Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

Потрясённый этим, Безымянный говорит:

– Если у заговора уже столько щупалец, как мы вообще сможем разжать эту хватку?

Ховард отвечает холодно, решительно:

– Быстро узнать больше. Действовать. Вонзить кракену иглу в глаз – что бы ни потребовалось.

В поле зрения влетает дрон – жужжит, как гигантская мутировавшая оса, – и начинает кружить над двором, словно высматривает кого-нибудь, кого стоит ужалить. Может, им управляет служба безопасности курорта, а может, какой-нибудь хоббист со стороны, который суёт нос в чужие дела, потому что своих у него нет. Эта штука может даже принадлежать какому-нибудь государственному ведомству, которому поручено считать, сколько древесных крыс живёт в кронах пальм-фениксов.

Шансов, что он здесь из-за Безымянного и Ховарда или что на нём стоит мощный направленный микрофон, почти нет. И всё же они умолкают и наблюдают с интересом: дрон дважды облетает длинный двор. Когда он уходит над крышей западного крыла курорта – прямо в огненно-оранжевый шар дневного солнца, – возвращающаяся тишина кажется менее невинной, чем неподвижность до его появления.

– Завтра вы получите записанный инструктаж, – говорит Ховард. – Ваша роль в задании требует, чтобы на следующий день вы были в Калифорнии, а в дело вы вступаете двадцать второго. На этот раз задача иная: меньше физики, но куда более тревожная.

– И Туз способен это спланировать?

– Да.

– Вы уверены?

– Я вам никогда не лгал.

– Откуда мне это знать?

– Вы знаете это нутром. – Ховард поднимается с кресла и уходит с балкона.

Безымянный следует за ним в гостиную.

У входной двери номера Ховард говорит:

– Вам придётся быть беспощадным, даже жестоким. Просто помните то, что вы видели в тех видениях; помните, что это за люди и какой гадючник они сделают из страны, если им дать шанс.

3

Когда Ховард уходит, Безымянный остаётся один – в аромате роз и с вернувшимся воспоминанием о рушащемся мосте в тот залитый дождём день пять с половиной лет назад. В мысленном взоре он видит, как открывает дверь лимузина Mercedes и выходит под ливень. Впереди – другой, такой же лимузин; он смят и разорван, итог столкновений с двумя восемнадцатиколёсными фурами: стёкла выбиты, две двери, перекрученные, стоят распахнутыми, ещё две – вдавлены внутрь. Один из огромных грузовиков не успел затормозить и вместе с обрушившимся мостом ушёл в ущелье. Второй завис на краю того, что осталось от бокового пролёта: задняя часть прицепа – над бездной, водитель, карабкаясь, пытается выбраться из накренившейся кабины, пока тяжесть не потянула весь состав в развалины внизу. С дребезгом и шипением дождь выбивает дробь по асфальту, по разбросанным по нему машинам и грузовикам, по уцелевшим людям, которые в оцепенении выбираются из своих автомобилей. Лезвие за лезвием молния кромсает тучи, и мокрое полотно вспыхивает, как осколки огромного разбитого зеркала. Когда грохочет гром, ему кажется, что он идёт не с небес, а изнутри раздавленного Mercedes, к которому его тянет, – громче любого грома, который он когда-либо слышал, как рёв яростного, вращающегося вихря. На миг он думает: а не дух ли он, прикованный к лимузину, потому что его мёртвое тело лежит внутри, – но оглядывается и видит: его машина цела, ошеломлённый водитель выходит под дождь. Безымянный снова движется ко второму Mercedes, вспоминая каждый звук, каждый вид, каждое ощущение, запах – но не помня, почему он здесь и почему вышел под ливень. Вспышки молнии, ярче прежних, выжигают из дня все краски – и то, что остаётся от воспоминания, сгорает в белой вспышке.

