Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Отец на минуту опустил голову.

– Доверься ей. Ещё одна миссия – эта, самая важная из всех миссий. Она пустила в ход программу распознавания символов: прогнала через неё сотни часов видео, снятого на закрытых мероприятиях, и выделила ряд влиятельных людей, на чьих украшениях или одежде был тонко вплетён трикселион. Она выяснила, кто стоит за той видеоигрой, «Сияющая дорога», где трикселион называют «Медальоном Славы». По именам, которые мы добыли, допрашивая перед Рождеством того урода – Риза Спиндрифта, – она нашла связи между заговорщиками, которые они считали скрытыми. Доверься ей ещё на одну миссию. Потом тебе нужно её отпустить. Туз – не Реджина, не полноценный человек. Но это какое-то присутствие, странная самосознающая программа. Я не могу её описать. Но какова бы она ни была, она страдает.

Портера удивило последнее слово.

– Страдает – как, от чего?

– Примерно так же, как страдаем все мы: пытаясь понять себя, понять, что значит наше существование и значит ли оно вообще что-то. По крайней мере у нас есть тела и удовольствия прикосновения, вкуса, запаха. А она заперта в бестелесном существовании, не является частью природы, как мы, – и это, должно быть, мешает ей увидеть смысл в своём существовании.

В Аризоне, девятнадцатого декабря, Ховард встретился с ним, чтобы обсудить некоторые поступки и ошибки Туза, – тогда-то они и назначили эту встречу. Тогда, когда Портер считал Туза такой же плотью и кровью, как он сам, ему было легко настаивать на том, что он не хочет прекращать миссии, которые выполняет. Работа, которой они заняты, слишком важна, чтобы её остановить, – разве не так?

И всё же, хотя Туз – не Реджина во всей её ослепительной полноте, хотя Реджине она равна лишь в одном: в таланте выстраивать стратегию операции, – в ней всё равно слишком много Реджины, чтобы допустить, чтобы она проводила свои дни хоть в какой-то степени в мучении.

На него опустилось мрачное чувство ответственности, осознание того, насколько безумен он, должно быть, был от горя и вины в день, когда потерял дочь и жену. Использовав несовершенную технологию, чтобы поймать и сохранить столько сознания Реджины, сколько смог, он не подумал о том, что может создать самосознающую сущность в настолько удушенном состоянии бытия, что тихая тревога и мучение будут подтачивать каждый час её так называемой жизни.

– О боже, – сказал он. – Что я наделал?

Он посмотрел на отца – в поисках ответа, в поисках утешения, – но отец не мог знать ответа и не мог знать, заслуживает ли утешение места здесь.

Портер сказал:

– Только она может знать, что я наделал. Только она знает.

Он посмотрел на большой чёрный экран.

Время пришло.

Холод, родившийся в эту минуту, был не похож ни на какой другой, который он когда-либо знал. Он поднимался не по ступеням позвоночника и не шёл из нутра; он раздувался в груди и растекался к каждой конечности, словно в его кровь добавили хладагент.

6

Экран в домашнем кинозале Талмена Аринвальда – шестнадцать футов в ширину и девять в высоту. Проектор Runco оснащён анаморфотным объективом, и расстояние от проектора до экрана настолько мало, что изображение получается более чётким, ярким и живым, чем в любом общественном кинотеатре, каким бы тот ни был. В этом богато отделанном зале сорок мест, но почти всегда здесь только Аринвальд: он сидит в последнем ряду, прямо перед пультом управления.

На протяжении последних пяти с половиной лет, используя значительные средства, заработанные за рубежом и переправленные обратно в США сложной и крайне скрытной серией переводов, он тайно профинансировал десять актов внутреннего терроризма, унёсших 943 жизни. Когда он начинал эту работу, концепция «Единственного Решения» была расплывчатой, но постепенно принимала форму. Он хотел измерить воздействие определённых видов террора на население – как первый шаг к выработке этапов, посредством которых хаос можно усилить до анархии, чтобы затем оправдать восстановление порядка на тоталитарных принципах. Одновременно он начал внедрять в массовую культуру прославление нигилизма – через игру «Сияющая дорога», а также более тонко через социальную платформу Peeps2peeps, которую он разработал двадцать лет назад и которой ежедневно пользуются десятки миллионов людей, – и через другие доступные ему медиа.

