служил генеральным прокурором Канзаса, но затем проиграл очередную гонку за пост губернатора. Он называет себя «парнем из американской глубинки» и «настоящим сыном Великих равнин», однако ни говорить, ни одеваться, ни жить так, как они, не способен. На протяжении всей губернаторской кампании консультанты предупреждали его, что подавляющее большинство канзасцев считает его холодным и отстранённым – в нём больше Гарварда, чем Хэлстеда, маленького городка, где он родился. Они говорили, что люди не могут с ним себя соотнести, и это, по правде говоря, Картера скорее радовало: он и сам не желал соотноситься с ними и был бы потрясён любым намёком на то, что он с ними из одного теста. Если избирателям не нужны его ум, хорошая внешность и разумная политика – к чёрту их. Пусть получают тупого болвана, которого выбрали; Картер не даст им второго шанса отвергнуть его снова. Раз он не может ими править, он будет их обескровливать – через правительство штата, – находя как можно больше способов развращать и использовать политиков, которых они предпочли ему. Развращать и использовать других он умел превосходно ещё до выборов губернатора, а после поражения стал в этом гением.

В этот декабрьский день на нём костюм за шесть тысяч долларов, рубашка за девятьсот, галстук за четыреста, ремень за двести, а бельё – тоже не из дешёвых. Перед последней на сегодня встречей он удаляется в личную ванную комнату площадью триста квадратных футов, примыкающую к кабинету, и разглядывает себя в зеркало в полный рост. Он высок и представителен. Ни единого волоска не выбилось. Он репетирует улыбку до тех пор, пока даже сам Бог – если бы существовал – не признал бы её искренней.

Шон Торнтон, похоже, станет для Картера Хэлли-Фостера тем, кто приносит большие сделки. Сам Торнтон проверку проходит полностью, как и малозаметная семья Чинг из Малайзии – страны, где государственная казна нередко служила кормушкой для могущественных. И всё же, хотя Картер и Торнтон провели две длинные зашифрованные беседы по защищённым телефонам, окончательное решение по предложению Чингов он откладывает до личной встречи с управляющим фондом: людей Картер чувствует безошибочно и доверяет собственной оценке больше, чем данным, которые способны собрать даже самые надёжные исследователи.

Торнтон приходит ровно в четыре, и адвокат сразу проникается к нему симпатией. На нём безупречно сидят костюм и рубашка Dior Homme и галстук Cesare Attolini: да, качество и стиль, но не настолько вызывающе дорого, чтобы клиент невольно задумался – не больше ли этот парень похож на расхитителя активов, чем на управляющего активами. Настоящую силу своего положения он обозначает одними лишь наручными часами, цену которым знают только знатоки: красавец A. Lange & Söhne за шестьдесят тысяч долларов в изысканном платиновом корпусе.

Торнтона попросили оставить смартфон в коробке Фарадея на стойке у секретаря и пройти сканирование, которое даже через одежду способно выявить, не подключён ли человек к скрытой аудиозаписи и не несёт ли при себе оружие любого рода. Гость ни о цели этих процедур не спрашивает, ни малейшего протеста не выказывает. Несомненно, у себя в офисе он требует соблюдения подобных протоколов.

Встреча длится сорок пять минут; дальнейшее изложение предложения, которое Торнтон впервые озвучил по телефону, получается деловым, без лишних слов, первоклассным. На этот раз Картер представляет интересы Люциуса Бентона, с которым Торнтон увидится на следующий день. Если сделку удастся заключить, Люциус будет получать прибыль как минимум в три миллиона в год от совместного предприятия с Чингами, и Картеру от этого достанется пятнадцать процентов.

Когда день клонится к завершению, Картер предлагает поднять тост его любимым двадцатилетним скотчем – в чистом виде, безо всего; и Торнтон любезно соглашается ещё до того, как Картеру приходится настаивать.

– Я не суеверный человек, – говорит Картер Торнтону, – но всё же, пожалуй, верю, что этот маленький ритуал чаще всего обеспечивает большой успех в любой договорённости.

Он наливает двойную порцию в каждый из двух хрустальных сосудов работы Steuben – идеально подходящих для его цели.

