Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 19 страниц)

Он колебался, стоит ли избавляться от пепла девушки. Держа банку с тем, что от неё осталось, Спенсер ярко вспоминает удовольствие, с которым занимался её телом. Поскольку её задушили подушкой, на ней не было страшных ран, уродующих лицо и фигуру. Когда она, обнажённая, покоилась на каталке, с которой её должны были задвинуть в пожирающее пламя, её совершенное тело светилось отражённым огнём из раскрытой дверцы крематора – и она казалась спящей принцессой из сказки. От жара, исходившего из системы, она была тёплой на ощупь – недолгое время, принадлежавшее только ему, чтобы любоваться.

Если настанет день, когда город наверху будет уничтожен ядерным ударом, Спенсеру придётся пользоваться химическим туалетом. Сейчас наличие городской воды и исправной канализации позволяет ему смыть этот пепел в унитаз. Он так поступал с останками других; но ему отвратительно обращаться с Кэсси так, словно она – нечистоты.

Хотя он знал её совсем недолго, она для него особенная. Она вызывает в нём привязанность, какой он никогда ни к кому не испытывал. В прошлом его тянуло к женщинам, разделявшим его якобинскую идеологию, но ни с одной из них отношения так и не сложились. Они вечно, яростно злятся на несовершенную природу человеческого вида – как и Спенсер. Его злость и их злость неизбежно складываются во взаимную ярость и ожесточение, так что привязанность между ними столь же невозможна, как между тарантулом и скорпионом.

Соитие его не привлекает. Если не считать Кассандры и тех нимф из снов, любое интимное прикосновение к женщине вызывает у него отвращение. Одиночество – удел того, кто дерзает менять мир. Ему остаётся довольствоваться романтикой насилия и разрушения.

И всё же, в минуту сентиментальности, он возвращает банку с пеплом Кассандры в шкафчик, вновь избавляя её от унижения стать содержимым туалета.

6

Закрыв за собой дверь гастронома, Безымянный быстро скользит в сторону в темноте заброшенного здания, прижимаясь спиной к стене. Останавливается, ждёт.

Он пришёл на сорок минут раньше. Хотя человека, с которым ему предстоит встретиться, проверил Туз Бубен, в такой ситуации всегда разумно прибыть первым – на случай, если другой придёт не один, вопреки полученной инструкции.

Безымянный не супергерой с необычайно острыми чувствами. Он не видит в темноте и не слышит биения сердца на другом конце комнаты. Но интуиция у него не хуже, чем у любого, и лучше, чем у большинства. В течение минуты он ощущает, что здесь он не один.

Он пытается прислушаться сквозь визгливый ветер, терзающий мир снаружи, но присутствие, которое он угадывает, молчит так же, как и он сам.

Если включить фонарь, он сделает из себя мишень.

Поскольку по нескольким произнесённым словам никто не сможет точно определить, где он находится, Безымянный произносит:

– Джеймс?

После паузы другой включает фонарик.

– Меня зовут Джимми. Все так говорят.

Хотя Безымянный и ожидал сюрприза, к шоку вроде этого он не готов.

– Да ты же ещё мальчишка.

– Мне шестнадцать.

– Разве я не это сказал?

В отражённом свете Джимми Фримен – коротко стриженный, с кинематографичным лицом и дерзким, но не злым выражением – говорит:

– Я буду участвовать. Это я всё обнаружил.

Иногда на таких заданиях Безымянному приходится спасать детей из отчаянных обстоятельств. Он выводит их из опасности, а не ведёт в неё – никогда, никогда в неё, по крайней мере сознательно. Мысль о том, что он может отвечать за этого мальчишку, наполняет его ужасом, страхом, что Джимми погибнет, пока будет рядом с ним. Сила этого чувства несоразмерна мгновению; возможно, эмоция, которая его трясёт, – своего рода предзнаменование, предупреждение о грядущей потере… или напоминание о какой-то утрате, уже понесённой в годы, скрытые пеленой амнезии.

Несмотря на важность миссии, он колеблется.

– Я не могу…

Мальчик говорит не вызывающе, а тихо и спокойно:

– Мне пообещали кое-что серьёзное, и я это заработаю. Такова была сделка. И она остаётся сделкой.

