Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

– Брехня. И вообще, если бы это было правдой, аллигаторы жили бы в канализации, мужик, а не в ливнёвках.

– Сначала – да. Но если ты аллигатор, ты ходишь куда хочешь. Теперь они там, внизу, повсюду.

Спидо предпочитает ответить молчанием.

Пойнтмен вздыхает:

– Как думаешь, сколько нам ждать придётся?

– Сколько бы ни пришлось, – говорит Спидо, – похоже, что вечность.

11

Когда подъёмная решётка опускается за их спинами, Безымянный и его проводник поднимаются по наклонному стоку вглубь от озера, затем входят в меньший боковой приток, где приходится идти, сгорбившись и пригибая головы. Небольшой рюкзак на спине Безымянного время от времени скребёт по потолку. Через несколько сотен ярдов они выходят в туннель такого же размера, как тот, что вёл к озеру. Джимми Фримен объясняет, что этот ход новее – ему полвека. Он отводит ливневые воды в реку.

Вместо вмурованных в стену перекладин здесь открытая лестница ведёт вверх – к узкому служебному настилу на середине высоты туннеля. Они идут по этому широкому выступу двадцать ярдов и останавливаются у панели из нержавеющей стали размером четыре квадратных фута, плотно посаженной на место и, похоже, притянутой девятью болтами с шестигранными гайками.

Передав Tac Light Безымянному и вытащив из куртки рычажные клещи-ключ, Джимми опускается на колени и показывает на болт в правом нижнем углу панели.

– Важен только этот. Остальные – для виду.

Когда мальчишка поворачивает шестигранную гайку, из-за панели доносятся звуки: крутятся шестерни, проворачиваются кулачки, скользят тяги.

– Это не болт, – говорит Безымянный. – Это ключ к какому-то сложному замковому механизму. Откуда ты знал?

– Поставки, что приходят на катере, привозят сюда на тележках. Когда я понял их распорядок, я прятался вон там и ждал, наблюдал.

Он показывает через туннель на трубу диаметром в три фута, выходящую примерно в футе от потолка.

– Я лежал на спине там, где меня прятали тени, но всё равно видел всё в бинокль.

– Далеко тебе пришлось ползти по этой змеиной норе, чтобы добраться сюда?

– Думаю, футов триста по уклону.

– Значит, клаустрофобии у тебя нет.

– Наверху иногда накрывает, но никогда – здесь, внизу. Здесь я свободен.

Шестерни прокручиваются ещё на несколько зубьев, и тяги вытягивают последние четверть дюйма болта из ответной планки. Дверца четыре на четыре фута распахивается внутрь.

Джимми, пригнувшись, пролезает в проём, и Безымянный следует за ним. В просторном помещении по ту сторону уже можно выпрямиться. Справа – пара широких раздвижных дверей грузового лифта. Прямо впереди массивная стальная дверь висит приоткрытой на единственной шарнирной петле толщиной с крупную колбаску-братвурст. Они не боятся, что их обнаружат: до цели ещё несколько дверей и коридоров. В воздухе едва уловимый химический запах – будто его фильтруют от патогенов.

Согласно инструктажу, который Безымянный прослушал накануне вечером, лифт может работать только у того, у кого есть ключ. Поэтому Джимми так и не смог попасть в кабину или добраться до служебной лестницы в шахте, чтобы понять, откуда лифт поднимается. Насколько ему известно, им пользуются только двое: человек, который живёт здесь, внизу, – Спенсер Уутон, – и Майкл Магинти.

Мальчик освещает Tac Light табличку, вмурованную в стену рядом с лифтом: ЭТОТ БУНКЕР УПРАВЛЕНИЯ И КОМАНДОВАНИЯ – ПРОЕКТ НАЦИОНАЛЬНОЙ КОМИССИИ ПО ГОТОВНОСТИ, 1962, УТВЕРЖДЁН ПРЕЗИДЕНТОМ СОЕДИНЁННЫХ ШТАТОВ.

Национальная комиссия по готовности была сверхсекретным комитетом, в который входили представители ЦРУ, Совета национальной безопасности и каждого рода войск. Сколько таких объектов построили по стране во время холодной войны, установить невозможно.