Некоторое время он стоит, пошатываясь, в аромате роз. Потом идёт в спальню, открывает чемодан и достаёт предмет, найденный им в доме убийцы в Канзасе – человека, который закапывал собак и людей в ямах с падалью и теперь сам лежит в своей яме. Это лавальер: серебряная цепочка с подвеской из серебра – дюйм с половиной в диаметре. К подвеске припаяна тонко проработанная эмаль: чёрно-бело-красный трискелион. Когда он сжимает лавальер в кулаке, тот будто шевелится, как насекомое. По комнате нарастает рёв. Сначала ему кажется, что это отголосок памяти – как дождь молотил по асфальту в тот давний день, когда рухнул мост, – но затем он понимает: это маршевые шаги, легионы шагов в тяжёлых ботинках. Он ждёт, что звук породит в сознании образы, но рёв постепенно стихает, и никакого видения не возникает.

Позже, так и не съев за весь день ничего, кроме тостов, он выходит ужинать в главный ресторан курорта. Всё выглядит аппетитно, он съедает большой ужин, но ничего не чувствует на вкус. Официантка, Памела, приятна. Ему дали тридцать тысяч долларов на эти дни простоя – и он расплачивается наличными, оставляя Памеле чаевых больше трёхсот долларов.

Он оставляет такие чрезмерные чаевые в память о женщине, которая однажды сказала ему: многие люди живут тяжело, одиноко и без признания, и что неожиданно щедрые чаевые заставляют их почувствовать себя особенными, помогают удержаться за веру в существование доброты и смысла в мире, который становится всё отвратительнее. Он слышит её мягкий голос в своём внутреннем слухе – но не помнит, кто она. Он мог бы строить догадки, но не делает этого: каждый вариант – всего лишь другой оттенок отчаяния.

В своём номере, в восемь пятнадцать, он получает уведомление: текстовое сообщение от по-матерински заботливой женщины по имени Элдора – официантки, с которой он подружился за неделю, проведённую в небольшом городке в техасском Панхэндле, ещё до канзасского провала. Он задал ей вопрос, на который она, как ей казалось, со временем сможет ответить. Поскольку на каждое задание он берёт новый смартфон и в каждом промежутке между заданиями – тоже новый, он дал ей особый номер для голосовой почты: аудио, оставленное на этом номере, преобразуется в текст и пересылается на тот телефон, который он сейчас носит с собой.

Размешивая в стакане водку с колой на льду, он чувствует, что аромат роз будто обжигает ему нос. Он думает: почему он ещё не попросил администрацию отеля убрать эти композиции? Что Туз хотел этим сказать, – загадка. А может, это загадка для Эдварда Рочестера, но не для того человека, которым он был до амнезии. Возможно, понимание роз сидит у него в костях – рядом со знанием о том, что Ховард никогда ему не лжёт.

Он садится в кресло с напитком, включает приложение, чтобы транслировать этот разговор Тузу в прямом эфире, и звонит Элдоре.

Когда она отвечает, он говорит:

– Это Максим де Винтер.

Так он назывался, когда целую неделю каждый вечер ужинал в ресторане «Tex-Mex», где постоянных посетителей принимают как членов большой семьи Элдоры.

– Я не вовремя?

– Это мой выходной вечер, – говорит она. – Милый, удивительно слышать, что ты всё ещё Максим. Я-то ни от чего не бегала, но если бы бегала, то каждую неделю была бы кем-то другим.

Она считала его человеком из тех, что умеют ловко крутиться, – но всё-таки одним из хороших парней.

– У тебя всё ещё все пальцы на руках и ногах на месте?

– Десять и десять. И ты права: я уже не Максим. Как ты, Элдора?

– Рождество в Панхэндле – лучшее время и место на всём этом жалком свете. Сижу с мужем, смотрю старый фильм с Джоном Уэйном, да упокоит Господь его душу.

– Не хочу тебя от этого отвлекать.

– Мы поставили Дюка на паузу, милый. Заморозили прямо посреди его походки с форсом. Помнишь штуку, которую ты держал вместо закладки?