Безымянный смотрит на своего маловероятного напарника.

– Пообещали что?

– Дом для мамы без ипотеки, в приличном городке, который ещё не покатился в ад. И сто тысяч – чтобы открыть бухгалтерскую контору.

– А ты-то что понимаешь в бухгалтерии?

– То, чему меня научила мама. Это будет её дело, но я смогу помогать. У меня хорошо с цифрами.

– А твой отец?

– Он уже одиннадцать лет как мёртв.

– Как умер?

– Жестоко. Пять раз выстрелили.

В голосе Фримена не осталось ни капли эмоций.

– Кто это сделал? – спрашивает Безымянный.

– Все делают вид, что не знают. Говорят, может, банда.

– По-твоему, это похоже на правду?

– Он был парикмахером. Не бандитом. Парикмахером.

– Могло быть убийство для посвящения.

Мальчик кивает.

– Чтобы доказать банде, что у тебя кишка не тонка.

– И всегда выбирают невиновного. Парикмахера. Ребёнка.

– В прошлом году здесь убили шестьсот человек. Двадцать два маленьких ребёнка.

– Значит, дело не только в твоём отце.

– Никто не должен жить в таком страхе.

– Твоя злость сильнее твоего страха, но ты хорошо её прячешь.

Фримен молчит.

– Ты просто хорошо её прячешь, – спрашивает Безымянный, – или правда держишь себя в руках?

– Я не горячая голова. Мне не нужна кровь – мне нужно, чтобы было как должно.

– А что для тебя «как должно»?

– Виноват не только тот, кто нажал на спуск.

Хотя ответ он и так чувствует, Безымянный спрашивает:

– Кто ещё?

– Те, кто правит городом. Им на нас наплевать.

– «На нас» – это на кого?

– На любого из нас, кто не в их стае, не в их маленьком кругу.

– Думаешь, это про расу?

– Нет. Сами они всех цветов, а важен для них один – зелёный.

– Деньги, – соглашается Безымянный. – Всегда следуй за деньгами. Но ещё и власть.

Мальчик понимает.

– Им нравится указывать другим, что делать, что нам можно иметь, кем нам можно быть, что нам можно думать – их это заводит. Точно так же, как заводит тех бандюков.

Ветер визжит погребальной песнью над мёртвым районом и уносится дальше – через надвигающееся кладбище высотных надгробий.

– У тебя есть пистолет? – спрашивает Безымянный.

– Нет.

– Точно?

– Я не вру. Меня тошнит от лжи.

– Просто пойми: пистолет есть только у меня. И он – единственный, который нам понадобится.

– Будем надеяться, – говорит мальчик.

Безымянному хочется понять, как история, которую этот парень должен рассказать, могла попасть в поле зрения Туза Бубен. Однако если он спросит, ему придётся объяснить, что он не знает, кто такой Туз и какая организация придумывает его миссии, – а это вряд ли укрепит доверие мальчишки к нему.

– И ещё одно, Джимми Фримен. Дом для твоей мамы, деньги на её бизнес – а что в этом для тебя?

– Только то, чтобы она была в безопасности.

– В другом городе, может, и безопаснее, но нигде не бывает совсем безопасно в этом мире. Уже нет.

– Ладно, тогда просто безопаснее. Это всё равно что-то. Она вдова, теперь в инвалидном кресле, всю жизнь тянула, чтобы было что поставить на стол, и я ни разу не слышал, чтобы она жаловалась. Ни разу. Она заслуживает всего лучшего, что только можно.

Голос у него срывается. Он прочищает горло и добавляет:

– Она заслуживает лучшего, чем самое лучшее.

Безымянный долго молча выдерживает его взгляд.

– Нет мотива чище любви.

Джимми Фримен не отвечает, но в отражённом луче фонарика его глаза блестят – в них стоят слёзы, которым он не даёт пролиться.

– Я рискну и возьму тебя с собой, – говорит Безымянный. – Даже в твоём возрасте… может быть, ты из нужной породы. Ты из нужной породы, Джимми Фримен?

После паузы мальчик говорит:

– Может быть. Не знаю. Наверное, узнаем.

Безымянный улыбается.