– Как ты в конце концов вычислил Уутона? – спрашивает Безымянный.

– По людям, которые раз в два месяца привозят оружие. Голоса разносятся по стокам. Одни зовут его Спенсером. Другие – Уутоном.

– А Магинти?

– Его лицо всё время в новостях. Он не губернатор и не мэр, но все знают: он – босс боссов. Наверное, у него на каждого что-то есть. Я видел его дважды, когда он приезжал со своим ежемесячным визитом. Я слышал, о чём он говорил с Уутоном. Я много чего подслушал.

Джимми бывал в бункере и осматривал его помещения пять раз. За многие месяцы почти ежедневных наблюдений – он прислушивался, не заработает ли грузовой лифт, – он изучил распорядок Спенсера Уутона: когда тот покидает своё глубинное убежище и как долго отсутствует. Во время двух таких визитов Уутон возвращался неожиданно – оба раза вместе с Магинти. И в каждом случае мальчик, оставаясь незамеченным, проскальзывал через комнаты и коридоры и уходил, ухитрившись при этом подслушать их разговоры.

Безымянный знает всё это из записи с описанием задания, но его собственный опыт этого подземного мира заставил его ещё сильнее оценить смелость и изобретательность Джимми Фримена.

Теперь Джимми подходит к стальной взрывозащитной двери.

– Таких здесь четыре. Сейчас их все держат приоткрытыми: они слишком тяжёлые, да и механизм закрытия уже не работает так плавно, как в шестидесятых. Впрочем, раз место секретное, двери нужны не столько чтобы держать людей снаружи, сколько чтобы защитить от ударной волны и радиоактивной пыли. Магинти появится почти через час – таков его график, – но Уутон будет в бункере. Отсюда лучше идти тихо.

Сузив луч Tac Light и прикрыв линзу двумя пальцами, чтобы смягчить свет, Джимми открывает дверь и переступает порог в бетонный коридор шириной футов шесть и высотой футов семь; Безымянный идёт за ним.

Внезапная тьма – и несколько быстрых дульных вспышек, ярких, но без звука выстрелов. В ослепительном мелькании Джимми Фримен пошатывается, падает – так же бесшумно, как и оружие, которое его сразило. Он лежит лицом вниз, голова в жёлтом капюшоне повернута набок; в профиль видно: один глаз широко открыт и уже ничего не видит.

Видение сходит на нет; мальчик снова на ногах и идёт дальше по коридору, прочь от своего спутника.

Джимми останавливается, озадаченно оглядывается. Он жестом зовёт Безымянного следовать за ним.

Этот приступ ясновидения потрясает Безымянного, оживляет тот самый страх, который накрыл его при первой встрече с мальчишкой. Хуже того: он чувствует, что в шоке от выстрелов какая-то важная деталь не отпечаталась в сознании – деталь, которая могла бы точно указать момент и место стрельбы. Он не в силах заставить видение повториться. Остаётся лишь надеяться, что жизненно важная информация, если она есть, лежит в подсознании и со временем всплывёт.

Он догоняет Джимми и шепчет:

– Отсюда я поведу.

– Но это я знаю дорогу, и Tac Light у меня.

– Значит, покажешь. Но держись немного позади и будь начеку.

Мальчик сообразителен и быстр.

– Что не так? Что случилось?

– Ничего, – лжёт Безымянный, вытаскивая револьвер. – Инстинкт. Протокол. Мне нужен свободный сектор огня. Теперь – полная тишина.

В приглушённом луче Tac Light они двигаются дальше. Коридор Г-образный. Повернув направо, они упираются в ещё одну взрывозащитную дверь.

Свет в руке Фримена ровный, не дрожит.

Спенсер Уутон, скорее всего, выстрелит первым именно в мальчишку, потому что свет в его руке делает его главной мишенью.

Ничего не поделаешь. Они не смеют включать верхний свет. И даже в такой тесноте Безымянному нужен двуручный хват на Chief’s Special, чтобы при внезапной встрече успеть снять враждебного стрелка прежде, чем убьют его самого.