Его мучили жестокие видения, и там, в Панхэндле, он ходил в городскую библиотеку – искал изображение трискелиона с тремя руками, а не с тремя ногами, как более распространённый знак – символ Сицилии и острова Мэн. Карандашами, взятыми у библиотекаря, он раскрасил его так, как видел в предчувствиях. Элдора заметила этот листок, сложенный в книге, которую он читал за ужином.

– Помню, Элдора. Ты сказала, что видела его, но не можешь вспомнить где.

– Сегодня утром я вспомнила, как мельком увидела его однажды в видеоигре, когда задумалась: что так загипнотизировало милого Ченса. Мой самый младший племянник, Ченс Шортли, сын моей сестры, ему четырнадцать. Тихий мальчик в шумном мире; из него, может, вырастет хороший человек, если он будет уважать своего папашу, но ни одного его совета всерьёз не примет. Так вот, Ченс любит видеоигры, но, похоже, понимает настоящий риск гнили для души, который с ними приходит, – поэтому он себя ограничивает: час в день, два по субботам, три в праздник. Я спросила его сегодня утром – и он говорит, что его любимая игра называется «Сияющая дорога». Слышал о такой?

– «Сияющая дорога»… Нет, не припомню.

– Ченс говорит, в неё играют миллионы. Он мне все уши прожужжал про эту игру. Правил столько, что свихнёшься, пытаясь их запомнить. Великаны, что живут в земле, шершни размером с орлов – всякая безумная штука. Ты, как игрок, оказываешься в месте под названием Мидленд. Там серо и уныло, и тебе там не место. Ты пытаешься добраться до Страны Когтя – яркого, сияющего королевства. У тебя тысяча путей, но почти каждый проклятый ведёт в Страну Клыка.

Безымянный говорит:

– Готов поспорить, в Клыке ничего сияющего нет.

– Милый, у жителей Клыка – змеиные гены, человеческие и змеиные, и намерения у них недобрые. А жители Когтя – люди с львиными генами. У всех – красивые волосы. Так вот, если ты найдёшь настоящую сияющую дорогу, не одну из ложных сияющих дорог, и доберёшься до Страны Когтя, где многие благородны и храбры, – может, тебе дадут там остаться, а может и нет: зависит от того, скольких клыклянцев ты убил по пути. Если убил недостаточно – ты ещё недостоин, и гигантские шершни уносят тебя обратно в Мидленд. Лично по мне – пинокль куда занятнее.

– Я бы скорее поставил на покер, Элдора.

– Милый, тут в городке со мной уже никто не играет в техасский холдем, трусы. Это я слышу – лёд в стакане звякнул?

Он поднимает стакан в тосте.

– Попался. Водка с колой.

– Ты какой-то выжатый и грустный, милый. Не как обычно.

– День был длинный. Я благодарен тебе за звонок, Элдора, но сомневаюсь, что эта видеоигра связана с тем, что я расследую.

– Выслушай меня, дитя. Я бы не научилась играть в эту штуку даже под страхом смерти – да и не захотела бы. Жуткая она. Я за Ченса боюсь. Так вот: если ты наконец добрался до Страны Когтя, перебив достаточно клыклянцев, ты становишься гражданином и получаешь надежду выиграть Медальон Славы. Это твой трискелион, только они его зовут Медальоном Славы.

Ему тяжело: слишком много ужина, он плывёт от вина и водки, его слегка ведёт, стоит подумать об ужасе в Массачусетсе, – и хочется лечь спать. Но Элдора ради него потрудилась, и он обязан ей вниманием.

– И как выигрывают медальон?

– Во-первых, тебе надо сходить в Страну Клыка три раза – и каждый раз привести оттуда гражданина Страны Когтя, которого там держат в плену. Это когтяне, которых эти змеиные гады похищают и держат как скот, чтобы пить их кровь. Чтобы спасение пошло в зачёт к медальону, ты должен убить не меньше трёхсот клыклянцев. А потом, между этими походами, ты должен служить в Корпусе «Безопасный дом», который ищет когтян-предателей, – и должен убить двести таких, чтобы заработать право идти на следующее спасение. Много надо убивать, чтобы заслужить свою славу.