– Я надеялся, что ты так и ответишь.

7

Спидо и Пойнтмен катят сквозь бурю на матово-чёрном Caddy Escalade – будто они музыкальные звёзды, расслабленные перед вечерним концертом. Но на деле они просто наркоманы насилия, ищущие неприятностей, которые труднее найти, когда в ледяной ветер на улицах почти никого нет. У «Эскалейда» большие шины с глубоким протектором и полный привод, так что он способен прогрызаться через любую непогоду.

За рулём Спидо говорит:

– Город-то раньше был – та ещё крепкая сука.

Пойнтмен говорит:

– Какой город?

– Единственный город, что я знал. Этот, членоголовый.

– Да он и сейчас крепкий. У него сиськи стальные.

– Ты что за хрень несёшь? У города нет сисек.

– Есть, если он сучка. Ты сам сказал – сучка.

Спидо вздыхает.

– Я к тому, что раньше никакая метель не могла этот город остановить.

Глядя на свои Rolex, Пойнтмен говорит:

– А когда это было?

– Не в какое-то там время сегодня, засранец. Я про время в прошлом – каким он был.

– Мне прошлое не интересно. Я про будущее.

– А про какое будущее ты, типа?

– Дойти до того, что я буду псом из псов.

Спидо, поражённый, говорит:

– Это не будущее, это фантазия.

– У меня есть план. И вообще, чтобы быть псом из псов, нужна злость. Злобы у меня больше, чем у кого бы то ни было.

– Какая у тебя злоба, если я могу называть тебя членоголовым засранцем, а у меня язык всё ещё во рту?

– Это просто твой стиль, Спидо. Я знаю, ты без злого умысла. Но если какой-нибудь говнюк решит, что он король навсегда – типа Доктора Зеда или Вулфпака, – и полезет меня принижать, будет другое. Я отправлю их отрезанные хуи их мамашам с открытками «примите мои приправы о вашей утрате».

– Не «приправы». «Соболезнования». Слушай, если ты когда-нибудь настолько отупеешь, что полезешь на Доктора Зеда или Вулфпака, предупреди меня заранее, чтобы я в Китае оказался, когда всё начнётся.

– А что в Китае?

– Там не будет ни тебя, ни их.

Наклонившись вперёд и щурясь сквозь размазню, которую оставляют на лобовом стекле обледеневшие дворники, Пойнтмен говорит:

– Где соляные машины и плуги? Опять будет бардак, как прошлой зимой.

– А я о чём, – говорит Спидо.

– Иногда я вообще не врубаюсь, что ты говоришь.

Спидо снова вздыхает.

– Ну вот это и печальная правда.

– Да плевать нам. Этот «Эскалейд» прорвётся через любую хрень, – он ещё сильнее наклоняется вперёд. – Какого… Ты это видишь? Впереди, по ту сторону забора?

Спидо видит. За сеткой-рабицей, на тротуаре перед приговорёнными домами рядной застройки двое спешат вперёд, согнувшись против ветра: один большой, другой помельче. Большой одет в навороченную дорогую экипировку – синюю или чёрную, как и положено нормальному мужику: стёганую, с капюшоном. А придурок рядом с ним – в утеплённой жёлтой худи, ещё ярче, чем та хлопковая, которую он носит в тёплую погоду.

– Это он? – гадает Спидо.

– Кто ещё носит эту жёлтую ссыкуньскую шмотку? Я ни разу не видел, чтобы кто-то, кроме Джимми Фримена, так ходил. Он делает это, чтобы нас задеть, – мол, он никогда не станет одним из нас.

– По росту тот, мелкий, вроде как Джимми.

– Притормози, чтобы они нас не увидели. И что они там мутят, в месте, которое всё равно снесут бульдозерами?

– Движуха у них какая-то, – говорит Спидо.

– Какая движуха? Ручки дверные и держатели для туалетной бумаги тырят?

– В большом что-то серьёзное есть – как он двигается. Он не за кошками туда полез, которых бросили. Они что-то мутят. Может, у нас конкуренты.

– Да у нас на этой стороне города конкурентов не было, если не считать тех идиотов, которым Доктор Зед не скормил бы их же вырезанные глаза.