12

В своём кабинете Спенсер Уутон сидит за стальным столом с кварцитовой столешницей. Он задрапировал бетонные стены складками алого бархата. Кажется, будто он окружён театром – словно он один-единственный зритель, ожидающий, когда начнётся пьеса на триста шестьдесят градусов. Когда он был мальчишкой, в возрасте от двенадцати до шестнадцати, ему часто снился один и тот же эротический сон: действие происходило в покоях с ало-бархатными стенами, где за ним ухаживали стройные нагие девочки эльфийской красоты. У них были крылья фей, и пока одна из них доставляла ему удовольствие, другая в упоительных судорогах наслаждения летала по комнате. Ещё тогда Спенсер чувствовал, что эти фантастические сны – не только про секс, что девочки – не просто девочки: эти восторги сна были насыщены символами, которых он не умел истолковать. С тех пор как сны прекратились, он жаждет, чтобы они снова возвращались регулярно; он уверен, что есть нечто, что он может сделать – и этим заслужить такие сны на всю оставшуюся жизнь. Они преследуют его.

Возможно, если он добьётся успеха с начальной школой, ему воздастся – и сны возобновятся. При свете лампы он изучает фотографии школы, которые сделал во время одной из своих вылазок.

Микки Магинти раздобыл архитектурные планы и спецификации инженера-строителя, по которым возводили эту школу. Он также предоставил сведения о нынешней системе безопасности и протоколах экстренной эвакуации.

Чтобы вооружённому преступнику было не так просто проникнуть внутрь, все внешние двери оборудованы пуленепробиваемым стеклом и электронными замками, которые при угрозе могут быть активированы сотрудником охраны или администратором – так, чтобы опасность осталась снаружи. Однако в руках того, кто способен вмешаться в систему, эта же защита может обернуться ловушкой для тех, кто окажется внутри.

Подрядчик выиграл пакетный тендер – построить одну начальную школу и две средние. Он был щедр с политиками и ключевыми бюрократами. Чтобы отбить свои вложения, он брал откаты от субподрядчиков и поставщиков, а те, в свою очередь, возвращали себе деньги, прибегая к материалам и технологиям худшего качества. В результате достаточно целенаправленного разрушительного воздействия, чтобы вызвать цепную реакцию конструктивных отказов; а поскольку здание отапливается природным газом, повреждение коммуникаций превратит рушащуюся школу в огненный ад.

Страх необходим, чтобы навязать обществу перемены. Граждане, подвергаемые непрекращающемуся террору, охотнее отдают свои эгоистические свободы – якобы ради лучшего мира для всех. Когда целью становятся невинные дети, послание, адресованное толпе, таково: никто не в безопасности; а те, кто это делает, настолько правы в своей цели, что не оставляют себе места ни для сентиментальности, ни для милосердия.

В мягком свете лампы на фотографиях, которые сделал Спенсер, видно детей на школьной площадке в тёплый сентябрьский день. На них нет курток. В некоторых – тонкая, эльфийская стать; некоторые схвачены на бегу, в игре, почти так, словно у них есть крылья и они вот-вот взлетят. Они напоминают ему фей-любовниц, которые давным-давно дарили ему наслаждение во сне. Он осмеливается думать, что, погибнув при разрушении школы, они снова будут жить в его снах – превращённые в крылатых сильф, предназначенных ему, чтобы он наслаждался ими ночь за ночью, в восторге за восторгом.

13

За следующей взрывозащитной дверью второй Г-образный коридор поворачивает на девяносто градусов влево, а не вправо, как и предыдущий; а за третьей взрывозащитной дверью последний Г-образный проход поворачивает направо. Эти смены направления задуманы исключительно для того, чтобы помешать радиации, которая распространяется по прямой, но проект кажется избыточным, учитывая, что это убежище должно находиться как минимум в семидесяти футах под городом, запечатанное под массивными пластами бетона и коренной породы.