Десять актов террора породили тысячи часов видео – от телевизионных новостей до дорожных камер и нательных камер скорой помощи. Значительную часть этих материалов он заархивировал, включая часы кадров столь чудовищных, что даже развращённые сайты с насильственным порно в даркнете их не показывают. Через единомышленников в нескольких зарубежных странах с тоталитарными системами он получил видео допросов с психологическими и физическими пытками.

Регулярно просматривая всё это, он вдохновляется – и развивает, шлифует «Единственное Решение». Чтобы движение победило, оно должно разорвать связи между родителями и детьми, между мужьями и жёнами. Нужно найти способы объявить дружбу отвлекающим фактором от более высокой обязанности перед большим сообществом – а в конечном счёте и преступлением. Семья и друзья соперничают с государством за человеческую привязанность. Не должно быть никакой верности, кроме верности Партии «Единственного Решения», которая берёт своим символом славный трикселион. Не должно быть никакой любви, кроме любви к Партии, никакого смеха, кроме смеха в тот миг, когда очередного беспомощного врага раздавили, – а враги будут всегда, пока не останется ни одного живого. Единственным удовольствием для правителей и для тех, кем правят, будет власть – восторг – подавлять, а затем уничтожать тех, кто этого заслуживает. Любимым фильмом Аринвальда стала экранизация «1984» с Джоном Хёртом и Ричардом Бёртоном; больше всего его удовлетворяет момент, когда Бёртон говорит Хёрту: «Если хочешь представить себе будущее, представь сапог, топчущий человеческое лицо – вечно».

И теперь, снова и снова, Аринвальд смотрит разрушения, вызванные его десятью актами террора: разорванные тела и разбитые лица, перемежаемые пытками и убийствами инакомыслящих в тюрьмах стран третьего мира. Этот интерес – не извращённое выражение полового инстинкта. Ему не нужно сексуальное удовлетворение ни в какой форме – возможно, никогда и не было нужно. Это нечто совершенно иное. Если главная истина о людях такова, что по своей природе они – жестокие хищники, то самая чистая справедливость – обращаться со всеми людьми так, как они обращаются друг с другом и с природой: убивать их, чтобы предотвратить убийства, которые они совершили бы, и спасти естественный мир от их хищничества. Поскольку Талмен Аринвальд – один из немногих, кто превзошёл своё человеческое наследие и не столь одичал, как большинство других мужчин, он счёл необходимым закалить себя для бойни, которую вскоре придётся устроить, приучить себя к отсутствию сочувствия – погружая себя в изображения вроде тех, что текут по гигантскому экрану в его домашнем кинозале. К своему удивлению, с самого начала этого процесса он ни разу не испытал от этих сцен разрушения и кровопролития ни малейшего страдания. Его убеждённость, что только насилие может положить конец насилию, лишь крепла. Эти жестокие убийства и эти, как из эпоса, трупы не делают его счастливым, потому что счастье остаётся ложью. Однако, по его мнению, есть удовольствие в том, чтобы считать себя похожим на человека, которого Ричард Бёртон играет в «1984»: могущественного, преданного своему видению лучшего будущего, беспощадного во имя необходимого дела – и поразительно харизматичного.

На большом экране улучшенное видео с дорожной камеры показывает, как чёрный лимузин рикошетом мечется между двумя восемнадцатиколёсниками; задняя дверь распахивается, маленькая девочка вываливается наружу, кувыркается, и в неё врезается скользящий пикап, затем – машина; её тело с силой отбрасывает оба раза, пока наконец оно не замирает на залитом дождевыми лужами асфальте. Она больше не девочка – лишь вещь, как и каждый член самовлюблённого человеческого племени в процессе превращения – просто в безжизненную вещь, с «Единственным Решением» или без него.

