Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц)

История про аварию на мотоцикле была выдумкой. Красота у неё при ней – как и её деревенский акцент. Она так решительно хотела донести до Генри Сайфанкла истину, что целую неделю ежедневно по нескольку часов занималась с преподавателем речи, чтобы произнести девятнадцать слов без единого сельского оттенка арканзасской глуши: Погибель Эдема ждала тебя; одним укусом он приветствует тебя в своём вечном царстве.

Любимая кузина Алоизии, Мейбл Джин, страдала болезнью Шарко—Мари—Тута, названной по фамилиям трёх французских врачей, которые впервые описали её. У больных с этим диагнозом постепенно деградируют нервы, ведущие к кистям и ступням, и уменьшается мышечная масса на конечностях. В тридцать два Мейбл Джин уже требовалась помощь, чтобы открывать крышки с резьбой, писать и застёгивать пуговицы. Со стопами у неё тоже были проблемы, но инвалидная коляска ей не нужна была; пациентам с этой болезнью она требуется редко. Мейбл Джин – верующая христианка и, по её собственным словам, «чокнутая оптимистка» – жила полной и счастливой жизнью благодаря лечебной физкультуре, ортезам и обувным стелькам. Болезнь не влияет ни на интеллект, ни на ожидаемую продолжительность жизни; поэтому стало шоком, когда год назад Мейбл Джин умерла от эмболии сосудов головного мозга. Скорбящие Фошёры и не думали винить её врача – пока к ним не пришёл Безымянный и не попросил помочь довести до доктора Генри Сайфанкла правду и её последствия.

Теперь Алоизия – в образе Саффрон – говорит:

– Когда дедуля Отис уверовал, что Док Генри это сделал, он уже готов был уволочь его в лес, шарахнуть в голову и бросить там – глядишь, зверьё какое найдёт и решит, что оно вкусненькое.

– Я рад, что он всё-таки пришёл к мысли: Сайфанкл заслуживает большего, чем быстрая смерть, – говорит Безымянный.

– Я так полагаю, дедуля Отис и прежде так думал про иных невежественных мерзавцев.

– Подозреваю, ты права.

– Так и принесите Докy Генри правду, чтоб он прочувствовал, что натворил, чтоб захотел не быть тем, кто он есть.

– Именно, – соглашается Безымянный, разглядывая на экране спутникового телефона карту местности. Миганием красной точки отмечено положение врача и его продвижение по лесу – благодаря GPS-метке, которая сейчас находится где-то у него в верхнем отделе ободочной кишки.

– Оно, конечно, чудно, – говорит Алоизия, – как ваша контора наваливает гору горя на таких, как Док Генри, а с нами, Фошёрами, работать – не брезгует.

– Я ясно дал понять твоему деду: мне не по душе его порода и то, чем некоторые у вас в семье занимаются – метамфетамин и всё прочее. Я надеюсь, однажды он за это заплатит. Но у нас ограниченная миссия. Мы занимаемся преступниками, которых система прикрывает, теми, кто неприкасаем – потому что культура и политика сейчас настолько прогнили.

– У дедули закон в кармане, – говорит Алоизия, – от этого жуткого шерифа и до тех пустобрёхов, что плетут свои паутины в капитолии штата.

– Да, но то одно ведомство, то другое всегда ищет, как бы прижать преступный клан. Так амбициозный генеральный прокурор прокладывает себе дорогу в губернаторы или сенаторы. Рано или поздно очередь дойдёт и до Фошёров. А вот такие, как Сайфанкл, всегда выходят сухими из воды.

– И всё ж таки, тратить большие деньги на то, что пуля сделала бы дешевле… видать, вам и правда нравится мучить таких, как Док Генри.

Её слова раздражают его.

– Это не так.

– А как же не так?

– Во-первых, это деньги организации, не мои. Эти операции планирует человек, известный как Туз Бубен. И дело не в том, что мне «нравится». Просто есть удовлетворение от того, что исправляешь несправедливость.

– Я без обид, мистер Сёзе, – говорит Алоизия, – но в здании капитолия целая толпа сидит – все ту же речь толкают, а ни единого слова от души не имеют.