Это сооружение одновременно серьёзно и нелепо: его придумали безумцы, неспособные увидеть комизм в том, чтобы годами прятаться от Армагеддона в этой змеиной яме в ожидании того дня, когда они поднимутся и станут править руинами наверху. Если они не перебили бы друг друга в бункере, то, выбравшись на поверхность, никто из них не умел бы ни пахать землю, ни ухаживать за скотом, ни чинить подошвы, ни починить двигатель, ни изготовить антибиотики… Единственным их ремеслом была бы политика, а у любых ободранных выживших, которые ещё держались бы за жизнь на поверхности, этой политики было бы вдоволь – навсегда.

Четвёртая взрывозащитная дверь движется почти беззвучно на хорошо смазанной массивной шарнирной петле. Пространство за ней открывается в янтарном сиянии двух толстых свечей в прозрачных стеклянных чашах; их пламя пульсирует на сквозняке.

Джимми Фримен выключает свой Tac Light и следует за Безымянным в приёмную. Здесь есть стол, офисное кресло и два стула с прямой спинкой – образца 1962 года. Возможно, сюда являлись новоприбывшие, ища спасения в часы перед Третьей мировой, предъявляли членские карточки Клуба дураков, проговаривали литанию паролей и контрпаролей.

С межконтинентальными баллистическими ракетами, способными доставить свой заряд, возможно, через одиннадцать минут после запуска, Безымянный задаётся вопросом, почему те, кому было обещано убежище, воображали, что у них будет достаточно времени добраться сюда, прежде чем их испарит.

Этот спуск с того мгновения, как Безымянный последовал за Джимми в люк во дворе подъёмной станции, был потусторонним, но этот порог означает переход от одной лишь странности к тревожной жути. Суровая, утилитарная мебель намекает, что это первая остановка в версии Ада, которая окажется лабиринтом демонических бюрократов; ярко-жёлтые стены должны издеваться над безнадёжностью всех, кто сюда входит; а мягко мерцающие свечные огни – предварять более жаркие и вечные пожары впереди.

Зажгли ровно столько свечей – одну тут, две там, максимум три рядом, – чтобы можно было найти дорогу через комнаты и коридоры, которые, по прикидке Джимми, занимают десять—двенадцать тысяч квадратных футов. Жестами, не словами, мальчишка ведёт их вперёд – не впереди Безымянного, а держась сбоку. Пульсирующие язычки огня рисуют на стенах ярких саламандр, которые юрко взбегают вверх, и отбрасывают тени, корчащиеся так, будто это измученные духи, обречённые этим катакомбам. Безымянный думает о том, откуда может прилететь пуля, чтобы внезапно оборвать жизнь юного Джимми.

14

У Микки Магинти есть штатный шофёр – когда он в нём нуждается, – но, отправляясь в бункер, он всегда водит сам. Его Lincoln Aviator прокладывает путь через снег так же плавно, как самолёт – через облака.

Бункер был сверхсекретным, когда его построил Инженерный корпус армии США в 1962 году, за год до рождения Микки. В строительный департамент не подали никаких планов. Ему было двадцать восемь, когда Советский Союз рухнул и холодная война закончилась. Два года спустя он стал председателем городского совета – самым молодым за всю его историю.

Чиновники, которым разрешили занять бункер в случае ядерной войны, подписали соглашения о неразглашении с жёсткими наказаниями за нарушение. Никто из них так ни разу о нём и не заговорил. К концу девяностых все они либо умерли, либо, пошатываясь, как пьяницы, ходили по краю деменции.

До Микки доходили слухи о бункере. Он потратил много времени и усилий, чтобы подтвердить его существование. Понимая, что объект может пригодиться, если держать его в строжайшей тайне, он предпринял всё возможное, чтобы правду задавить, а местоположение оставалось неизвестным. После того как – по настоянию Микки – объект передали городу, федеральное правительство отправило проект в дыру памяти, куда бюрократия привычно сгребает все свидетельства пустой траты денег.

Оголовок шахты лифта, обслуживающего бункер, размещён в здании без окон. Оно стоит на участке, окружённом забором из сетки-рабицы, поверх которого натянута бритвенная проволока. Таблички объявляют, что здесь перерабатывают опасные медицинские отходы, и предупреждают о смертельной угрозе токсичных материалов. Стены – трёхфутовой толщины, из армированного сталью бетона, а сдвижные стальные ворота приводятся в действие мощным мотором, как на тюремных воротах, и подчиняются пульту Микки.