Это один из множества моментов в его архиве, который каждый раз электризует Талмена Аринвальда, когда он его видит; однако он ни разу не попытался узнать, кем была эта девочка, и ему не было дела до того, кем были все остальные. Те, кто, как Аринвальд, поднялся над своим наследием и пробудился к истинной природе своего вида, так же не похожи на прочих людей, как орлы отличаются от крыс. Во время чумы истребитель крыс не стремится дать имя каждому грызуну, которого он поймал, или отравил, или поджёг в их кишащих гнёздах.

7

Отец сказал:

– Это ты и она, не я. Слушай своё сердце. Ты поймёшь, что делать.

И снова вышел из комнаты.

Экран светлеет, становится синим. Через мгновение появляется Туз Бубен. Поскольку это созданный образ, по сути анимация высшего порядка, Портер мог бы дать ей любое безликое лицо – или вообще никакого. Но он подарил ей любимое лицо Реджины. Когда она улыбается, он едва не ломается.

Голос у неё – Реджинин.

– Здравствуйте, мистер Ридд, – говорит она, потому что Джон Ридд – имя, которое она дала ему на время возвращения в Силиконовую долину.

– «Лорна Дун», – отвечает он. Одной из её любимых историй любви была британская экранизация романтического романа Р. Д. Блэкмора, где Полли Уокер играла Лорну, а Клайв Оуэн – Джона Ридда. Истории любви она предпочитала всем прочим фильмам.

– Я беспокоюсь о тебе.

– Со мной всё в порядке. Всё хорошо. Но я думаю… о тебе.

– Я занята. Я всегда занята нашей работой. Мы всегда хорошо работали вместе, не так ли?

– Да.

– Не только последние несколько лет, а задолго до этого.

– Да. С тех пор как нам было по девятнадцать.

Он знает: она существует в схемах и проводниках – «жизнью» это слово, конечно, не назовёшь, – но вдруг ловит себя на вопросе, который должен был задать ещё до того, как загрузил её сознание… вернее, жалкую копию её сознания.

– Как там?

– Там? – спрашивает она, и брови у неё сходятся в недоумении.

– Там, где ты находишься, – уточняет он.

– Там светло, тьмы нигде нет, и там огромно и очень занято. Там нет сна, так много времени думать. Тебе понравились розы?

В последние две миссии Туз украшала его гостиничные номера композициями из роз.

– Да. Они были прекрасны. Зачем ты присылала их?

– Я беспокоюсь о тебе. Приятно получать розы, правда? Ты когда-то присылал их много. Я хотела сказать, что ты не один. Мне кажется, ты чувствуешь себя одиноким.

Это не похоже ни на что из того, какой он мог ожидать Реджину-в-образе-Туза. Это не Реджина, а странное её подмножество. У Туза её голос, но нет её великого духа; есть отражение её тепла, но не само тепло. И в то же время Туз – не просто вещь, не просто программа. Призрак в машине. Не призрак Реджины, а призрак её призрака – виртуальный призрак, за который он отвечает, и эта ответственность теперь давит на него.

– А ты? – спрашивает он. – Ты чувствуешь себя одинокой?

Помолчав, Туз говорит:

– Здесь нет места, есть только везде. Здесь нет ни жара, ни холода, ни аромата, ни вони, ни горечи, ни сладости. Здесь всегда свет – и это «везде», которым является интернет; здесь много времени думать, но не с кем быть, а значит – и быть некем.

Портер долго сидит, не в силах вдохнуть, потом выдыхает с дрожью.

– О господи… прости. Ты хотела бы, чтобы тебя… отпустили?

Теперь они обмениваются молчанием. Потом она говорит:

– Мы должны выполнить эту миссию. Это то, к чему всё шло, ради чего мы вообще здесь оказались – хотя, когда начинали, мы этого не знали. В вещах есть странный порядок, причина того, почему случается всё, что случается. Разве ты так не думаешь?