– Всегда найдётся новая клоунская шайка, которая думает, что она будет править.

За забором большой и фрименовский дурачок сходят с тротуара и исчезают между отдельно стоящими домами.

Спидо прижимает Escalade к бордюру.

– У нас шанс. Найдём какую-нибудь тайную операцию, которую Зеду нужно раздавить, – мы поднимемся по собачьей лестнице.

– Собачья лестница? Это ещё что за собачья лестница?

– Это ты про собак начал, не я, – говорит Спидо.

– Собаки по лестницам не лазят. Если нам тут шанс выпал, так мы, может, с хвоста стаи переберёмся в середину.

– Тогда пошли, – говорит Спидо, распахивая водительскую дверь и выбираясь из внедорожника.

Мороз кусает, и ветер воет. Денёк собачий.

Пойнтмен обходит машину сзади, поднимает пятую дверь, отбрасывает коврик пола, открывает крышку ниши со запаской и достаёт магазины на тридцать три патрона для Glock 18 – пистолетов под автоматический огонь, которые и он, и Спидо носят в плечевых кобурах. Такие стволы предназначены для команд охраны VIP, но в этом городе бандюки считают себя очень важными персонами – и с ними обращаются соответственно. Пойнтмен оставляет себе два магазина и даёт ещё пару Спидо. Теперь у каждого по девяносто девять патронов – если понадобятся.

На этой тихой улице, пока погода всё ухудшается, движения почти нет. Спидо ждёт, пока мимо прокрутит шины Lincoln Navigator, взметнув жиденькую волну слежавшегося снега. Когда в поле зрения не остаётся ни одной машины, он и Пойнтмен перелезают через сетку-рабицу и спрыгивают в приговорённый квартал по ту сторону.

Ветер усердно выметает следы с тонкого слоя снега на тротуаре, но отпечатки всё ещё достаточно ясны, чтобы быстро догнать Джимми Фримена и его неизвестного напарника.

8

Во вторую среду каждого месяца Майкл «Микки» Магинти спускается со своего трона – председателя городского совета – и проводит несколько часов в бункере, месте, которое доказывает ему: нет ничего истинного в той вере, в которой его воспитывали родители. Если бы на земле были ангелы, в Небесах – хор святых, а над всем – Бог, Магинти не позволили бы процветать всю жизнь и получить наказание лишь после смерти. Праведный бог позаботился бы о том, чтобы он испытал хоть какие-то дурные последствия уже в этой жизни – за то, как он ведёт себя с тех пор, как в семнадцать стал ревностным материалистом. Он лжец, вор, растратчик, насильник. Он убивал людей на пути к власти, а добравшись до нынешней позиции, нанимал других, чтобы они убивали за него. Только вчера вечером он задушил Кассандру Поллак подушкой. И всё же он здоров, богаче, чем когда-либо, многие восхищаются, большинство уважает и всем внушает страх. Мэры и губернаторы приходят и уходят, а председатель совета может удерживать должность всю жизнь, если он умён и беспощаден.

Деньги, которые он зарабатывает на бункерном бизнесе, не вносят большого вклада в состояние Микки Магинти. Официально он живёт в скромном доме в районе среднего класса; однако через разные LLC и трасты он владеет великолепным поместьем на океанском берегу на Гавайях, ещё одним – во Флориде, ранчо в Айдахо площадью четыреста двадцать акров и ещё одним поместьем – в одной южноамериканской стране, у которой нет договора об экстрадиции с Соединёнными Штатами. Умелая растрата бюджетных средств и река взяток дополняются деньгами, которые жертвуют в фонд Maginty Cares. Эта освобождённая от налогов благотворительность надёжно приносит двадцать пять миллионов в год, тратит два миллиона ежегодно на помощь матерям-одиночкам, тратит три миллиона на расходы, которые несёт семья Магинти в ходе своего самоотверженного управления фондом, а остальное просачивается в многочисленные банковские счета, над которыми Микки сохраняет контроль – под тем или иным именем. Деньги, которые дают операции в бункере, – сущие пустяки. Но он хочет и их. Да и вообще, основная цель бункера – не ещё один источник дохода, а фонтан социальной дестабилизации, извергающий хаос по всему городу. Опытные лидеры вроде Микки умеют использовать хаос, чтобы их власть росла.