Безымянный не хочет спорить. Она союзница, не враг. Не отрывая внимания от экрана телефона, он говорит:

– Генри идёт к дороге. Наверное, надеется остановить машину. Похоже, выйдет из деревьев возле того знака ограничения скорости впереди.

Они – и агент по имени Джош, загримированный под запущенный случай акромегалии, – играют с Генри уже двадцать минут, с тех пор как тот бросился в лес. Это будет третий раз, когда он неожиданно окажется лицом к лицу с Алоизией – после того как четырежды столкнулся с горбуном.

Когда они выходят из Range Rover и направляются к дорожному знаку в тридцати ярдах к югу, Алоизия говорит:

– Я и прежде мужикам сердца портила – да помельче. Посмотрим-ка, смогу ли я дать последний удар по поганому моторчику Генри. Мне бы в радость, кабы это я была та, кто это сделает.

Безымянный, расстегнув пиджак, чтобы в случае чего быстрее выхватить «Глок» из кобуры на правом бедре, займёт позицию за деревом – но достаточно близко к Алоизии, чтобы прийти ей на помощь, если это понадобится. Генри Сайфанкл никогда легально не покупал огнестрельное оружие, а с учётом его чувства неуязвимости он вряд ли и на чёрном рынке обзавёлся пистолетом. И всё же в панике – как любое загнанное в угол животное – он может попытаться ударить её.

14

Когда Генри выбирается к дороге, двойник Саффрон снова ждёт его со змеёй. Что ему следовало бы сделать – подобрать несколько камней и броситься на неё быстро и яростно, целить в голову, забить эту суку камнями, свалить. Змея, должно быть, не ядовитая: будь она ядовитой, она не держала бы её так небрежно – или вообще не взяла бы в руки. Однако эта женщина, как и Саффрон, высокая, ладная, наверняка сильная, а Генри не боец. Драться – мерзко. Драться – удел тупых скотов. Свою жизненно важную работу он делает мягко, изящно, элегантно: лекарствами и ядовитыми веществами, иглами шприцов, тщательно отмеренными передозировками и бесшумными эмболиями. В схватке его могут убить… или обезобразить – так, что он уже никогда не сможет смотреть в зеркало, не желая себе смерти, никогда не сможет ходить среди красивых, зная, что сам он больше не один из них.

Пока женщина улыбается ему в лунном свете и протягивает змею, в Генри что-то сдвигается. Разум – вот уж ирония – против его воли подводит его к краю иррациональности. Нелогично, чтобы кто-то инсценировал сцену в ресторане и написал всё, что последовало, лишь затем, чтобы пристыдить его и вынудить к признанию. Если бы его многочисленные акты милосердия заподозрили и неверно истолковали как преступления, те, кто питает эти подозрения, попытались бы добиться обвинения и протащить его через суд – каким бы бесплодным это ни оказалось, учитывая его репутацию и связи. Или же, если бы Отис Фошёр уверовал, что смерть Мейбл Джин, его племянницы, не была естественной, он выбил бы и вырезал правду из Генри вполне обычными орудиями пытки. И столь же нелогично, что куда бы Генри ни бежал в тёмном лесу, они всё равно его там ждут.

Мёртвая жена перед ним, погибель Эдема у неё в руках, а теперь ещё и горбатый акромегалик за спиной, выкрикивающий: «Накорми меня», – внезапно превращают Генри Сайфанкла в того шестилетнего мальчика, которым он когда-то был: мальчика, уверенного, что по ночам в чулане его спальни прячется чудовище; мальчика, который не смел заглянуть под кровать, где громадное, неземное насекомое уже занесло клешни, чтобы впиться ими ему в лицо. Маленький Генри был убеждён, что существуют ведьмы – добрые и злые, ангелы и демоны; он знал: мир богат чудом и тайной, – пока родители, няня и наставники, с самыми лучшими намерениями, не вылепили из него благоразумного мальчика, верящего лишь в то, что он видит, и в своё право придумать кодекс, по которому ему будет удобно жить. И всё же тот шестилетний продолжает жить в взрослом мужчине, прячась в психологической версии давнишнего чулана. Теперь невинный мальчик распахивает дверь – и учёный доктор понимает, что всё, что он делал, каким-то образом известно. Он всегда был богом собственного мира, улыбающимся Буддой, непостижимым для низших существ. Быть известным – значит стать таким же обыкновенным, как они; быть известным – значит ужаснуться. Его заставят заплатить за то, что он сам определяет как акты милосердия. Назови это кармой, искуплением, судом. Какое слово ни подбери для этой минуты, ему не вырваться от последствий – и эта истина рушит его, рушит окончательно.