– Похоже на то, что называют «шутерами».

– Может, и да, только, как я поняла от Ченса, в «Сияющей дороге» убийств раз в десять больше, чем в других играх. И вот тебе штука, которая, может, не даст тебе спать. Эти клыклянцы совсем не похожи на змей. Они выглядят как кто угодно – как мы с тобой, – разве что клыки у них втягиваются и выдвигаются. И когтяне не похожи на львов – разве что у всех волосы хорошие. Сложность в том, чтобы понять: кто хороший, а кто нет. Ты убиваешь не монстров и не тупорылых громил, как в других играх. Ты убиваешь людей, которые выглядят как ты, – милых, обычных людей. А вот где начинается настоящая жуть: если ты убьёшь когтянина-предателя, который оказывается не предателем, – очков ты не теряешь. Ты набираешь очки, просто не столько, сколько если бы он был настоящим предателем. Любое убийство – это хорошо, даже если это честная ошибка, потому что положение, мол, такое отчаянное. Страна Когтя всегда вот-вот будет захвачена и уничтожена, и она прогнила предателями.

Безымянный отставляет стакан и поднимается с кресла. В видеоиграх он не разбирается, но в пропаганде разбирается – в том, как в тоталитарных обществах лепят молодые умы.

– Ладно. Может быть, это всё-таки связано с тем, что я расследую.

– Наверное, не скоро, Элдора. Но кто знает.

– Только помни, что я тебе сказала. Если тебе понадобится место, где тебя никогда не найдут, – наш маленький городок даст тебе имя прямо из судебного реестра, и мы поклянёмся, что знаем тебя с тех пор, как ты был малышом в подгузниках. Есть на свете места куда хуже, чем этот уголок Панхэндла.

– Мне там было хорошо. Спасибо, Элдора. А теперь жми паузу обратно – пусть Дюк ещё пофорсит.

Он завершает звонок, открывает дверь, выходит на балкон и становится у перил. Ночной воздух мягкий. Стволы пальм подсвечены снизу, а кроны – тёмные; они кажутся не веерами листьев, а дредами. Огромный бассейн дрожит изнутри светом ламп: насосы гоняют воду, – и хотя это самое обычное сооружение, кому угодно могла бы прийти в голову мысль, что извилистые полосы света и смутные тени, которые рябью бегут по дну, рождаемые одними лишь течениями, – свидетельство какой-то тайны в глубине.

Телефон сообщает о текстовом сообщении от Туза Бубен: разговор с Элдорой был получен в реальном времени, его важность понята. Принимаются меры, чтобы выяснить, кому принадлежит компания, разработавшая «Сияющую дорогу». Это повлияет на стратегию следующего задания, но Туз уверен: никакой задержки рассматривать не нужно. Безымянный должен быть в Калифорнии через сорок восемь часов, чтобы подготовиться к действиям двадцать второго декабря.

Подготовившись ко сну, Безымянный садится на край кровати и думает о мосте в Массачусетсе, о другом мосте давным-давно – и о Тузе. Ничто в этом тяжёлом дне не заставляет его лучше относиться ни к будущему, ни к себе. Однако самое тревожное – то, что, несмотря на обширные поиски, Туз, похоже, не знал: миллионы людей, играя в популярную видеоигру, стремятся выиграть Медальон Славы, тождественный зловещему трискелиону, который Безымянный видел в своих видениях. И ради этого совершают бесчисленные виртуальные убийства.

Он выключает прикроватную лампу.

Он ложится. Несмотря на все вопросы и тревоги, он засыпает меньше чем за минуту. Один из его даров, к которому он прибегает каждую ночь, – забвение по требованию.