7

В своём гостиничном номере, после встречи с Картером Хэлли-Фостером, Безымянный снимает пуговицу с пиджака. Пользуясь маленьким дорожным набором для шитья, который лежит у него в багаже, он заменяет её другой – такой же.

Он кладёт снятую пуговицу в пустую карманную жестянку от аспирина – ровно такую, чтобы она туда вошла.

Подслушивающее устройство находится в этой снятой пуговице. Чип памяти составляет треть её массы. Печатная схема тоньше человеческого волоса. Микрофон выполнен в виде выпуклого ободка пуговицы. Ничего из этого не сделано из материала, который проявился бы при обычном сканировании. Ёмкость записи – 110 минут.

Он звонит парковщику отеля, чтобы тот забрал костюм, отгладил и вернул до десяти вечера.

Он надевает повседневные брюки, водолазку и спортивный пиджак. Жестянку от аспирина прячет в карман.

Он выходит из отеля и идёт в ближайший ресторан. Ночь сухая, но ветер будто швыряет в него ледяную крупу. Пальто ему не выдали. Два больших букета цветов – а пальто не выдали. Опустив голову и ссутулив плечи, он думает об этом всю дорогу до ресторана.

Курьер, по описанию, должен быть седым, с усами и в очках с чёрной оправой. На деле он сидит в баре у входа, потягивает пиво и исподтишка поглядывает на дверь. Когда входит Безымянный, тот допивает остатки, соскальзывает с барного табурета и застёгивает стёганую куртку. Из кармана достаёт вязаную шапку и натягивает её на голову.

Пока хозяйка ведёт Безымянного через бар к обеденному залу, он и курьер нарочно задевают друг друга плечом.

– Простите, – бормочет мужчина.

– Моя вина, – отвечает Безымянный, – и в этот момент жестянка от аспирина, в которой спрятан диктофон, переходит из рук в руки.

Вскоре устройство окажется у специалистов, у которых есть технологии, позволяющие скачать с него записанный звук.

Хозяйка усаживает его одного за маленький столик в углу.

Хотя день выдался долгим – начался ещё до половины третьего ночи в Техасе, когда его швырнуло в ужасающее видение: семья Хармони зверски убита, – усталость немного отступает под запахами, идущими из кухни, от выбора в меню и от мысли о том, что невыносимый нарцисс Картер Хэлли-Фостер скоро будет уничтожен.

8

В ста десяти милях от Уичито, на равнине, ровной как стол, большой белый дом с тёмно-зелёными ставнями, опоясанный с трёх сторон просторной верандой, не выглядит местом, где может случиться насилие. Архитектура здесь заметно качественнее, чем у большинства фермерских домов, и всё содержится в безупречном порядке.

Когда Безымянный, готовый ко всему, приезжает в десять утра на арендованном Ford Explorer, на круговой подъездной аллее уже стоят две машины: белый Cadillac Escalade и седан Lexus. Хозяйство процветает, но в нём чувствуется дух джентльменской фермы, которой не обязательно приносить прибыль, чтобы удовлетворять владельца.

Преступники, на которых нацелена эта миссия, – не убийцы, как почти всегда раньше. Они всего лишь аморальные, жадные слизняки. Их жертвы – не люди; их преступления направлены против Природы и её самых невинных детей. Их заставят взглянуть правде в глаза относительно собственной безжалостной, жестокой деятельности, но расплатой станут общественное возмущение, позор, экономический крах и, возможно, небольшой тюремный срок – вместо смерти.

Для семейной, а не корпоративной фермы угодья велики: больше девятисот акров прерий, артезианская скважина даёт богатство бесплатной воды. Основная культура – подсолнухи; их выращивают не ради ярких цветов, а ради семечек, по контракту с процветающей компанией, которой принадлежат четыреста продуктовых магазинов, делающих упор на органически выращенные «натуральные» продукты. Сейчас поля распаханы и до весны лежат голыми.

Несколько акров на дальнем конце фермы отведены под другое предприятие, приносящее ежегодно миллион долларов прибыли.