Теперь он видит: это не Арканзас. Деревья черны не только потому, что отсутствие света крадёт у них краски; они будут чёрными и днём, если солнце когда-нибудь взойдёт. Ветки странно выкручены. Это не обычная ночь. Тьма ощутима, и кажется, будто ледяными струями льётся сквозь него, а луна наблюдает, как немигающий глаз какого-то Циклопа, которому известны все его тайны. У него вырывается уродливый вопль ужаса, и он лезет через сорняки, мчится мимо Саффрон, ищет шоссе, хотя знает: куда бы он ни пошёл – на север или на юг, – он всё равно придёт в одно и то же место.

15

Безымянного пробирает озноб от пронзительного крика и маниакальных жестов доктора, когда великий гуманист выламывается из бурьяна на дорогу и шатается, будто его швыряют туда-сюда могучие, но невидимые силы. Это не просто крик ужаса – это крик бездонного отчаяния и безумия. Нарциссический маньяк величия, Генри Сайфанкл никогда не стоял на скале здравомыслия; но его внезапный обвал ошеломляет. Кажется, его швырнули на юг по одинокому чёрному полотну шоссе; одежда хлопает на нём, словно он уменьшается внутри неё. Почти вплотную за ним следует Джош в гриме акромегалика – либо слишком вжился в роль, либо не понимает, что цель уже сломлена в самой сердцевине, так, или по крайней мере настолько, чего они не ожидали, хотя, возможно, Туз Бубен ожидал.

Из-за поворота с севера выныривает машина, и в её фарах и Генри, и преследователь спотыкаются и замирают.

Шериф Дюбуа покружил по округе, дав Лекси Симмонс время добраться до его дома и войти с помощью ключа, который он оставляет для неё под садовым камнем. Участок у него на четыре акра, и она подходит через лес за домом, чтобы её никто не увидел. Он представляет её голой, устроившейся на краю кровати – как он требует, – с опущенными глазами, застенчивой, несмотря на всё, что она с ним делала. Он уверен, что застенчивость – оттого, что она дочь проповедника, и это придаёт их связи особую пикантность.

Жаждущий действия, он разгоняется в поворот – и, выскочив на прямой участок, сталкивается с тем, чего прежде не бывало. По чёрному асфальту бегут двое: один преследует другого. Когда они, шатаясь, останавливаются, тот, что дальше, вовсе не выглядит человеком.

Дюбуа тормозит, резко выворачивает руль вправо – и со скольжением останавливается, частично перекрыв обе полосы. Он включает проблесковую балку на крыше и хватает двенадцатый калибр, закреплённый в зажимах между передними сиденьями стволом вверх. Ружьё у него заряжено всегда.

Распахнув дверь, он выбирается из Dodge Charger – и видит, что ближняя фигура, надо же, Генри Сайфанкл. Доктор выглядит диким, ошеломлённым – как человек, который только что выпал из самолёта без парашюта и ещё не понял, что он всё-таки жив.

Позади него – уродливое существо в длинном сером пальто. Капюшон откинут, и видно чудовищно деформированную голову, вдвое больше положенного, и лицо из кошмара.

При всей своей вере таблоидам и убеждённости, что у мира есть тайная история, при том что он нутром знает: Где-то Там Есть Нечто, – на мгновение шериф парализован неверием. Хоть подвал у него дома – оружейная, и он готов к террористам любым, и земным, и внеземным, – он не может сразу переключить мозги с прелестей Лекси Симмонс на внезапную необходимость защищаться от нападающего пришельца.