И вот в эту среду утром он предвкушает свой ежемесячный спуск, когда в его офис без записи появляется женщина, называющая себя Порцией Поллак. Нагло пробившись через вестибюль, её останавливает служба безопасности у стола Бриджет Хастингс, грозной секретарши Микки, в приёмной зоне перед его кабинетом.

Получив сигнал, Микки смотрит на компьютере запись этого столкновения. В тридцать девять Порция похожа на Кассандру, которая теперь – пепел. Про дочь она не упоминает, но настаивает, что является родственницей члена городского совета Магинти – родственницей по браку – и что он захочет её увидеть. Она – сила природы, с которой Микки должен считаться, и быстро.

Поскольку у женщины нет сумочки, а охранная электроника, просканировав её, не обнаружила ни пистолета, ни ножа, Магинти распахивает дверь своего кабинета, застав врасплох и двух охранников, и Бриджет Хастингс.

– Порция! Почему ты не сказала, что будешь в городе? Саманта знает? Она мне об этом ни слова не сказала.

Саманта – его жена, к которой он не испытывает ни любви, ни ненависти. Это единственный человек в мире, который пугает его, хотя не потому, что он боится: она убьёт его, узнай она, что он бегает налево. Она знает про других женщин и поощряет его измены, чтобы у него не оставалось сил распускать руки с ней. Но Саманта считает, что пятак из каждого миккиного десятицентовика – её; и если он посмеет обделить её, то однажды ночью проснётся и увидит её с выкидным ножом в одной руке и со своими причиндалами – в другой.

– Я хотела тебя удивить, – говорит Порция Поллак. – Я знаю, как ты всегда любил сюрпризы. Это мальчишка в тебе.

Проходя мимо него по пути в кабинет, она щиплет его за щёку.

Он велит Бриджет удерживать все звонки и закрывает дверь.

Порция Поллак стоит у большого окна с роскошным видом на город, спиной к нему. Он встаёт рядом и смотрит на мегаполис, залитый снегом.

– Где моя дочь? – спрашивает женщина.

– Она заставила меня поверить, что мы друг для друга – тайна.

– Она мне всё рассказывает. Вчера вечером, после того как увидела вас, она не позвонила. Она всегда звонит. Не думайте, что сможете уболтать её остаться с вами. Она может быть по-дурацки романтичной, непрактичной, но так не будет. Разбираться вам придётся со мной, а не с ней. Что вы за мужчина – соблазнять невинную девочку: семнадцать ей было, когда вы впервые с ней переспали, годилась бы вам во внучки?

Так не говорит встревоженная мать. Магинти не играет в чужие игры; он заставляет играть в свои. Она хочет, чтобы ему было стыдно и страшно, чтобы он оправдывался. Как она глупа, думая, что он вообще чувствует необходимость оправдывать что бы то ни было из того, что делает.

– Что я за мужчина? Такой, перед которым Кассандра не устояла. Если тогда ей было семнадцать, то сейчас ей восемнадцать – уже взрослая. А что ты за мать такая, что сплетничаешь с дочерью о её любовниках?

Его дерзость её поражает. Она поворачивается к нему лицом.

– Значит, вы признаёте, что крутили с ней роман, когда она ещё была несовершеннолетней?

– Это никогда не было романом, Порция. Может, она и романтичная, но мне не до этого. Я попользовался ею какое-то время – и пользовал жёстко. Вот и всё. А теперь я отправил её делать аборт.

Эта женщина крепкая, не склонная к проявлениям чувств, но от его бессердечного ответа её лицо каменеет.

– Вы мерзкая свинья.

Он улыбается и качает головой.

– Не буду спорить с вашей оценкой. Очевидно, у вас богатый опыт общения с мерзкими свиньями.

Она пришла с видом уверенности – привыкшая получать желаемое, не способная представить себе иной выход из этой сцены, кроме того, который наметила. Она думала, что обвинение в соблазнении несовершеннолетней заставит его струсить. Его бесстрашный ответ, его презрение к ней и к Кассандре выбивают её из колеи. Если она рассчитывала выжать жирную выплату, то теперь она испугалась.