В дверь звонят. Открывает Люциус Бентон, клиент Картера Хэлли-Фостера. Ему тридцать восемь, он высок, красив, и улыбается так, что менее проницательные люди наверняка сочли бы эту улыбку обворожительной, а любой крокодил – достойной восхищения. Одет он как сельский сквайр: бежевые вельветовые брюки заправлены в тиснёные кожаные сапоги, бледно-жёлтый свитер с косами, спортивный пиджак из верблюжьей шерсти.

Безымянному трудно поверить, что этот тип хоть раз водил трактор или работал на комбайне. Три года назад он унаследовал ферму от бездетного дяди – и, возможно, продал бы её, если бы не денежный поток от бизнеса, который незаметно спрятан за подсолнуховыми полями.

– Вы, должно быть, мистер Торнтон, – говорит он так, будто не получил уже фотографии, снятые скрытыми камерами в кабинете своего адвоката.

– Да, сэр. Шон Торнтон. – Безымянный пожимает ему руку. – Зовите меня, пожалуйста, просто Шоном.

Его приглашают в дом, где знакомят с Ангусом Бёрром – управляющим тем самым предприятием на конце фермы, дальше всего от дома. Бёрр – дядюшкинского вида мужчина с белыми волосами, голубыми глазами и тёплой улыбкой; идеальный актёрский кастинг для сериала о заботливом сельском ветеринаре.

– В вашем костюме Dior Homme вы для зимних канзасских равнин не экипированы, Шон, – замечает Люциус Бентон.

Безымянный изображает смущение.

– Глупо с моей стороны, знаю. Я был в Майами по делам семьи…

– Семьи Чинг.

– Да. Замечательные люди, удивительная семья, но требовательные. Они держат меня в постоянном беге. Но всё к лучшему, всё к лучшему. Я доводил до конца сделку во Флориде, пробыл там месяц и едва успел на рейс – о здешней погоде даже не подумал ни на секунду. А из Уичито я выехал ещё до открытия магазинов сегодня утром. Но полагаю, на улице мы много времени проводить не будем.

– Только от машины и обратно, – говорит Бентон, оглядывая Безымянного с ног до головы. – Мы примерно одного размера. Я могу принести вам пальто.

– Нет, правда, не стоит. Я достаточно вынослив для такого туда-сюда. Небольшой холодок разгоняет метаболизм, сжигает калории. После жары и влажности Майами это даже освежает.

Он не хочет надевать ничего, что могло бы заглушить микрофон диктофона, замаскированного под пуговицу пиджака.

– В любом случае мне в этот визит нужно лишь оценить инфраструктуру, вместимость сараев, предварительно понять, что потребуется, во сколько это обойдётся и сколько времени уйдёт, прежде чем мы сможем нарастить производство. Чинги чрезвычайно хотят, чтобы дело выгорело и чтобы мы нарастили объёмы – чрезвычайно. Сейчас мне не нужно заглядывать в бухгалтерские книги. Да и вообще, если мы все решим входить в совместное предприятие, мы создадим новую, согласованную систему учёта.

Он энергично трёт ладони.

– Приступим?

Бентон ведёт Escalade, Бёрр сидит впереди, а сзади Безымянный играет Шона Торнтона и с воодушевлением засыпает их фактами об индустрии услуг для домашних животных, о миллиардах, которые тратят на собак, особенно на чистокровных, чьи цены растут без конца.

– Вы люди здравые. Вы понимаете: традиционные заводчики, аккредитованные кинологическими клубами, не в состоянии удовлетворить спрос, а всё больше штатов по глупости запрещают такие предприятия, как ваше. Потому-то так важно, что вы были столь осторожны и что у вас есть столь могущественный… столь понимающий покровитель в Топике. Всё к лучшему. Прекрасно.

Колдобистая грунтовка тянется через залежные поля, которые летом густо стоят подсолнухами: ярко-жёлтые головы качаются на ветру в унисон, словно это паломники у святыни, перед которой они тихо и восторженно склоняются. Безымянный видел такое – не на этой ферме, а в другом месте, в другой свой приезд в Канзас.

– Всё, что мы делаем, – это просто удовлетворяем законный спрос, – говорит Люциус Бентон. – Помогаем людям, которые любят собак, помогаем им легче получить тех щенков, которых они хотят, щенков, которых они будут любить и о которых будут заботиться с величайшей добротой.