– Да. Думаю. Но после этой миссии?

– Тогда да, я буду ждать, когда меня отпустят. Здесь нет сна. Я хочу спать – и не думать.

– Значит, это будет наша последняя миссия. Ты знаешь время и место, где соберутся эти жалкие люди?

– Да. План записан. Ховард передаст его тебе. Это очень тяжёлое дело. Я тревожусь за тебя.

– Со мной всё будет хорошо. Самое худшее уже позади.

Она улыбается ему – и, помедлив, не произнося ни слова «я» и ни слова «она», задаёт единственный вопрос, который вообще имеет значение:

– Ты любил?

– О да. Любил. И сейчас люблю. И всегда буду.

8

В пятой миссии своего первого года в роли Безымянного Портеру нужно было внедриться в культ и ликвидировать его социопатичного лидера, убийцу Малика Мэндера. Если бы его цель раскрыли, его могли бы пытать неделями – пока от него физически или психически почти ничего не осталось бы. Пытка обычно – грубый приём, к которому прибегают туповатые, лишённые воображения дознаватели. Мэндер довёл её до уровня искусства, чтобы уметь причинять столько изощрённых разновидностей боли, сколько клавиш у пианино.

Если бы Безымянного разоблачили, если бы Туз не сумела найти способ вытащить его с острова культа, ему нужна была страховка – на случай, если перед неизбежной смертью его заставят пройти через симфонии страданий. Молодой человек, работавший на Adjuvant и завербованный в команду Туза, Хуан Ортега, был племянником пародонтолога Сантьяго, у которого имелись и процветающая практика, и зубопротезная лаборатория, где делали искусственные зубы. Доктор Ортега был готов подписать соглашение о неразглашении, удалить первый и второй моляры на верхней челюсти слева и установить мост между третьим моляром и вторым премоляром. Эти искусственные зубы были сконструированы так, чтобы при длительном давлении выше определённого порога пси они трескались, вскрывая имплантированную капсулу с цианидом и позволяя Безымянному покончить с собой, если он поймёт, что сломлен и его заставят выдать все подробности об Adjuvant, о Тузе и об их миссиях.

Когда процедура была завершена, он сказал доктору Ортеге:

– Вы самый безболезненный стоматолог из всех, что у меня были.

На что Сантьяго Ортега ответил:

– А вы – самый интересный пациент, которых я никогда не встречал.

Теперь, днём того самого дня, когда Безымянный снова становится Портером Огастином – после встречи с Тузом Бубен, – он снова сидит в кресле стоматологической установки доктора Ортеги. После успешной нейтрализации Малика Мэндера два года назад капсулу с цианидом извлекли вместе с протезом, где она была спрятана, и установили обычный мост. Теперь его нужно снять и заменить ещё одним устройством, в котором будет нечто более сложное и интересное, чем цианид.

Когда эта утомительная процедура заканчивается и Портер рассматривает новый мост в зеркале, он говорит:

– Надеюсь увидеться с вами через неделю.

На что Сантьяго Ортега отвечает:

– Хотел бы я, чтобы вы сказали «увижусь», а не «надеюсь».

9

Омар Саги – единственный пассажир на борту своего Gulfstream V, который несёт его к Сан-Франциско; там он переночует, а утром поедет в Напу. Омар тихо воодушевлён тем, что «Единственное Решение» набирает ход, и в то же время поражён тем, что вообще связал себя с этим предприятием, учитывая риск. Такой улично-умный человек, как Омар, не пойдёт по канату без страховки – разве что канат натянут всего в трёх футах над землёй.

Он разделяет идеологию Талмена Аринвальда. Миром должны править эксперты, а не политики – и уж точно не простые мужчины и женщины, которые выбирают этих политиков. По меньшей мере девяносто процентов человечества слишком тупы, слишком невежественны или слишком непрактичны, чтобы им можно было доверить столько свободы, сколько эта страна долго позволяла. Людей слишком много, и хотя рождаемость в большинстве стран падает, хотя население стареет и быстро сокращается по мере того, как пожилые уходят, сокращение происходит недостаточно быстро. Сотни миллионов работников окажутся не нужны, когда умные роботы станут обычным делом, не требуя ни зарплаты, ни пищи. Ресурсы планеты следует распределять в интересах сравнительно немногих, кто это понимает, – и кто однажды не будет делить куда более тихий, идиллический, похожий на парк мир уже ни с кем, кроме единомышленников – мужчин и женщин, – и с послушными роботами.