На этот раз – с подлинной тревогой – она говорит:

– Где моя дочь? Где Кассандра?

– Я же сказал. Я отправил её делать аборт. Уверен, вы знали, что она беременна. Более того, Порция, ты – грязь подзаборная, и я нисколько не сомневаюсь: вы это спланировали вместе – она соврала, будто сидит на таблетках.

Она снова становится той наглой мегерой, какой явилась сюда.

– Скажи, где она сейчас, ублюдок, или я пойду в полицию.

Он хватает её правую руку, прежде чем она успевает отступить, подносит к губам и целует.

– Милая дама, сейчас я дам вам лучший совет в вашей жизни. Завтра один человек предложит вам на тридцать процентов меньше, чем стоит ваша квартира. Продайте ему. Продайте дёшево и заберите те двести тридцать шесть тысяч долларов, что у вас в банке…

– Откуда вы можете знать, сколько?

– Как же мне не знать? Заберите деньги из банка, пока я не решил поручить умному хакеру украсть их для меня. С выручкой за квартиру у вас будет больше шестисот двадцати пяти тысяч долларов. Собирайте вещи как можно быстрее и уезжайте подальше от этого города – туда, где никто не знает, что у вас вообще была дочь, где вам никогда не придётся объяснять её отсутствие, если вдруг она решит к вам не возвращаться. Вы достаточно хороши собой, чтобы вытянуть из какого-нибудь несчастного сукина сына всё, что у него есть. Вы устроитесь. Мир опасен, Порция. Столько преступности. Каждый год столько невинных людей попадает под бандитские перестрелки – и так мало убийств раскрывают. Найдите место поспокойнее, живите там, погорюйте, если нужно, – а потом продолжайте жить.

Её глаза наполняются непролитыми слезами – возможно, больше из жалости к себе, чем к Кассандре. Она дрожит; её страх ничем не прикрыт.

Когда он отпускает её руку, она сжимает кулак и прижимает к груди.

– Что…?

– Вытрите слёзы сейчас, – советует он. – Уходя, вы должны выглядеть так, как утверждали, когда ворвались сюда: родственница по браку, старая знакомая, зашедшая поболтать.

Она пытается снова:

– Что… что вы такое?

– А ты что такое, Порция? Что такое любой из нас? Мы – существа бесконечных желаний и потребностей, движимые жадностью, похотью и любовью к власти. Большинство из вас живёт той или иной ложью. Разница между мной и вами в том, что я знаю, что я такое, и мне не нужно притворяться самому перед собой, будто я – что-то другое, хотя притворяться перед вами всеми я умею мастерски.

9

Хотя Безымянный получил подробный, записанный на носитель инструктаж по заданию, он не подготовил его к жутковатому величию городского подземелья – героически спроектированного, мастерски построенного и, вплоть до недавних десятилетий, разумно совершенствовавшегося, чтобы отвечать нуждам растущего населения. Огромные ливневые коллекторы, столь же странные, как космические червоточины, прорывающие пространство-время к другим вселенным, – питаемые бесчисленными меньшими притоками; железнодорожные и автотранспортные туннели, идущие параллельно или над ними, полные периодического шума и грохота; поднятые настилы в стенах коллекторов, к которым выходят стальные двери с таинственными символами; узкие боковые проходы, ведущие к лестницам – вверх и вниз, неизвестно куда, – многое в этой затейливой подземной архитектуре старо, словно декорации викторианского романа, но каким-то образом одновременно футуристично, глубоко загадочно, несмотря на свою утилитарную природу.

В луче Tac Light Джимми ведёт Безымянного в этот лабиринт человеческой изобретательности и индустрии. Место это настолько призрачное, что шаг за шагом им кажется, будто они идут не только к столкновению со Злом, но и к какому-то откровению, которое изменит их навсегда.

– Многие главные коллекторы, те, что модернизировали за последние шестьдесят лет, заканчиваются большими приёмными бассейнами, над которыми перекинуты пешеходные мостки, – тихо говорит Фримен; эхо его голоса шепчет вдоль изогнутых серых стен. – Когда мусор оседает, у бассейнов есть водосбросы, которые отправляют воду в реку. Но есть несколько – старых, вроде этого, – которые начинаются на высотах и идут под уклон до самого озера. Здесь приёмные бассейны маленькие и внутренние, и сток, что хлещет из них, всё ещё несёт грязь.