Если он в самом деле верит в благородство своего предприятия, значит, он бредит.

И всё же Безымянный говорит:

– Именно. Прекрасно. Сейчас вы снабжаете… сколько там – пятьдесят четыре магазина, продающих домашних животных?

– Шестьдесят четыре, – отвечает Ангус. – В девяти штатах. Для щенячьей фабрики мы и так крупные. И ничего, справлялись. Дело идёт ровно.

Он не участник прибыли, лишь управляющий, но гордится этой жестокой работой.

– Наращивание объёмов принесёт проблемы.

– Рост – штука коварная, – соглашается Безымянный. – Но, как говорят, либо растёшь, либо умираешь. А с Чингами в партнёрах проблем будет минимум. Они хотят высокой доходности, очень высокой, вот почему и ищут такие нетрадиционные бизнесы. С тем капиталом, который они могут вложить в расширение ваших разводных сараев, и с сетью из пятисот зоомагазинов, которой они владеют, они разместят всех собак, каких вы только сумеете произвести. У них уже отлично поставлена закулисная работа: каждому животному делают бумаги, подтверждающие, что оно породистое. А щенки, которых слишком неловко продавать… что ж, у Чингов есть связи с лабораториями, с учёными-исследователями, которые охотно заплатят за подопытное животное почти столько же, сколько за выставочную собаку. Никаких отходов, никакой нужды убивать самых слабых щенков в помёте.

На горизонте припали к земле два длинных низких здания. По мере того как Escalade приближается, они словно вздуваются из почвы, как адский храм, поднимающийся из подземного мира.

У Ангуса, похоже, есть сомнения насчёт предложенного партнёрства – или, возможно, он ведёт с Люциусом собственные переговоры, стараясь выбить себе долю.

– Ты так рассказываешь, будто это клубничный пирог и шампанское в солнечное воскресенье. Но если семья Чинг такая безумно богатая, чего ж они не живут припеваючи в каком-нибудь малайзийском дворце, вместо того чтобы гнаться за деньгами в Канзасе?

– Выражайся уважительнее, – одёргивает его Люциус. – Они нам руку протянули, а не врезали в лицо.

Ангус оборачивается на сиденье к Безымянному.

– Я просто говорю.

– Эта семья невероятно честолюбива, – говорит Безымянный. – И они понимают: рано или поздно, в стране вроде Малайзии, тех, кто был внутри, выталкивают наружу. Чинги входят во всё новые и новые бизнесы здесь, в Штатах. Они планируют вывести все свои активы из Малайзии.

Люциус паркуется у двери в человеческий рост в первом из двух разводных сараев. Эти здания окрашены в тёмно-красный, как и амбары, относящиеся к подсолнуховому бизнесу и стоящие ближе к передней части владений. Цвет, вероятно, выбран для маскировки.

Ангус первым выбирается из внедорожника. Отпирает дверь сарая, заходит внутрь и включает свет. Безымянный следует за ним.

Люциус замыкает и закрывает за ними дверь.

Здесь воняет калом, мочой и больными животными. У Безымянного несколько раз подступает рвота, прежде чем он берёт себя в руки; двое его спутников, похоже, давно притерпелись к смраду.

В сарае теплее, чем на улице, но не настолько, чтобы обеспечить хоть какой-то комфорт собакам в таком состоянии; тут, пожалуй, градусов шестьдесят по Фаренгейту. Длинные гирлянды тусклых лампочек оставляют нетронутыми целые скопища теней.

Вдоль каждой стены на столах стоят клетки, а двойной ряд ящиков занимает центр большого помещения. С усилием собаки в этих тесных коробках могут встать, повернуться и снова лечь, но им не хватает места даже просто потянуться.

На такой фабрике племенные животные не получают ни выгула, ни лекарств, ни ветеринарной помощи. Покрытые клещами, изъеденные блохами, измождённые глистами, истощённые, они живут свою унылую, укороченную жизнь без ласки и игры, в беспросветном отчаянии.

Самок вяжут при первой течке, а потом дважды в год – пока здоровье не развалится настолько, что они уже не смогут зачать; обычно это случается, когда им три или четыре года. Потом их убивают выстрелом.