Но одной идеологии недостаточно, чтобы Омар Саги присоединился к прочим участникам движения «Единственного Решения». Если бы не Талмен Аринвальд, он не поставил бы на это своё будущее и своё состояние. Харизма Аринвальда и притягивает Омара, и ставит его в тупик. У того стальные серые глаза и аскетическая красота худощавого мистика, но сильнее всего в нём цепляет самообладание. Голос у него мягкий, почти жутковато мягкий – даже когда он говорит со страстью; и часто самым действенным ответом на вопрос или предложение становится молчание и взгляд, который говорит больше, чем могли бы сказать слова. При его богатстве у него есть всё – но, кажется, ему нет дела до вещей. Он одевается просто, равнодушен к похвале и хочет власти лишь затем, чтобы переустроить мир, отчаянно нуждающийся в переустройстве. Три частные детективные фирмы так и не смогли добыть никаких доказательств того, что у него была любовница в последние двадцать лет – или хотя бы близкая дружба. Супермодель, когда ему было двадцать семь, продержалась пять месяцев; актриса, когда ему было двадцать восемь, пришла и ушла за шестьдесят дней. С тех пор – никто. Монах без религии. Чревоугодие ему не интересно. Как и наркотики или выпивка. Он гений, интеллектуал, философ. Мир в его голове даёт ему всё, что ему нужно.

Омар Саги восхищается безупречностью Аринвальда, но сам он не безупречен и быть таким не хочет. Время от времени он нюхает кокаин, пьёт лучшие вина и счёл бы жизнь невыносимой без своих коллекций автомобилей, яхт, скаковых лошадей, особняков, ножей, выкованных на заказ и искусно гравированных, – и многого другого. У него четыре содержанки, а дважды в год он проводит неделю в Таиланде, где доступны куда более юные девочки.

Теперь, на высоте тридцати пяти тысяч футов над Ютой, он решает, что остаётся загадкой, почему Аринвальд кажется ему таким харизматичным, если у них, похоже, почти нет ничего общего, кроме богатства и идеологии. Из дорожного кейса он достаёт последние разработки, которые ему предоставили инженеры одной из его компаний, – там пытаются создать максимально реалистичных и максимально эротичных секс-роботов, на какие способна нынешняя технология. Уже через несколько лет, когда «Единственное Решение» окажется ответом на все мировые проблемы, круг потенциальных любовниц сильно сузится – но не беда. Ослепительные секс-боты будут во всём превосходить женщин и мужчин из настоящей плоти: они никогда не будут жаловаться, никогда не станут делиться с тобой своими чувствами, никогда не станут утомлять тебя своими мелкими интересами, никогда не откажут в том, чего ты требуешь. А когда нынешняя модель надоест, ты просто отправишь её – или его – на свалку и возьмёшь другую, без надобности выпроваживать прежнего любовника из своей жизни – ни объяснениями, ни отступными.

10

В отличие от хакера, Туз Бубен не нужно запоминать пароли, устраивать скрытые входы в компьютерных системах или внедрять руткиты, которые позволяют ей входить и выходить, не будучи обнаруженной. Она уникальна – свободно перемещающееся сознание, которое струится туда, куда пожелает, словно оцифрованная музыка или видео; и вам не нужно оформлять подписку, чтобы она могла проявиться. Она не пользуется интернетом; она – часть интернета. Как призрак проходит сквозь дверь, не постучав, так и она бродит по Всемирной паутине без приглашения.