Эти монументальные гаражные ворота – единственный вход. Микки заезжает внутрь. Он ждёт во внедорожнике, пока большие ворота не закроются. Потом выходит из-за руля.

Верхний свет включается автоматически, открывая один большой зал – футов сто в длину и сорок в ширину, с потолком в двадцать футов. Когда он захлопывает водительскую дверь, звук отдаётся по этому пустому пространству, как глухой удар крышки гроба.

Дважды в месяц средний сын Микки, Лиам, оставляет здесь машину, а Спенсер Уутон набивает её оружием, заказанным у нелицензированных дистрибьюторов. Поскольку у Лиама есть компания, сдающая в аренду спецтранспорт государственным и частным структурам, эти поставки делают на скорых, броневиках, фургонах мобильных библиотек и тому подобном.

Грузовой лифт, который можно запустить только ключом, глухо поднимается из глубины, когда Микки отдаёт команду. У старшего сына, Патрика, есть компания, которая устанавливает и обслуживает лифты в нескольких сотнях высотных зданий; и только Патрик и его сын, Фелан, лично поддерживают в рабочем состоянии эту древнюю модель – без договора и без каких бы то ни было записей об обслуживании.

Микки Магинти верит в американскую мечту – в том виде, как он её понимает, – и знает, что американское процветание держится на десятках тысяч малых бизнесов. Иногда открыто, но чаще через подставные компании семья Магинти – включая других его детей, Коннора и Анджелику, – вносит свою лепту в то, чтобы экономика расцветала. Их многочисленные бизнесы, возможно, не так малы, как семейная аптека или бар на углу; однако они бесспорно малы по сравнению с Apple или Microsoft. Микки горд тем, что он, маленький парень из своего района, заслужил свою долю мечты. Страна станет куда лучше, когда десятки тысяч малых бизнесов, принадлежащих менее компетентным предпринимателям, будут сведены в руках нескольких сотен визионеров вроде него самого, когда придёт революция – хотя он и сам не может определиться, насколько скоро революция желательна.

Лифт прибывает. Микки входит, снова пользуется ключом и спускается вниз.

15

Спенсер Уутон с лупой в руке разглядывает детей на фотографиях школьной площадки. Он задаётся вопросом: будет ли прикосновение к ним вызывать у него такое же отвращение, как прикосновение к взрослой женщине. Он почти уверен, что да. Хотя эти резвящиеся дети немного похожи на эротических крылатых нимф из его подростковых снов, они всё же люди, а человечество – то самое, что вызывает у него омерзение, как у других вызывают омерзение тараканы. Единственный человек, к кому он может прикасаться интимно без отвращения, – он сам.

Согласно данным департамента образования, в этой школе учатся 384 ребёнка – число смертей, достаточное, чтобы вселить ужас в сердца всех родителей города, а возможно, и всей страны.

Эта перспектива так очаровывает Спенсера, его внимание так цепко приковано к детям на снимке, что он не замечает двоих мужчин, пока те не оказываются перед его столом. У одного – пистолет.

Как обычно, Спенсер носит рубашку навыпуск, и револьвер плотно сидит в кобуре на его правом бедре, под рубашкой. Кроме того, в верхнем правом ящике стола лежит пистолет. Он вооружился не потому, будто ожидает, что сюда когда-нибудь доберутся опасные незваные гости, – а на случай того дня, когда Микки Магинти больше не будет в нём нуждаться.

Положив лупу так, что она застучала по столешнице, Спенсер старается не вести себя как человек, у которого под рукой огнестрел. Он защитно скрещивает обе руки на груди. Жалость к себе, рождённая жизнью чужака, позволяет ему по требованию вызывать слёзы.

– Не делайте мне больно. О боже, пожалуйста, не надо. Я сделаю всё, что вы захотите.