Щенков здесь нет: последние помёты уже проданы. Самки ещё не вошли в следующую течку.

Все эти потенциально прекрасные, любящие собаки молчат, лишь иногда раздаётся тонкое поскуливание, которое быстро замирает под пологом ужаса. Они боятся людей. У них есть причины бояться. Те, кто способен обращаться с животными так, как здесь, не просто одержимы деньгами и жадны – в них ещё и нечестивая жажда власти. Как и все собаки в подобных страшных фабриках, эти, запертые в клетках, знали бесконечную жестокость: их мучили бесчисленными способами и били, потому что хозяевам нравится внушать страх и доставляет удовольствие страдание животных.

Люциус – красивый, хорошо одетый джентльмен-фермер, и Ангус – дедушкинского вида человек с весёлыми голубыми глазами и добродушным лицом: они не те, кем кажутся. Они изображают людей; таких мужчин нельзя оставлять наедине с маленькими детьми и нельзя доверять им ключ от своего дома.

Стараясь скрыть отвращение, Безымянный говорит:

– Вы уже даёте немалый объём с достойной восхищения эффективностью. Всё к лучшему, всё к лучшему.

Он осознаёт, что в тени прятался третий человек, только когда холодный ствол пистолета прижимается к затылку.

– Зовут Гарри, – говорит человек с пистолетом. – А тебя как – по-настоящему?

Когда дверь открывается и в разводной сарай входит ещё один мужчина, Люциус Бентон произносит:

– Скажите, мистер Торнтон, как так получается, что у вас нет отпечатков пальцев?

9

Чтобы по завершении миссии оставлять как можно меньше улик, те, кто подготовил Безымянного к этой новой жизни, уничтожили у него отпечатки пальцев – осторожно нанеся кислоты и проведя несколько обработок CO₂-лазером. Ему позволили помнить об этом, потому что это даёт ему душевное спокойствие.

Накануне, когда в кабинете Картера Хэлли-Фостера он принял предложенный скотч, ему и в голову не пришло, что гладкое стекло Steuben – в отличие от гранёного хрусталя – идеально подходит для снятия отпечатков.

Удивительно, что адвокат, обсуждающий инвестиции в предприятие не более значительное, чем щенячья фабрика, попытался получить отпечатки пальцев и тем самым подтвердить личность человека, с которым ведёт переговоры. Ещё более странно это потому, что адвокат и его клиент находятся под защитой самого влиятельного политика штата и давно уверены: им нечего бояться. Настолько крайняя подозрительность и меры безопасности наводят на мысль, что в деле Бентона есть нечто большее, чем понимает Безымянный – или Туз Бубен.

Когда тебе прижимают пистолет к голове, это уже уголовное преступление. Люциус Бентон совершает ещё одно, когда лицом к лицу встречается с пленником и без обиняков заявляет:

– У нас много вопросов, мистер Торнтон, и если вы не заговорите, мы вырежем ответы из вас.

В таких обстоятельствах лишь дурак цепляется за мысль, будто его спасёт полная откровенность, – а Безымянный не дурак.

Это будет легко. Мой рождественский подарок тебе.

Короткоствольный револьвер в кобуре у него на пояснице – самое незаметное место для ношения; перцовый баллончик в правом кармане брюк. Потянется к любому из них – стоящий сзади Гарри успеет огреть его оружием и свалить на землю, прежде чем он доберётся до средства защиты. Однако, пока Бентон говорит, Безымянный видит четыре обстоятельства, играющие ему на руку. Первое: ствол прижат к его голове, а не к спине; даже если забыть о выстреле в упор, череп – меньшая цель, чем корпус. Второе: Бентон стоит менее чем в трёх футах и попадает в линию огня, а это наверняка заставит стрелка сдержать рефлекс нажать на спуск. Третье: его хотят держать живым, чтобы допросить. Четвёртое: в своём нынешнем состоянии – одинокий, убеждённый, что заслужил одиночество, сознающий мрачное будущее, к которому страна стремительно несётся, – он, пожалуй, куда более готов умереть, чем они.