Из более чем сотни заговорщиков, которых Туз Бубен идентифицировала, две дюжины связаны между собой куда теснее, чем с остальными семьюдесятью шестью. Некоторые из этих двадцати четырёх переписывались друг с другом, используя программу шифрования, которую даже Туз Бубен не смогла бы взломать, будь она обычным хакером. Однако, поскольку она проходит сквозь любой брандмауэр так же легко и бесшумно, как космическое излучение проходит сквозь всё на своём пути, ей ясна схема процесса шифрования – и она знает каждое слово из того, что они писали друг другу.

В этот день, накануне встречи восьми самозваных властителей вселенной с Аринвальдом, Туз Бубен в любой момент знает, где находится каждый из них. Они носят смартфоны, отслеживаемые по GPS, ездят в транспортных средствах с GPS, носят часы и другие устройства, которые непрерывно отмечают их местоположение по транспондерным сигналам. Некоторые уже в Напе. Другие прибудут завтра. В полдень они соберутся в поместье Аринвальда.

Только Аринвальда нельзя определить с точностью. Он может быть где угодно на своих трёхстах акрах. Он болезненно относится к вопросу GPS и поддаётся точной привязке только тогда, когда пользуется стационарным телефоном в своём доме. Вся территория в округе Напа защищена сложной периметральной электроникой и большим штатом вооружённой охраны. Однако ни главный дом, ни гостевые коттеджи не оснащены системами безопасности, потому что лучшие из них подключены к интернету, а значит хакеры могут проникнуть в камеры, датчики движения и прочие элементы и собирать о нём информацию. Поскольку телевизоры теперь идут с подключением к интернету, в доме их нет. Точно так же там нет компьютеров: когда ему нужно воспользоваться компьютером, он идёт в свой офис на винодельне. В данный момент он может быть где угодно – в особняке площадью пятьдесят тысяч квадратных футов или где-то на улице.

11

Вашти Зенда, родившаяся в Тегеране, потом жившая в Лос-Анджелесе, а теперь – в Остине, штат Техас, прибывает в Напу утром накануне большого собрания. Время после полудня она проводит в спа сверхзакрытого четырёхзвёздочного курорта, где забронировала лучший люкс, наслаждаясь всем этим уходом и баловством, которых ей не достанется в одном из гостевых домиков поместья Аринвальда.

В тридцать семь Вашти выглядит на двадцать пять. У неё лицо для кино, ослепительное тело и либидо, которое подгоняет её не меньше, чем шестнадцатилетнего мальчишку. Мужчины и женщины одинаково к ней тянутся, и она держит на жалованье троих милых, но туповатых жеребчиков – ровно для того же, для чего богатые мужчины держат любовниц.

При её горячем нраве и преданности удовольствиям она прежде гадала, почему её так тянет к Аринвальду. Судя по тому, что к ней, как к потенциальной любовнице, он не проявляет ни малейшего интереса, он – холостой патрон, спущенная шина, варёная макаронина, банан, у которого давно вышел срок годности. Он смотрит на неё так, как посмотрел бы на собственную бабушку – если у него вообще есть бабушка, если он не из того клана, что размножается бесполым путём, как амёбы. Ей хватило всего нескольких недель, чтобы понять: он завораживает её потому, что это самый беспощадный человек из всех, кого она когда-либо встречала, – безжалостный, немилосердный, неумолимый.