16

Сойдя с грузового лифта, Микки Магинти идёт по Г-образным коридорам, минуя взрывозащитные двери, оставленные приоткрытыми, и выходит в бункер.

Здесь есть верхний свет, и нет ни одной причины им не пользоваться. Электричество перехвачено у энергокомпании; счёт за него никто не выставляет. И всё же Уутон требует свечного освещения, что раздражает Микки: это выглядит слишком нарочито, театрально, мелодраматично и женственно.

Микки никогда не доверял Спенсеру полностью. Бледный, без намёка на щетину, с выцветшими голубыми глазами, этот человек производит потустороннее впечатление. Он по-детски непосредственен, с загадочной улыбкой и фейскими манерами. Разумеется, даже если хорошо платят, любой якобинский революционер с тремя университетскими дипломами, готовый – более того, жаждущий – жить один в этой безоконной норе и планировать террористические атаки, на которые ему не хватает духу решиться, вряд ли отличается ослепительным характером.

И всё же в последнее время Микки подозревает: придёт день, когда Спенсер сделает нечто такое, после чего его придётся отправить в кремационную систему PowerPak. Подобрать ему замену будет делом тонким, однако в этом городе найдётся подходящий пул единомышленников с хорошим образованием – из тех, кого можно будет выбрать.

Он идёт через освещённые свечами помещения к кабинету, обитому бархатом.

– Ну и где, чёрт возьми, мой Призрак оперы? – окликает Микки: он знает, как Спенсера бесит это сравнение.

17

Благодаря долгим и терпеливым наблюдениям Джимми Фримен знает, что Магинти всегда прибывает в одно и то же время – не раньше и не позже больше чем на пять минут, – но сегодня он на полчаса опережает график. План состоял в том, чтобы обезвредить Спенсера Уутона, связать его по рукам и ногам и затем устроить засаду на члена городского совета. Больше – нет.

Когда Магинти отпускает свою шутку про Призрака Оперы, его голос звучит совсем рядом, так что человек, который не Рекадо де Вердад, поворачивается к открытой двери; и тут же Уутон откатывает кресло от стола и начинает подниматься, выдвигая ящик.

Шесть лет Джимми был призраком под городом, бродил по лабиринту ходов, оставляя не больше следов своего присутствия, чем оставил бы дух. За двадцать месяцев с тех пор, как он обнаружил торговлю оружием, он крался в это место, чтобы его исследовать, ни разу не оставив следов вторжения.

Теперь он превращается из безобидного призрака в разъярённого полтергейста: прыгает на стол и бросается на Уутона. Пистолет, который был в ящике, теперь у Уутона в руке. Джимми врезается в этого мерзавца, и Уутон, пошатнувшись, падает обратно в офисное кресло, а оружие оказывается между ними. Выстрел – самый громкий звук, который Джимми когда-либо слышал.

18

Когда Магинти появляется в дверном проёме, глаза у него расширяются при виде дула Chief’s Special калибра .357, наведённого ему в переносицу с расстояния меньше четырёх футов.

Не успевает член совета поднять руки, как за спиной у Безымянного что-то грохочет, раздаётся выстрел, затем – ещё один удар. Он поворачивает голову и никого не видит: Фримен и Уутон, очевидно, на полу, по ту сторону стола.

Когда Магинти шарит под полами пальто, пытаясь нащупать то, что у него, возможно, припрятано, Безымянный тут же снова разворачивается к нему, всаживает колено ему в пах, бьёт предплечьем снизу под подбородок, оглушает пистолетом по голове сбоку – и отступает, чтобы член совета не рухнул ему на ботинки. Магинти складывается в бессознательность с грацией штабеля кирпичей.

Когда пистолет Уутона снова грохочет, по Безымянному прокатываются судороги ужаса: он уверен, что видение сбылось, что Джимми мёртв, что он подвёл мальчишку. Он обходит стол и видит Уутона, распластанного на спине. Паренёк поставил одно колено ему на грудь – и пистолет теперь у него.

– Кто ранен? – спрашивает Безымянный.

– Стол, – говорит Джимми. – Он ранил его дважды.

– Ты умеешь обращаться с оружием? – спрашивает Безымянный.