В ту же секунду, как прозвучали слова «вырежем ответы», Безымянный прочищает горло и плюёт Бентону в лицо – щедрой мокротой. Это не только ошарашивает джентльмена-фермера, но и дёргает Гарри: тот инстинктивно поднимает пистолет, чтобы ударить обидчика по голове. Как только ствол перестаёт упираться в череп, Безымянный бросается на Бентона, хватает его за лацканы пальто из верблюжьей шерсти и вдавливает назад в стол, на котором стоит клетка с лабрадором-ретривером. С хлёстким взмахом пистолетный ствол не попадает Безымянному в голову и бьёт в плечо, а Бентон теряет равновесие и валится спиной в клетку. Запертая собака воет; клетка опрокидывается на Ангуса Бёрра и сбивает его с ног. Безымянный разворачивается влево, выхватывает из-за поясницы .38 Chief’s Special и выпускает две пули, давая Гарри понять, в чём заключалась смертельная ошибка – использовать пистолет как дубинку, а не по прямому назначению. Пока тело Гарри складывается на грязный пол, а его душа сползает ещё ниже, Безымянный разворачивается вправо: четвёртый мужчина, с которым его не удосужились познакомить, потратил на долю секунды больше, чем можно себе позволить, выдёргивая девятимиллиметровый Heckler & Koch USP9 Compact из кобуры на ремне; и третья пуля из Chief’s Special превращает его лицо в кратер, а следующая вырывает значительную часть горла.

В пятизарядном .38 остаётся всего один патрон, когда Ангус Бёрр открывает огонь, – он устоял на ногах после того, как на него свалилась клетка. Для компании фермеров-подсолнуховодов и собачьих заводчиков эти парни вооружены до зубов, но, с другой стороны, очевидно: бою они не обучены. Белобрысый, весёлоглазый мистер Бёрр, похоже, даже не знаком с понятием «прицеливание»; он верит, что самое эффективное – жать на спуск как можно быстрее и поливать пулями. Такое заблуждение, вероятно, родилось из плохих фильмов и из ложного предположения, что расстояние – примерно восемнадцать футов – гарантирует множество смертельных попаданий; на деле же страх, отдача, плохой свет и отказ цели стоять смирно обычно снижают вероятность убийства ниже одного шанса из десяти, и это не сулит ничего хорошего человеку, рассчитывающему на десятизарядный пистолет. Отдельные трески выстрелов превращаются в рёв безрассудной очереди. Безымянный роняет .38 и пригибается, чтобы схватить 9-мм Heckler & Koch Compact с фиксированной мушкой типа Patridge с тремя точками – деталь достаточно полезная даже в такой лихорадке, чтобы он сумел остановить и нападение мистера Бёрра, и самого мистера Бёрра всего тремя выстрелами. Прошло, возможно, секунд восемь с того момента, как он плюнул Бентону в лицо, – и джентльмен-фермер остаётся последним противником на ногах, если выражаться фигурально: буквально он на ногах не стоит. Вытерев слюну и слизь с глаз, он теперь шаркает по земляному полу на четвереньках и издаёт звуки, похожие на те, что издают собаки, когда им снится кошмар. Похоже, он считает себя слишком большим джентльменом, чтобы носить оружие, – всю грязную работу оставляет подручным.

Безымянный подбирает свой .38, но оставляет и Heckler & Koch – по оружию в каждой руке. Звон в ушах после стрельбы понемногу стихает, и, приближаясь к Люциусу, он остро ощущает всех собак, мимо которых проходит: ласковые морды часто изуродованы шрамами, худые бока дрожат, умные глаза молят; несколько поскуливают, но большинство молчит, потому что раньше их жестоко наказывали за шум.

Он убивает не на каждой миссии – только когда противники настаивают, что иначе нельзя; и никогда ещё – так часто, как в этой операции. Он не чувствует ни раскаяния, ни даже сожаления и уж тем более – никакой кары за грехи. Но, как бы ни был порочен каждый, чью жизнь он прерывает, каждое убийство оставляет в нём след – тонкий шрам меланхолии, рождающийся из неизбежного осознания падшей природы человечества. Здесь же, из-за мучений собак и их чудовищного состояния, у него не остаётся ни тени сочувствия к человеческой мерзости – и его захлёстывает убийственный настрой.