Мгновение оба стоят неподвижно – Сайфанкл и монстр, – омываемые попеременно красным и синим светом патрульной машины. Затем доктор Сайфанкл кричит:

– Он пожиратель душ, пожиратель душ, – и бежит к шерифу.

Безымянный подозревает, что его редкая ясновидческая способность – не запланированный эффект той странной науки, которая стёрла его прошлое и дала ему другие дары. Эти видения часто настолько обрывочны, что пользы от них почти нет; и он нередко не понимает, увидел ли он событие будущего или прошлого. Если бы ясновидение было сконструировано намеренно, видения, казалось бы, были бы цельными и полностью подробными.

И всё же, заранее увидев шерифа Дюбуа – вооружённого и мрачно решительного, – он действует быстро, защищая агента в гриме акромегалика. Он почти кричит Дюбуа, чтобы тот не стрелял, но интуитивно понимает: крик, наоборот, может спровоцировать выстрел. Он бросается к разгорающемуся столкновению, когда Генри Сайфанкл кричит:

– Он пожиратель душ, пожиратель душ!

Ламонт Дюбуа не верит в существование душ. Поэтому пожиратель душ в обычных обстоятельствах показался бы ему нелепостью. Однако в этой исключительной ситуации десятилетия погружения в тайный мир, который рисуют таблоиды, подготовили его к мысли, что доктор Генри Сайфанкл бежит от существа, рождённого на другой планете. Тогда души – вероятно, просто синоним мозгов: пожиратель мозгов, а это в кино пришельцы делают нередко.

Если бы шериф был человеком с волоском на спуске, он всадил бы в монстра две двенадцатикалиберные пули. Но он преуспел в этом коррумпированном и опасном округе именно потому, что никогда не спускает курок сгоряча. Он – человек деревенской смётки и лесной хватки, умеющий с шести сторон оценить ситуацию за три секунды и действовать с холодным расчётом там, где менее искушённого стража порядка в кризис мог бы повести страх или иная эмоция. А тут надо учесть вот что: убийственные инопланетяне порой подсаживают человеку яйца, и позднее их злобное, хищное потомство прорывается наружу из груди; а ещё бывают оборотни, которые при желании способны сойти за твою собственную мать. Для невежественного законника, не посвящённого в правду об инопланетном присутствии на Земле, целью здесь был бы монстр – тем более что он замер, увидев двенадцатый калибр.

Для любого, кто знаком с уловками и стратегией таких тварей, тот факт, что Сайфанкл – явно в ужасе и в поисках спасения – бежит к шерифу, подозрителен, даже тревожен. Дюбуа кричит ему, требует остановиться, повторяет приказ, но врач всё равно бежит – лицо страшно перекошено, как могло бы быть перекошено лицо человека, которым управляет пришелец и у которого в груди вылупляется яйцо. Защищаясь, шериф стреляет пулей из дробовика. Отдача сильно бьёт его, но он стоит на месте. Грудь доктора схлопывается внутрь, его подбрасывает над землёй, а второй выстрел срезает часть головы, когда он падает.

Дюбуа будто спятил: он разворачивает ружьё на Человека-слона. Безымянный врывается в ситуацию быстро, «Глок» в двухручном хвате. Дробовик гремит в третий раз – Джош удирает, не задетый. Дюбуа, вероятно, начинал с одним патроном в патроннике и тремя в трубчатом магазине. Значит, остался один. И одной такой «толстушки» достаточно. Шериф разворачивается. Может, он выстрелит в Безымянного, а может, и нет, – но Безымянный, сближаясь, выпускает три быстрых выстрела – попадает, попадает, – и шериф, пошатнувшись назад, на подломившихся коленях, отправляет последний заряд в небо.

Луна дрейфует, как арктический лёд по чёрному морю бесконечности, и ночной холод усиливается: из угрожающего неба вытекает ветер. Безымянный и Джош отходят к Range Rover на обочине, где несостоявшийся Человек-слон сдирает с себя части формованной резины, которые превратили парня типа Тома Хэнкса в пожирателя душ. В молчании они смотрят, как зачистщики делают своё дело.