– Навёл и нажал на спуск.

– Не техника мастера-снайпера, но на сейчас сойдёт. Держи его прижатым и чтобы молчал, пока я разберусь с Магинти.

19

Оружейную освещает больше свечей, чем любую другую комнату, – пожалуй, три десятка, – словно это не святилище в память о тех, чьи жизни будут отняты этим оружием, а, напротив, алтарь в честь тех, кто нажмёт на спуск.

Окидывая взглядом ряд за рядом металлических стеллажей, Безымянный прикидывает: здесь пять или шесть тысяч стволов, инвентаря на миллионы долларов. По словам Джимми, товар оборачивается трижды в год.

Парень был напряжённым, туго заведённым праведной злостью, но теперь прежде подавленная горечь заостряет его лицо и проступает в голосе.

– Взятки, откаты, городские контракты, отданные друзьям семьи, пожертвования в липовый фонд Магинти, – всего этого им никогда не хватает. Ему ещё нужно зарабатывать на продаже оружия с чёрного рынка, чтобы бандиты и прочие зомби доказывали, какие они крутые, убивая маленьких детей, старух и людей, которые просто пытаются честно жить.

– Вроде твоего отца, – говорит Безымянный, кладя руку мальчишке на плечо.

– Вроде моего отца.

– С Магинти, а тем более с Уутоном, дело не только в деньгах. Вообще-то это почти не про деньги. Уутон последние годы притих, но долгое время он был повсюду в интернете – со своими тирадами и манифестами.

– Да. Я его пробил. Читал его дерьмо. Да кто он вообще такой был? Что он вообще сделал? Он хоть раз держал настоящую работу – был парикмахером настолько хорошим, что к нему записывались на каждый день? Всё, чем этот болван был всю жизнь, – мечтатель, которому снятся больные мечты; ненавистник, ненавидящий всё, кроме власти и смерти.

Под ладонью Безымянный чувствует, как по Джимми Фримену пробегает дрожь – наэлектризованный ток эмоций.

– Ты кое-что из себя представляешь. Твой отец гордился бы тобой. А теперь тебе пора уходить.

– Нет. Я здесь до самого конца.

Безымянный убирает руку с его плеча.

– Насколько мне сказали, это не входило в сделку.

В свете множества свечей мальчишка выглядит почти канонизированным мучеником.

– Если ты вызовешь копов, даже со всеми этими доказательствами, какой-нибудь судья его отпустит. Такие, как он, всегда выходят сухими из воды.

– Я не вызываю полицию. Система уже больше тридцати лет не способна разобраться с Магинти. А Уутон – из тех, кого слишком легко превратить в очередного героя контркультуры: его лицо на майках и плакатах.

Джимми оглядывает оружие так, будто каждый ствол здесь – тот самый, из которого убили его отца. Он снова встречается взглядом со спутником.

– Так что ты с ними сделаешь? Как вообще добиться хоть какой-то справедливости?

– В этом мире лжи справедливости мало, Джимми. Меня не интересует справедливость. Меня интересует истина. Это разные вещи. Я заставляю таких, как Магинти и Уутон, встретиться лицом к лицу с истиной – и с её последствиями.

– Какими?

– Тебе не нужно знать подробности.

– Но нужно.

– Тогда ты становишься соучастником.

– Это делает меня ответственным. Это разные вещи.

Безымянный обдумывает сказанное – и того, кто это сказал. Если Джимми и был мальчишкой, когда всё это началось, теперь он им уже не был.

– Ты не можешь заставить меня уйти, – говорит он. – Мне нужно знать, чем это закончится, что дело доведено до конца, что они заплатят за всех, кто погиб из-за них. Они не вооружают честных граждан. Они вооружают головорезов, заранее зная, что будет. Я хочу быть здесь ради… ради чего угодно.

Видение, в котором этого юношу сражает выстрел, похоже, не сбылось: опасность миновала, когда Магинти и Уутон оказались обездвижены. Иногда предчувствия – не о том, что обязательно случится, а о том, что может случиться, если Безымянный не будет осторожен.

Он уступает.