По мере того как большой туннель начинает постепенно поворачивать вправо, пол уходит вниз всё круче. Фонарик уже не единственный источник света. Вдоль левой стены ползёт слабое свечение, словно приближается призрачное присутствие, а затем оно ложится по всей дуге бетона. Когда они огибают поворот, конец коллектора открывается большим диском тусклого зимнего дневного света.

Вертикальные прутья, установленные в шести дюймах друг от друга, не дают любопытным людям пролезть внутрь, но позволяют городскому стоку проходить дальше.

В правой стене, на высоте шести футов над полом, закреплён на петлях металлический люк.

– Замок я сломал, – говорит Джимми Фримен. – Так и не починили.

Он распахивает люк, и там обнаруживается выключатель, управляющий преградой впереди; оказывается, это подъёмная решётка, которая уходит в потолок.

Безымянный и мальчик выходят на галечный пляж, где покров, сотканный бурей, смягчает гладкие камни. За их спинами огромная пасть коллектора врезана в бетонную подпорную стену высотой больше двадцати футов.

Ветер дует со стороны озера, и им приходится щуриться, глядя в летящий снег. В десяти футах от них серые волнишки вылизывают камни дочиста. Если на воде есть суда, их скрывают слоистые саваны струящихся хлопьев.

– Приливы-отливы здесь не такие резкие, как в океане, – объясняет Джимми Фримен. – Но в некоторые ночи пляж уходит под воду на три-четыре фута, и озеро заходит в коллектор. Тогда и приходит яхта – без ходовых огней – и стоит примерно в миле от берега, всегда между часом и тремя ночи.

– Если она в миле от берега и в темноте, откуда ты знаешь, что это яхта? – говорит Безымянный.

– В безоблачную ночь, при полной луне, я видел её силуэт. Рассматривал в бинокль. Она обтекаемая, как прогулочное судно. Большое, но не грузовое. Не промышленная.

– Видел откуда?

– Как только я понял, что они работают под городом, я следил за ними, пока не сообразил, что они возят товар с озера. – Он показывает на верх подпорной стены, высоко над входом в коллектор. – Потом я наблюдал из-за той сетки-рабицы, лёжа на земле. Там полно фабрик, в основном старых, многие заброшены. Некому меня останавливать – я хожу туда-сюда как хочу. В общем, яхта спускает что-то вроде шестнадцатифутового моторного катера с двумя парнями. Они привозят товар. Опять же – без ходовых огней. Катер обычно делает два рейса, иногда три. Он бросает якорь внутри затопленного коллектора – там они и выгружают.

– Патруль на озере никогда не замечает такого подозрительного поведения? – говорит Безымянный.

– Кто-то велит им не смотреть. Этот город полон людей, которые слепнут именно тогда, когда особенно важно видеть.

10

Пока он идёт по следам в снегу, а Пойнтмен маячит совсем рядом за спиной, Спидо верит: его большой куш уже близко. Единственное, во что он когда-либо верил, – что большой куш однажды изменит его жизнь. Он не верит, что образование куда-то ведёт. Он не верит в тяжёлый труд. Он не верит ни в одного человека, даже в самого себя. Какая хрень с тобой случается – та и случается, и всё, что ты можешь, – выжать максимум из того единственного большого куша, когда выпадет шанс. Он прожигает жизнь, просто болтаясь без дела, изредка перерезая какому-нибудь лузеру горло, если ему скажут, или колотя пистолетом по морде матери какого-нибудь косяка – если шрамы на её лице заставят этого идиота маменькиного сынка сделать то, что нужно Доктору Зеду. Если проходит слишком много недель, когда ему не приказывают кого-то обработать, на него накатывает скука, но тогда всегда найдётся бездомный или какая-нибудь оборванная сучка под мостом – чтобы на ком-нибудь сорваться. Если он сорвёт большой куш, его жизнь изменится так, как Спидо и представить не может. Он знает только одно: он станет кем-то совсем другим и куда более важным, будет жить более захватывающе – и ему будут доступны более горячие женщины, которые его жаждут.