Несмотря на продажность Ламонта Дюбуа и несмотря на то, что шериф убил бы Джоша, если бы его не остановили, выстрелы в Дюбуа не приносят Безымянному удовлетворения. Его ощущение себя – каково бы оно ни было – подсказывает ему, что в прежней, забытой жизни он не смог бы так легко стрелять в человека, как способен теперь, в новой ипостаси. И снова он задаётся вопросом: как ему продолжать приносить другим правду и её последствия, если он не знает правды о самом себе.

Во многих местах Арканзаса, если паводок размоет дорогу, ведомство, отвечающее за расчистку и ремонт, может появиться через несколько часов – неторопливо осмотреть кризис. В этом округе государство давным-давно приватизировало асфальтирование и обслуживание дорог под своей юрисдикцией. Компания-подрядчик принадлежит одному из сыновей Отиса Фошёра. Через девять минут после того, как Алоизия воспользовалась спутниковым телефоном Безымянного, этот участок просёлка перекрывают и с севера, и с юга грузовики с крупной надписью: ТРАНСПОРТНЫЕ УСЛУГИ, INC. Весь транспортный поток – а он здесь едва заметен – направляют в объезд, а тела шерифа Дюбуа и Генри Сайфанкла грузят в патрульную машину и увозят. Теперь с асфальта смывают явную кровь и гильзы.

Известно, что шериф снял GPS со своей машины, опасаясь, что запись его маршрутов по округу однажды может послужить уликой против него. Это позволяет просто и удобно экскаватором закопать его «круизер» – вместе с ним и с Генри Сайфанклом – на земле, принадлежащей Отису Фошёру. Cadillac Escalade Сайфанкла уже лишили GPS, и он едет в Мексику, где его разберут на запчасти. Как понял Безымянный, лояльные СМИ сообщат, что Дюбуа годами выводил из окружного бюджета на правоохранительные нужды несколько миллионов долларов и что, вероятно, теперь он живёт в одной из стран Южной Америки, у которой нет договора об экстрадиции с Соединёнными Штатами.

Исчезновение Генри Сайфанкла объяснить будет сложнее. Однако у этого округа настолько пёстрая и мрачная история, что почти любая версия прозвучит правдоподобно. Когда Отис Фошёр устроит мозговой штурм с друзьями в политике, правоохранительных структурах и прессе, они состряпают историю, которую можно продать публике. Между тем – на случай, если к завтрашнему полудню им не удастся придумать ничего убедительного, – сотрудники «Транспортных услуг» уже отрезали доктору голову, по предложению заместителя шерифа Дарби Дона Катберта. Дарби вёл тихое расследование по поводу местного чудака, Неда Скэтлайна, которого подозревали в убийстве странствующего продавца Библий. Улики накапливались – и в тот самый день Дарби и ещё один помощник шерифа привезли на участок Скэтлайна специально обученную собаку, натасканную на трупный запах, пока Нед навещал брата в тюрьме. Собака обозначила шесть безымянных могил. Утром Дарби и окружной коронер приедут к Скэтлайну с ордером и начнут раскопки. Если они найдут то, что думают найти, голову доктора можно будет сунуть в морозилку Неда – и расширить обвинение с шести убийств до семи.

Вряд ли именно это имеют в виду сторонники приватизации некоторых государственных услуг, но эффективность тут неоспорима.

Когда Джош сдирает последнюю часть работы гримёра и бросает её на пол между ног, он говорит:

– Туз был точен насчёт хрупкой психики Сайфанкла и всего такого. Но, может, он слишком уж размахнулся со своим планом. Лучше держать всё попроще.

После паузы Безымянный говорит:

– Как думаешь, в конце Сайфанкл всё-таки столкнулся с правдой о себе? Или просто сорвался?

– А это важно?

– По-моему, важно.

– Все его жертвы сказали бы, что нет. Он получил то, что заслужил.