– Мы доведём это вместе. Но по-человечески иногда бывает жалость и к дьяволу. Может быть, через годы ты будешь мучиться… раскаянием.

– Не за этих дьяволов, – уверяет его Джимми.

В комнате с бархатными стенами, при свете настольной лампы и в отблесках свечей, расставленных на другой мебели, оба дьявола лежат на полу: на запястьях и лодыжках – пластиковые стяжки. У Уутона волосы свисают мокрыми прядями на залитое потом лицо: он вымотался, тщетно пытаясь вырваться. Магинти только что пришёл в себя и, похоже, думает, что сможет растворить свои путы потоком едких, ядовитых ругательств.

Безымянный предлагает им созерцать дуло Smith & Wesson. Нескольких секунд медитации над этой тёмной дырой достаточно, чтобы оба мужчины стали внимательнее. Безымянный описывает судьбу, которую они заслужили. Осуждённые так уверены, что надежды для них больше нет, так оцепенели, обдумывая ужас, который их ждёт, что не находят слов, – хотя до сих пор умели добиваться своего, превращая слова в ложь.

20

Когда Джимми тянет на себя стальную дверь бункера, закрывая её, Безымянный снимает рюкзак и опускается на колени, чтобы достать из принесённых инструментов и материалов всё, что ему нужно.

– Я всё думал, – говорит он, – как ты нашёл людей, с которыми я работаю.

– Я не нашёл. Я рассказал дяде Форесту, что узнал, что нашёл здесь, внизу, – и он понял, что делать. Он брат моей мамы. Он самый лучший.

– Но откуда он вообще знал о нас? Мы уж точно не рекламируемся.

– Дядя Форест – коп. Один из хороших. Такие есть. Может, даже большинство. Но он говорит: в этом городе даже полиция не может двинуться против Магинти и кого-либо из их шайки. Окружной прокурор тоже из них – он сам и все в его конторе. Так кто же вынесет обвинение в суд? Губернатор и генеральный прокурор не менее коррумпированы, чем Магинти, и именно он посадил их туда, где они сегодня сидят.

– Значит, твой дядя знал о нас… откуда?

– Щупальца.

Надев тонированный защитный щиток, Безымянный переспрашивает:

– Щупальца?

– Дядя Форест сказал: есть люди, которые держат щупальца на копов вроде него – на копов, которым они по какой-то причине доверяют. Он не знает, кто они такие, но их настоятельно рекомендуют люди, которым он доверяет. Им нужно знать всё о делах, которые никогда не доходят до обвинения, хотя должны бы; о преступниках, которые виновны до чёрта; о железобетонных делах, к которым никто не прикасается из-за того, кто там плохие парни, потому что они богатые или сидят высоко в политике. Сейчас у нас две системы правосудия: одна – для них и им подобных, другая – для всех остальных.

Безымянный почти никогда не задумывается о том, кто составляет для него задания и снабжает всем необходимым, чтобы их выполнить. Несомненно, эта его нелюбопытность запрограммирована вместе с амнезией. Хотя он знает об организации, которой служит, очень мало, её ресурсы впечатляют. Если у них есть щупальца к копам, значит, есть они и к самым разным потенциальным информаторам – и в государственном, и в частном секторе.

Натянув пару толстых перчаток, он говорит:

– Лучше отойди футов на десять-пятнадцать.

– Я чем-нибудь могу помочь?

– Сынок, ты уже сделал больше, чем я. Я закончу здесь через пару минут.

21

Микки Магинти верит, что единственная настоящая любовь – это любовь к самому себе, а те, кто утверждает, будто любит других, – либо мошенники худшего пошиба, либо дураки, которые не понимают самих себя. Люди – хищники. Хищникам некогда предаваться сентиментальности, если они хотят не быть сожранными другими хищниками. У него есть жена, Саманта, которую он не любит, и у него было много «любовниц», которых он презирал – просто потому, что нуждался в удовольствии, которое они ему давали. Когда-то политикам требовалась жена, чтобы считаться респектабельными. Саманта – идеальная супруга: у неё подходящий вид, она из приличной семьи и она – безжалостная сучка.