4

Для Риза Спиндрифта мир – это золотой кран, из которого непрерывно хлещет поток денег. Его дед по матери, Биг Джим Кэрстэрс, выбурил колоссальные богатства из техасских нефтяных месторождений. Его дед по отцу, Энгус, сколотил ещё более крупное состояние на строительстве торговых центров. Его отец, Спроул, опираясь на эту недвижимость, купил триста радиостанций и шестьдесят телеканалов на шестидесяти крупнейших рынках, а затем создал компанию, производившую вещательный контент. Его мать, Проспера, построила косметическую фирму, ставшую второй по величине в стране, а затем основала ReVita Life – ныне производителя витаминных добавок номер один. Эти трудоголические семьи не находили времени на то, чтобы заводить многочисленных детей. Когда Ризу исполнился двадцать один и он получил первые наследства от дедов, у него был всего один родной человек по крови – сестра Панфила – и трое двоюродных. Теперь, в тридцать восемь, он – единственный оставшийся наследник всего, что принадлежит Спиндрифтам и Кэрстэрсам. Панфила погибла в двадцать пять, во время дайвинга на Ямайке. Из кузин и кузенов Линнеа сорвалась со скалы на Майорке; на сафари в Африке Зенобия сделала роковую ошибку, решив, что носороги так же дружелюбны, как коровы; а Никодемус посвятил жизнь благотворительности, финансируя приют для бездомных, у входа в который, в тридцать лет, его заколол психопат-бродяга, так и не пойманный. Отец Риза умер три года назад – от внезапного массивного инфаркта, который называют «вдовим инфарктом».

Некоторые друзья Риза горько завидуют его удаче, и действительно, боги фортуны улыбаются ему каждый день. Однако он полагался не только на удачу. Инфаркт отца, акула Панфилы и носорог Зенобии – это дела Природы, самой убийственной из всех сил на земле. Но скала Линнеи и психопат-бомж Никки стали следствием договорённостей с русскими наёмниками – расходы превысили два миллиона долларов, зато в результате, благодаря подправленным наследствам, к Ризу утекли миллиарды. Мать его жива-здорова и продолжает создавать новые богатства. Пока она остаётся продуктивной, он не намерен иметь дело с русскими снова: хотя с Просперой он не особенно близок, он помнит, какой ласковой она была, когда на девятый день рождения купила ему пони.

Даже в нынешний век технологических и научных прорывов, которые год за годом уменьшают потребность в грубой физической работе, вечные моралисты не унимаются: нудят, поучают и высмеивают каждого, кто делает досуг своей целью в жизни. К чёрту их. Риз шесть мучительных лет зарабатывал степень по литературной теории и два года писал роман, который его победил; так что он знает о тяжком труде всё, что нужно, и ему его хватило. Он посвящает себя удовольствиям в шести великолепных резиденциях, между которыми перемещается на одном из трёх частных самолётов, обычно в компании одной из четырёх любовниц, хотя иногда взгляд его цепляет молоденькая горячая девчонка на разок – та, которую ему нравится на пару недель ослепить богатством, прежде чем выбросить обратно в её прежнюю серую жизнь – или сделать с ней нечто более милосердное. Наркотики, которые он любит, все без привыкания.

По крайней мере два предыдущих поколения (а то и больше) семей Спиндрифтов и Кэрстэрсов были одержимыми сверхдостигаторами: ради денег они подавляли либидо, и, возможно, вся эта сдержанная похоть стала ещё одним наследством – подарком Ризу, который совокупляется так же часто, как ест, хотя редко одновременно. Нет такой сексуальной практики или фетиша, с которым он не был бы знаком – или который ещё не успел бы ему надоесть. Его способность функционировать превосходит возможности озабоченного подростка. Тем не менее у него есть договорённость с врачом, который по звонку готов прилететь куда угодно и сделать ему регулярные инъекции тестостерона – чтобы обезопасить от единственного разочаровывающего опыта. Насколько он может судить, единственный неприятный побочный эффект – необходимость бриться трижды в день. И ещё то, что крайняя агрессивность, с которой он время от времени обращается с партнёршами, порой их задевает, даже пугает, – но именно в этом разнузданном состоянии он заводится сильнее всего. Как и почти во всём, деньги способны сгладить возражения девушки; а если деньги не помогают – есть и другие способы с ней разобраться.