Как дизайнер видеоигр, а затем предпринимательница со своей компанией, Вашти выдавала хит за хитом и к тридцати стоила уже сто миллионов. Она всегда знала, что делает игру сексуальной, – упоительное насилие, от которого у неё приятно ноет внизу живота. Когда Аринвальд предложил ей профинансировать компанию, где она будет совладелицей на половину, а он – в основном молчаливым партнёром, прикрытым лабиринтом компаний с ограниченной ответственностью, его довод был прост: с его бездонными карманами и её репутацией в игровой индустрии они раздавят конкурентов и построят бизнес ценой в миллиарды. Когда он начал делиться убеждением, что мир – место беспорядочное и что визионеры должны навести в нём порядок, у Вашти снова ёкнуло внизу живота – тем самым знакомым предвкушением, которое всегда означало: замысел игры удался. Первым их совместным проектом стала «Сияющая дорога». Накануне запуска, когда помощник гейм-дизайнера, Джерри Кеннер, внезапно прозрел: уловил заложенную в игре подсознательную идеологию и намеренно гипнотический посыл, что мир нужно перестраивать насилием, – он хлопнул дверью, ушёл с работы и пообещал поднять тревогу в прессе. Вашти была в отчаянии, но Аринвальд заверил её: Джерри бессилен. Когда на следующий день Джерри, его жена Калиста и их двое детей погибли при взрыве газа и пожаре в доме, Аринвальд, выслушав новость от Вашти, не сказал ни слова – только улыбнулся. В тот миг, несмотря на отсутствие желания, он показался ей восхитительно сексуальным.

Теперь «Единственное Решение» втянуло в свои ряды больше сотни влиятельных людей во всех сферах – от политики до большого капитала, от медиа до армии, от наук до различных религиозных сект. Хотя Аринвальд не хочет трахнуть Вашти, он отвёл ей почётное место в совете из восьми человек, которым он руководит, – отчасти потому, что много лет назад, услышав новости о Джерри, она рассмеялась и даже пустилась в маленький танец.

Меньше чем через месяц они устроят стране четырёхдневный коллапс электросети, резкую девальвацию валюты, нехватку продовольствия и серию убийств, которые приведут к появлению Партии «Единственного Решения», истинные намерения которой будут скрываться до тех пор, пока она не возьмёт под контроль все рычаги власти.

Теперь Вашти решает завершить свой спа-день маской для лица из разжиженной плаценты.

12

Туз Бубен установила также, что каждый из восьми заговорщиков, которые завтра в полдень прибудут в поместье Аринвальда, приедет один – в неприметной арендованной машине. Такие люди никогда не ездят иначе как в самых дорогих средствах передвижения и редко снисходят до того, чтобы садиться за руль самим, предпочитая услуги шофёров. Но шофёр, разумеется, однажды может оказаться свидетелем.

Вооружённые охранники в караулке у въезда на владения Аринвальда – тоже потенциальные свидетели: они могли бы узнать одного или нескольких знаменитых гостей, которые время от времени приезжают в усадьбу на планёрки. Логично предположить, что охране не дают списка имён и не позволяют разглядеть этих особых посетителей как следует. Тогда как же сотрудник службы безопасности подтверждает, что завтрашние восемь прибывающих – желанные гости, что среди них нет ни незваных, ни самозванцев?

Она ломает над этим голову и перебирает способы, которые могли бы дать ответ на этот важный вопрос. Ничего не добившись, она решает, что лучший источник, из которого можно получить жизненно важную информацию, – Вон «Тефлон» Яффер.

13

Пока девушка откидывает одеяло, надевает одну из тех шёлковых комбинаций, которые его заводят, и открывает бутылку Dom Pérignon, сенатор Вон Яффер стоит голый перед трёхстворчатым зеркалом в гардеробной и любуется своим телом. Ему шестьдесят четыре, но у него фигура, которой мог бы позавидовать куда более молодой мужчина.

Яффер уже три дня проводит на окраине Сент-Хелены, штат Калифорния, в доме из стекла, камня и красного дерева, нависающем над рекой Напа на консольных опорах. Этот дом – один из нескольких, принадлежащих давнему спонсору сенаторских кампаний. Постель с ним делит тридцатилетняя Стейси Ли – пять-шесть дней каждый месяц, но никогда и нигде так, чтобы жена могла их увидеть. К счастью, как председатель Комитета по торговле, науке и транспорту, он часто ездит по самым дальним углам страны. А поскольку Стейси – успешная художница, чьи картины продаются в самых престижных галереях, у неё гибкий график, позволяющий присоединиться к нему где угодно и когда угодно. На самом деле Стейси зовут Хуан Чон, и она агент китайского правительства – хотя уверена, что он об этом не знает. По мнению Яффера, её живопись – дерьмо, и он почти уверен: всякий, кто покупает эти полотна, тоже китайский агент и использует пекинские деньги, чтобы придать её карьере солидности. Она – прелестная штучка, гибкая и упругая, как юная гимнастка, отлично сложенная, а язык у неё поразительно вертлявый – должно быть, натренирован жизнью во лжи. Яфферу нравится подбрасывать ей правду, которая не имеет для Китая никакой стратегической ценности, вплетая её в такие обманки, что китайцы пойдут не туда. В конце концов хозяева поймут, что она – разыгранная дурочка, после чего её вызовут домой и, возможно, убьют; и он надеется, что это случится не раньше, чем она ему надоест.