– Но тогда – правда, принуждение к встрече с правдой и тем самым попытка вернуть правду в нашу культуру лжи – в этом ли сердцевина того, что мы делаем? Или нет? Мы в самом деле ищем лишь мести?

– Иногда мести достаточно, если она заслужена.

Грузовики «Транспортных услуг» уезжают. Шоссе тёмное и пустынное.

– Нет, – говорит Безымянный, заводя Range Rover.

– Нет?

– Месть – это политика. Принять правду, привести других к столкновению с ней – это духовное. Я, чёрт побери, не политик.

Он включает фары. Дорога остаётся чёрной за пределами света, и за спиной она ещё чернее, и кругом лес стоит в глубокой тьме. Он едет из темноты в темноту, движимый надеждой на свет.

16

Безымянному между заданиями нужны две недели передышки, и организация щедро оплачивает такие отпуска. Проведя две ночи в четырёхзвёздочном отеле в Литл-Роке, заранее оплаченные онлайн Тузом Бубен по карте Visa на имя Оливера Барретта, Безымянный получает СМС с указанием оставить Range Rover и телефон для этой операции у входа в универмаг на парковке торгового центра.

Когда он выходит из «Ровера», на место рядом заезжает белый Lincoln Aviator; за рулём – молодой человек, которого Безымянный не припоминает. Не говоря ни слова, незнакомец протягивает ключи от стильного внедорожника и забирает ключи от «Ровера». Затем он достаёт бумажник, в котором лежат водительские права и кредитная карта на новую личность. На задании Безымянный часто вообще без документов, но между заданиями ему дают имя.

Сев за руль новой машины, он видит на пассажирском сиденье атташе-кейс. Он открывает его и находит пачки купюр – сотни и двадцатки, тысяч на тридцать; трать как хочешь.

Ему даже не нужно заглядывать в багажник, чтобы знать: там будут два чемодана со всем необходимым. Одежда – идеально подогнана по фигуре. Электробритва, электрическая зубная щётка на батарейках и туалетные принадлежности – его любимых марок.

Если Туз Бубен, возможно, и придумал в Арканзасе слишком грандиозную операцию – такого масштаба и с таким числом участников, что что-то почти наверняка должно было пойти не так, – он (или она, или оно) всё равно превосходный личный камердинер.

Безымянный мог бы поехать на север, в Миссури, и снова навестить дом, где жил и писал Марк Твен, или на восток – в Милледжвилл, штат Джорджия, где Фланнери О’Коннор прожила слишком короткую жизнь. На юго-востоке, в Миссисипи, – земля Фолкнера. Между заданиями, когда он не едет через эту огромную и прекрасную страну, он почти ничего не делает, кроме чтения романов. Свобода, надежда и щедрость духа, которыми когда-то была проникнута эта нация, взрастили сокровищницу из десятков тысяч страниц – историй исключительной силы и красоты.

На западе – Техас, подаривший миру таких разных писателей, как Кэтрин Энн Портер и Ларри Макмёртри. Он обнаруживает себя на межштатной автомагистрали I-40, катящейся к Оклахоме, а там и к Северному Техасу, – но влечёт его в ту сторону не только красота земли и рождённая ею литература. Он не знает, что заставляет его выбрать именно этот путь, но чувствует: это путешествие сердца, загадка, которая со временем сама себя разгадает.

Остановившись на заправке в Форт-Смите, он впервые по-настоящему смотрит на свою карту Visa. В этот короткий промежуток между заданиями он – Максим де Уинтер. До этого – Оливер Барретт из «Истории любви», теперь – Макс де Уинтер из «Ребекки». Он стоит у бензоколонки, смотрит на имя и думает о Тузе Бубен.

Позже, после обеда в Оклахома-Сити, он поворачивает на юг. Лоутон, штат Оклахома, утром 6 августа 1901 года ещё не существовал, но к вечеру того же дня это уже был городок на десять тысяч человек – продукт большой земельной гонки; в течение месяца там открылись восемьдесят пять салунов. Сейчас население – около ста тысяч. Год назад он останавливался здесь в чистом, тихом мотеле и прекрасно поужинал в мексиканском ресторане.