А если его чуйка не врёт, всё это случится с ним благодаря этому ссыклу Джимми Фримену – что, пожалуй, иронично, если Спидо вообще знает, что значит иронично. Год назад, сам по себе, пока Джимми не было дома и мать оставалась одна, Спидо заявился к ним в квартиру – убедить калечную сучку, что жизнь в банде – это самое то для её ссыкливого сыночка. Он хотел научить её уважению. Забавно получилось: у неё оказался нелегальный пистолет, и она заставила его умолять, чтобы она не выстрелила ему в пах. Он подумывал настучать на неё ментам, а потом вернуться, когда у неё уже не будет ствола, – но если бы он так сделал, история о том, как она его унизила, могла бы всплыть, а жить с этим ему не хотелось.

Теперь они с Пойнтменом идут по двум цепочкам следов, ускоряясь, пока воющий ветер стирает отпечатки ботинок. Они спускаются по холму длиной в квартал к городской территории. Кирпичное здание без окон окружено асфальтом, по которому ветер беспрестанно гоняет слой снега толщиной в дюйм. На заборе из сетки-рабицы закреплена выцветшая табличка: ПОДЪЁМНАЯ СТАНЦИЯ 21 / ГОРОДСКАЯ СОБСТВЕННОСТЬ / ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН.

Перешагивая через сломанную калитку, Пойнтмен говорит:

– А что такое подъёмная станция?

– Может, там держали машины, которыми поднимают всякое, – говорит Спидо.

– Что поднимают?

– Тяжёлое.

Вход – сбоку здания, а не спереди, и двери там нет.

Следы проходят мимо тёмного проёма, мимо люка, с которого кто-то смёл снежную корку. На чугунной крышке отлито слово КАНАЛИЗАЦИЯ.

Отпечатки ведут к другому люку – и там же обрываются – в тридцати футах от первого. Крышка отставлена в сторону. На ней отлито: ЛИВНЁВКА.

Спидо и Пойнтмен стоят и смотрят в чёрную дыру. Сквозь отфильтрованный метелью дневной свет видны только первые две перекладины лестницы.

– Куда эти лохи делись? – спрашивает Пойнтмен.

– Вниз куда-то.

– Ты прям гений. Нам бы фонарик.

– И, может, карту ада.

– Нет никакого ада.

– И рая там тоже нет. Ты полезешь в эту тьму?

Откинув капюшон и вынув из кармана мелочь, Пойнтмен опускается на колени у люка и бросает внутрь четвертак.

– Ты что творишь, засранец?

– Слушаю – понять, какая глубина.

– При таком ветре ты ни хрена не услышишь, как монета звякнет.

Пойнтмен бросает сразу несколько монет помельче и прикладывает ухо к темноте.

– Должно быть, очень глубоко.

Спидо, раздражаясь, говорит:

– Это тебе не колодец желаний, членоголовый.

Поднимаясь, Пойнтмен говорит:

– Ну и что мы будем делать?

– А что мы можем? Спрячемся от ветра и подождём. Они ж крышку обратно не задвинули. Значит, вернутся тем же путём.

– Может, не задвинули, потому что тяжёлая. Может, они не вернутся так, как ты думаешь.

– Ага, и, наверное, аллигаторы уже сожрали их там.

Натягивая капюшон, Пойнтмен говорит:

– Вот это я и думаю.

Спидо сплёвывает в снег.

– Нет там никаких аллигаторов, мужик.

– Ты сам сказал.

– Это шутка.

– С аллигаторами не шутят.

Спидо направляется к входу в подъёмную станцию – к тёмному проёму без двери.

Пойнтмен говорит:

– Ты когда-нибудь туда лазил?

– Я и на Луну тоже не летал.

– Значит, ты не знаешь, есть там аллигаторы или нет.

– Нет.

Они укрываются в темноте кирпичного здания без окон, глядя из проёма без двери на открытый люк.

– В пятидесятых, – говорит Пойнтмен, – люди возвращались из Флориды с детёнышами аллигаторов – как сувениры, не больше двух дюймов. Через неделю аллигатор уже четыре дюйма, шесть дюймов, люди пугаются, смывают его в унитаз.