Даже в эти распущенные времена, когда, кажется, дозволено всё, некоторые из практик, которые любит Риз, могут поставить его под угрозу судебного преследования – гражданского или уголовного. Поэтому он предпринял шаги, чтобы защитить фамилию и оградить себя от любых раздражающих последствий. Значительную часть времени он живёт как Кларксон Хайд-Кент – с действующими водительскими правами, кредитными картами и паспортом, полученным через чиновников, готовых рискнуть государственными пенсиями ради быстрых денег. Хотя обычно он ездит в лимузине с шофёром и почти всегда выходит из своих резиденций в сопровождении телохранителя, есть места, куда он ездит так, чтобы его не увидел ни один человек, знающий его как Спиндрифта, и ни один человек, знающий его как Хайд-Кента. В такие дни он водит сам – в какой-нибудь неприметной машине – и пользуется ещё одним, третьим именем с теми, кто готов предоставить услуги нужного ему рода.

И вот теперь, в 2:45 ночи 22 декабря, после пятичасового визита, он выходит из бывшего пасторского дома рядом с заброшенной церковью в тихом благополучном пригороде Южной Калифорнии. Через цепочку компаний с ограниченной ответственностью и офшорных трастов он владеет этой недвижимостью так, что связать её с ним невозможно. Пасторский дом обслуживают братья Салим и Самир. Осуждённые по нескольким тяжким статьям и ожидавшие умереть в тюрьме, они к собственному изумлению отсидели лишь шестнадцать месяцев, после чего были условно-досрочно освобождены. Непригодные к найму из-за судимостей и потому благодарные за щедрые шестизначные оклады и льготы, они служат не только управляющими, но и подыскивают – или иным образом обеспечивают – того рода партнёршу, которая требуется их благодетелю в подобных случаях. Это экономит ему массу времени, которое иначе ушло бы на рискованное и утомительное соблазнение. С образцовым вниманием к деталям Салим и Самир при необходимости также прибирают за ним.

Он припарковался не у пасторского дома, а в хозяйственном гараже, относящемся к обессвящённой церкви по соседству. Ночь прохладная. Кособокая луна клонится к западу за тонкой завесой облаков. Лёгкий ветер шелестит в кронах вечнозелёных дубов. Идя к церковному гаражу, Риз ощущает себя выжатым – будто из него выдавили опасно большую долю его сущности, – и в то же время он чувствует себя великолепным, уникальным, превосходящим всех, заряженным такой силой, какой обладали немногие мужчины в истории, – властелином вселенной, который живёт по одним лишь своим правилам.

Когда Риз достаёт из кармана пальто пульт от гаражных ворот, кто-то за его спиной говорит:

– Эй, Спиндрифт.

Ошеломлённый тем, что он не один и что не услышал и не увидел приближения этого человека, Риз разворачивается – и попадает под метко направленную струю хлороформа из небольшого баллончика под давлением. Его тело словно складывается на асфальт – не менее мягко и податливо, чем одежда на нём.

5

Склад – огромный, похожий на пещеру ангар, один из четырёх в кластере таких же: теперь они никому не нужны, поскольку некогда процветавшая Калифорния ржавеет, разъедаемая последствиями десятилетий коррумпированного и безрассудного управления; значительная часть жителей уехала из штата. Территория надёжно огорожена, а агенты Туза расставлены в ключевых точках, чтобы в ближайшие несколько часов никто не смог сюда проникнуть. В наши дни в Золотом штате немало таких мест, где никто не услышит ваш крик.

Утренний свет падает с кольцевого ряда высоких верхних окон, но всё равно господствуют тени; кажется, они пульсируют странной жизнью.

Три жёстких стула без подушек, нарочно выбранные за неудобство, расставлены кругом диаметром футов пятнадцать. Двое мужчин и женщина притянуты к стульям пластиковыми стяжками – за запястья и лодыжки, – лицом друг к другу. Сейчас все трое бодрствуют и напуганы.

Безымянный ходит вокруг них, заставляет ждать, позволяя воображению мучить их. Он предупредил: не говорить, пока к ним не обратятся, – однако каждый из них пытался нарушить этот приказ, и тогда он бил нарушителя тазером.