Он повторяет тот же маршрут – и после второй бутылки пива платит наличными, оставляя официанту двести долларов чаевых, почти в шесть раз больше суммы счёта.

Он вспоминает, как кто-то однажды сказал ему – чтобы он не стеснялся оставлять чрезмерные чаевые. Он слышит её голос у себя в голове, хотя не может вспомнить, кто она была: Дело не в деньгах, а в доброте – в том, как это заставляет человека почувствовать себя особенным. Жизнь для многих людей тяжела и одинока. Если бы все мы время от времени помогали друг другу почувствовать себя особенными – не только деньгами, а как угодно, чем можем, – разве это не было бы замечательно?

Кем бы она ни была, он, должно быть, счёл её мудрой и достойной – потому что оставлять очень большие чаевые стало его единственной роскошью.

После ужина, в номере мотеля, он читает больше ста страниц «Синдрома Танатоса» Уокера Перси, а потом ложится и засыпает меньше чем за минуту. Хотя именно так, по его мерке, выглядит идеальный вечер, после трёх ночи он просыпается – липкий от пота; сердце колотит по рёбрам, громко, как копыта коня по дёрну.

Он никогда не помнит своих снов. Но, откинув одеяло и встав, он внезапно попадает под видение – приступ ясновидения, который, возможно, подскажет, что встревожило его сон.

Он стоит не в комнате мотеля, а на поляне в лесу, среди величественных деревьев; близятся сумерки. Не шевелится ни один лист, тишина так глубока, что ему кажется – он оглох. Это молчание будто чего-то ждёт, в нём есть благоговение – словно вот-вот произойдёт великое событие, не менее значительное, чем первый контакт человечества с гостями из другой галактики. Что бы здесь ни случилось, оно изменит мир и сформирует будущее.

Он осознаёт важные детали сцены по одной. Сначала – что он стоит на дикой траве. Потом видит: перед ним зияет большая выемка сырой земли – футов двадцать глубиной, тридцать в ширину и пятьдесят в длину.

Сначала ему кажется, что он один, но затем он видит: по обе стороны от него и рядами за спиной собрались другие. Мужчины, женщины, дети – сотни людей. Некоторые стоят без выражения, жутко безжизненные, словно они мертвы, но всё ещё на ногах; другие явно в ужасе и беззвучно плачут.

Поворачиваясь, чтобы лучше понять, кто собрался здесь и почему, он обнаруживает: оглянуться будто бы решился только он один. Позади толпы воздвигнут помост высотой футов в шесть. На нём стоят человек двадцать – в основном мужчины, но есть и несколько женщин, – в чёрной форме и начищенных чёрных сапогах.

За ними развешаны знамена, повторяющие один и тот же мотив: чёрное поле и белый круг; из центра круга расходятся три мускулистые красные руки, у плеч соединённые друг с другом в колесо; каждая рука согнута в локте, каждая кисть сжата в кулак. Колесо означает движение; кулаки прославляют грубую силу; красный – одобрение кровавого насилия.

Безымянному в последнее время уже являлся этот символ, и он знает, что он называется трискелионом.

В руках мужчин и женщин на помосте материализуются пулемёты.

Тишина сдаётся – и над поляной поднимаются рыдания и молитвы.

Пулемёты вдруг затрещали, и обречённые закричали, подаваясь вперёд. Головы взрываются, лица распадаются, тела корчатся в пляске смерти; толпы валятся в братскую могилу, а из деревьев взмывают стаи птиц и, пронзительно крича, выводят эпицедий – по мёртвым и по убийству свободы.

Он один остаётся жив, помазанный кровью других, – пока лес не меркнет…

…и вокруг него снова складывается комната мотеля.

Он не заядлый выпивоха, но у него припасена пинта водки – чтобы лечиться после видений, от которых его тошнит страхом. У него есть ведёрко со льдом и Coke, добытая раньше в нише с торговыми автоматами. Наливая, он расплёскивает колу на столешницу под мрамор у раковины в ванной.