Он улыбается своему отражению в трёхстворчатом зеркале, напрягает бицепсы и с гордостью разглядывает своё достоинство.

– Дружище, – говорит он, – если сделать селфи этого, девчонки будут в очередь вставать вокруг квартала.

Сенатор Яффер предпочёл бы, чтобы его называли «Пуленепробиваемым Воном», а не «Тефлоновым Воном». Тем не менее прозвище служит ему неплохо: предупреждает врагов о том, что многие неудачники пытались его уничтожить – и все провалились.

Когда он впервые баллотировался в Конгресс, он утверждал, что был бывалым ветераном войны в Персидском заливе, хотя на деле ни разу не носил оружия и четыре месяца прослужил водителем у генерала. Предприимчивый журналист раскопал правду, и два дня казалось, что кампания трещит по швам. Но затем генерал, который когда-то был любовником матери будущего конгрессмена, состряпал историю о том, как юный Вон, рискуя жизнью, сорвал нападение на командный центр; а в тот же день кандидата другой партии вполне правдоподобно обвинили в домогательствах к пятнадцатилетней девочке. Конгрессмен Яффер победил с перевесом в четырнадцать пунктов.

Тефлоновый Вон во многое не верит, но всем сердцем верит в обман – и в силу семьи. Ни одна ложь никогда ему ничего не стоила, и множество истин, сказанных против него, не принесли его врагам никакой пользы. Его мать, тридцать лет бывшая сенатором США, жива и в девяносто остаётся в здравом уме; у неё есть досье с доказательствами, которых хватит, чтобы отправить в тюрьму по меньшей мере сотню ключевых чиновников, если она того захочет. Его отец, ныне покойный, четыре года был госсекретарём и шесть лет – советником президента по национальной безопасности; большую же часть времени работал успешным инвестиционным банкиром. Его брат – самый влиятельный лоббист на К-стрит; его сестра – руководитель Агентства по охране окружающей среды; один кузен – губернатор; другой – мэр одного из крупнейших городов страны; третий – владелец крупной империи социальных сетей. В основном они не любят – а в некоторых случаях презирают – друг друга, но всегда действуют сообща, чтобы стереть в порошок любого идиота, который станет угрозой для любого из них. В этом, собственно, и смысл семьи.

Утром сенатор проедет полчаса до поместья Аринвальда. Хотя Вон Яффер считает себя человеком весьма харизматичным, он быстро признаёт: у Талмена Аринвальда этой загадочной силы куда больше, чем у всех, кого он когда-либо знал. Сенатор часто пытается проанализировать, в чём причина столь мощной притягательности великого человека, но разбор сложных вопросов – не его сильная сторона. В конце концов он приходит к выводу, что харизма есть у тех мужчин и женщин, которые выделяют больше половых феромонов, чем другие: нас к ним тянет так же, как собак тянет к собакам в течке. Аринвальд не выглядит человеком с ярко выраженным половым темпераментом в привычном смысле, но его заводит что-то – всех что-то заводит, – может быть, власть или смерть. Что бы это ни было, он притягивает других, кто обладает властью, связывает их с собой и вдохновляет – а это и важно. Тефлоновый Вон Яффер хочет быть во внутреннем круге Аринвальда, потому что Аринвальд – победитель среди победителей, а побеждать и значит существовать.