Один из них, Пол Бекман, выдержал уже три разряда – лишь бы твердить, что они схватили не того Пола Бекмана; что он никогда не видел ничего похожего на трискелион, который свисает с серебряной цепочки лавальера и который Безымянный подносит к его лицу; что безумие – думать, будто он причастен к изменническому заговору или помогал террористам. Да, он адвокат по уголовным делам. Да, он защищал сомнительных людей, потому что каждый имеет право на полноценную защиту. Но того террориста, о котором они говорят, он никогда не защищал. Они, чёрт возьми, схватили не того Пола Бекмана!

Полчаса они ждали в напряжённой тишине, пока агент Туза, который называет себя Варнером, не наведёт справки. Теперь Варнер возвращается – на взводе – и заявляет:

– Ох, чёрт, нам конец, полный конец. Этот ублюдок – не тот Пол Бекман. Идиоты взяли не того.

– За это полетят головы, – говорит Безымянный.

– Ну так не моя, – отвечает Варнер.

– И не моя.

– Группе захвата дали неправильный адрес.

– Не случайно, – говорит Безымянный. – У нас предатель в рядах. Пытается это сорвать.

Варнер достаёт из пиджака платок и вытирает тонкий пот со лба.

– И что теперь? Сворачиваемся, отпускаем их?

Безымянный оглядывает троих пленников.

– Он – не «не тот» Риз Спиндрифт, и она – не «не та» Эйнсли Шепард. Отпустим их – и они предупредят всю эту гнилую шайку. Мы уже не получим второго шанса добраться до кого-то из главных фигур. Они проникли всюду, они везде – в органах власти и в правоохранительной системе, – и тогда они придут за нами.

В раздражении он бросает лавальер на бетонный пол.

– Если мы продолжим допрос этих двоих, нам придётся как-то договориться с Бекманом, чтобы он держал рот на замке, – говорит Варнер.

Жаждущий, чтобы его поскорее отпустили, Пол Бекман говорит:

– Я ничего не видел. Я ничего не слышал. Этого не было.

– Я знал адвокатов, – говорит Безымянный, – которые отправили бы собственную мать на электрический стул, лишь бы спасти себя. Не всех, но слишком многих.

Он выхватывает Beretta Cougar 8000 из кобуры на поясе и в упор стреляет в Бекмана три раза – в грудь.

Риз вскрикивает от шока, Эйнсли Шепард визжит, и Безымянный направляет Beretta на неё – и она понимает: надо подавиться криком.

Варнеру Безымянный говорит:

– Убери отсюда Бекмана. Сделай так, чтобы он исчез, – и займёмся делом.

Из офисной части склада входит ещё один агент – помочь. Он и Варнер бодибилдеры, так что для них пустяк – подхватить стул с лёгким Бекманом и унести труп. Крови немного, потому что одна, если не все три пули разорвали адвокату сердце, мгновенно остановив кровообращение.

6

Риз Спиндрифт не знает ни страха, ни лишений. Имея состояние свыше четырнадцати миллиардов долларов и талант к обману, он никогда не допускал мысли, что однажды ему придётся отвечать за хоть что-то из того, что он сделал. У него есть друзья на самых верхах – мужчины и женщины, совершавшие фантастические, упоительные преступления, за которые их никогда не наказывали. Более того – их никогда даже не обвиняли. Это новый век, не похожий ни на один прежний; кастовая система действует здесь с большей властью, чем где бы то ни было и когда бы то ни было в истории. И он принадлежит к высшей касте – вне ответственности и вне наказания.

Он жертвовал огромные суммы движению, которое они называют «Единственное решение», потому что верит в его цели. Приятно верить во что-то, что принесёт пользу лучшим и умнейшим, сохраняя для их разумного использования ресурсы, из которых можно построить славное будущее – то, на что hoi polloi никогда не способны. Он не понимал, что это может поставить его под угрозу. В конце концов, он ведь не взрывает мосты и не убивает собственными руками ради политических целей; для него это была всего лишь диванная революция.