В спальне он садится в одно из двух кресел и держит стакан обеими руками. Когда делает глоток, стекло стучит ему по зубам.

То, что он увидел, – не миг прошлого. Это в будущем. Не через тридцать лет. Не через двадцать. Не через десять. Те, кто однажды будет носить трискелион, уже сейчас организуются.

То, что он увидел, – страна, сошедшая с ума. История свидетельствует: целые общества способны отвернуться от правды и скатиться в безумие лжи всего за год. В Германии в конце тридцатых хватило именно этого.

Но ведь такое не может случиться здесь. Не в этой благодатной земле надежды, где бесчисленные мужчины и женщины на протяжении стольких поколений отдавали жизни, защищая свободу.

Единственный свет – от прикроватной лампы. Его недостаточно. Он включает ещё две лампы и потолочный свет. И этого всё равно мало, но это всё, что у него есть.

Калейдоскоп

1

После миссии в Арканзасе, завершившейся двумя насильственными смертями, Безымянному дают десять дней, чтобы прийти в себя. Но расслабиться у него не получается. Наоборот, по каким-то тонким признакам он словно начинает распадаться. Проснувшись после восьми часов крепкого сна, он не чувствует себя отдохнувшим. Стоит под душем почти сорок минут, не желая начинать день. За ужином пьёт слишком много.

Между заданиями он всегда один. Он убеждён, что заслужил жизнь в одиночестве из-за какого-то поступка – или из-за того, что чего-то не сделал, – в годы, которые теперь скрыты за стеной искусственно наведённой амнезии. Одиночество не тяготило его больше, чем могло бы тяготить монаха-затворника, ищущего просветления в уединении. До сих пор.

На этот период простоя организация, на которую он работает – такая же безымянная, как и он сам, – предоставляет ему новый Lincoln Aviator, водительские права на имя Максима де Винтера, тридцать тысяч долларов наличными на любые расходы и два чемодана одежды, сшитой точно по его фигуре.

Сначала, ошибочно полагая, что у него нет цели и он просто поедет туда, куда заведут прихоть и случай, он берёт курс на запад по межштатной автомагистрали I-40; Aviator мягко и ровно набирает ход. Через несколько часов он уже в плоской, распластанной Оклахоме. У него есть спутниковое радио Sirius, но он не включает ни один из множества каналов. Миля за милей слышны лишь гул шин по асфальту и приглушённое рычание двигателя. Простор за лобовым стеклом кажется неподвижным и беззвучным, как настенная роспись, будто ощущение движения вперёд и цели – иллюзия.

К западу от Оклахома-Сити голубое небо словно выворачивает карманы и осыпает день тёмным мусором, закрывающим солнце. Он уходит на обочину и останавливается. Впереди – блокпост: люди в чёрной форме, вооружённые пистолетами-пулемётами, расспрашивают водителей. Большинство машин пропускают, но пассажиров некоторых автомобилей силой уводят к чёрному восемнадцатиколёсному тягачу с полуприцепом, надевают наручники за спиной и подталкивают по трапу в сумрачное нутро фуры.

У похожего грузовика на дальней стороне разделённой трассы – большая эмблема, трикселион, который он уже видел раньше: на чёрном поле – белый круг; в круге – три мускулистые руки, соединённые в плечах и согнутые в локтях так, что образуют колесо. Руки красные – возможно, символизируют кровь врагов движения. Сжатые кулаки и колесо из рук намекают на неудержимую силу, на нескончаемое насилие.

Молодая блондинка сопротивляется, когда её отводят от машины. Она вырывается из рук женщины, которая ведёт её под стражу, и делает несколько шагов к открытому пространству за шоссе. Мужчина вдвое крупнее догоняет её и сбивает на землю ударом приклада карабина. Она обмякает – может быть, лишь теряет сознание, – но он снова вколачивает тыльную сторону оружия ей в голову, потом в лицо, и ещё раз в лицо, с яростью, присущей тем, кто страстно верит лишь в свою беспощадную идеологию. Если она не мертва, то мозг у неё повреждён. Её бросают на обочине – падалью для тех стервятников, что найдут.