Он всё ещё отказывается верить, даже после того как они увезли труп адвоката. Помимо «Единственного решения», он верит и в силу стремительно развивающихся технологий – в то, что скоро они позволят значительно продлить человеческую жизнь, по крайней мере тем, у кого достаточно денег, чтобы купить себе несколько столетий жизни без старения. Быть убитым за год, за два, за три до того, как достигнешь полувечности, – немыслимо и так несправедливо.

Эйнсли Шепард ему незнакома, но это не удивляет. Творцов «Единственного решения» много, и они работают в ячейках, которые напрямую не взаимодействуют. Ей чуть за тридцать. Даже сейчас, в своём бедственном положении, Риз находит возбуждающим зрелище женщины, которую стянули за лодыжки и запястья.

Крупный мужчина, устроивший всё это, переводит внимание на Эйнсли.

– Эта страна и хорошие люди в ней сделали тебя богатой ещё до того, как ты вышла из двадцатилетних, – и ты хочешь отплатить им, открывая лагеря перевоспитания, лагеря уничтожения.

Она отвечает ему такой сочной вереницей ругательств и матерщины, какую Риз никто не слышал – по крайней мере от женщины, на которой вся одежда на месте. Её рычащая непристойность и ярость заставляют его гордиться тем, что он в одном движении с ней, хотя его личный стиль куда осторожнее и тактичнее, так что подобные вспышки ему не свойственны.

– Сломать самодовольный экземпляр вроде тебя можно бесчисленными способами, – говорит крупный мужчина. – От обычных инструментов пытки до того, чтобы привести сюда тридцать парней, сорвать с тебя одежду и пустить по кругу – до завтра или послезавтра, пока ты не начнёшь предпочитать смерть собственному отражению. Но на всё это нужно время. А я нетерпелив. Я также не доверяю эффективности наркотиков – так называемых сывороток правды, – когда такие, как ты, изначально не отличают правду от лжи. Поэтому я расскажу тебе про червя-штопора, а потом покажу небольшой фильм.

Мужчина по имени Варнер подкатывает тележку, на которой стоит компьютер HP с большим экраном. Тянущийся шнур намекает, что в заброшенном складе всё ещё есть электричество.

– Червь-штопор, – говорит их мучитель, – это круглый червь, нематода, родственник анкилостомы, но встречается только в бразильских джунглях. Когда личинки анкилостомы соприкасаются с голой кожей, они проникают внутрь и по венам попадают в лёгкие. Из лёгких личинки поднимаются по бронхиальному дереву к горлу и заглатываются. Они спускаются в тонкий кишечник, где прикрепляются к стенке крошечными зубами, а затем откладывают яйца. Раны на кишечной стенке кровоточат, вызывая анемию.

Помимо секса Риз всегда считал биологию предметом тревожным. Мясистые внутренние системы организма со всей слизью, кислотами и вязкими выделениями отвратительны. Мысль о червях, которые могут жить в человеке, заставляет его побледнеть; ему кажется, будто желудок скользит внутри живота.

Варнер загрузил компьютер. Он вставляет DVD. На экране появляется червь – сплошной рот на одном конце, с шестью острыми маленькими крючкообразными выступами.

– Это анкилостома, – говорит их мучитель. – А это… – он делает паузу для эффекта, экран на мгновение пустеет, – …червь-штопор.

Второй червь похож на первого, но зубов у него на два больше. И ещё – ряд более мелких, более острых выступов, словно шипов, спиралью опоясывает всю длину его мерзкого, скрученного тела, будто созданного для яростного извивания.

– Личинки червя-штопора проникают в кожу тем же способом и путешествуют по венам, – говорит крупный мужчина, – но эти маленькие дьяволы честолюбивы и не удовлетворяются тем, чтобы жить лишь в нижней среде вроде кишечника. Они находят путь в артерии и в большинство ваших органов. Они прикрепляются и вырастают в червей – и вот тут становится особенно интересно.