Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

И вот она – годы спустя, страховые деньги давно ушли в никуда, этот проклятый пикап встал колом у шоссе, десять минут после полуночи, когда, скорее всего, тот, кто остановится проверить, окажется не самым порядочным типом. Если притормозит офицер дорожного патруля, есть шанс, что вместо помощи её арестуют, если, скажем, Тэннер заявил об угоне машины. Он мог и не заявлять, потому что закон ему мало нужен: он говорит, что закон не имеет ничего общего со справедливостью и служит только защите интересов богатых.

Оружие у Иви есть, но оно не впечатляет: всего лишь разделочный нож с лезвием в четыре дюйма, достаточно острый, но не такой большой, как ей хотелось бы. Она вытащила его из ящика на кухне общины, прежде чем забрать деньги и ключи от пикапа из офиса. Задним числом ясно, что надо было выбрать другой автомобиль, но нож был единственным, который она осмелилась украсть, потому что он был достаточно мал, чтобы спрятать его в кармане куртки.

Она думает, что лучше всего ей сейчас сползти вниз на водительском сиденье – так же, как Астерия во сне сползла на своём, голова ниже окна, – чтобы огни проезжающих машин не выхватывали из темноты женщину, которая, похоже, одна. Насильник на охоте не заинтересуется старым брошенным пикапом. В худшем случае остановится какой-нибудь вор – просто посмотреть, нет ли в Ford чего-нибудь, что можно утащить.

Но она не успевает утвердиться в этом плане, как мимо проносится белый Lincoln Aviator, и его стоп-сигналы вспыхивают. Большой внедорожник съезжает с шоссе на обочину, в двух-трёх сотнях футов впереди пикапа.

Вместо того чтобы сползти ниже, Иви выпрямляется ещё сильнее. Мир никогда не был для неё понятным – то, как вещи случаются одним образом, хотя могли бы случиться тысячью других. Она никогда не тратила много времени на раздумья о случившемся: уже не изменить, как оно было, и не объяснить, почему произошло именно так. Но в этот раз поворот событий не укладывается в голове и венчает ночь смыслом, который ей никогда не хватит ума истолковать. У большого белого внедорожника номера Нью-Мексико, и это та самая модель, которую держат для Тэннера Себастьяна. Ретрит остался позади – шесть часов пути и сотни миль, были и другие дороги, которыми она могла поехать, – но он нашёл её так, словно он ищейка на колёсах.

– Астерия, проснись! – говорит она так резко, что девочка вырывается из сна настороженной, словно с рождения жила в боевой готовности.

В ту же секунду у Lincoln Aviator ярче вспыхивают фонари заднего хода, и он, сдавая, катится по обочине шоссе в их сторону.

– Себастьян, – шепчет Астерия, словно называет демона.

Девочка хватает сумку-тоут, стоящую у неё между ног, и распахивает дверь ещё прежде, чем мать успевает сказать:

– Вон, быстро вон!

Пока Иви огибает пикап сзади, Астерия уже несётся через северные полосы разделённого шоссе. Путь самый опасный, но это единственный, который даёт шанс уйти. Иви бросается за дочерью, в порывистом вихре за восемнадцатиколёсником, сквозь свет фар другого дальнобоя, догоняет девочку на разделительной полосе, где приходится карабкаться через отбойники.

Она оглядывается и видит, как распахиваются двери Aviator: Тэннер Себастьян выходит с переднего пассажирского сиденья, Билл Мичем – с заднего. Плюс водитель. Может, у неё и не хватило бы духу пустить в ход нож, может, она слишком брезглива для этого, но теперь уже всё равно, потому что их трое, а не один, и нож, который она машинально вытащила из кармана куртки, кажется ещё меньше, чем прежде. Чтобы в этой отчаянной гонке не упасть и не порезаться, она бросает лезвие и следует за Астерией через отбойники на разделительной полосе.

Сейчас южный поток плотнее северного. Ночь разрывает блеяние клаксонов, визжат тормоза, пока Астерия, как газель, мчится по чёрному асфальту, а мать рядом, почти у неё на хвосте. За отбойниками, отмечающими западный край шоссе, склон уходит вниз к трёхполосной городской дороге; к ней они и спускаются бок о бок.

Если удастся найти заправку, открытый ресторан, любое место, где есть люди, Тэннер не рискнёт хватать их при свидетелях. Однако фонари показывают: на дороге внизу нет движения; а дальше, за пределами света, Иви тревожно чувствует пустоту.

2

Безымянный часами ведёт машину без определённой цели – словно он что-то ищет, но не поймёт, что именно, пока не увидит это. А может, ему просто безопаснее быть в движении, чем в покое. Сейчас он и сам себя до конца не понимает.

Он между заданиями – в то время, когда ему полагается расслабиться и прийти в себя, – но он не расслаблен, и порой ему кажется, что он распадается на части или, по меньшей мере, что жизнь, сконструированная для него загадочной организацией, начинает распускаться по швам.

Предыдущая ночь была его первой в Скоттсдейле – в четырёхзвёздочном курорте со всеми удобствами, где он зарегистрирован как Эдвард Рочестер. Хотя отель – оазис спокойствия и глубокой тишины, уснуть он не смог. Вернее, не захотел. Не будет преувеличением сказать, что он страшится того, что может увидеть во сне, хотя запрограммирован так, чтобы не помнить историй, которые рассказывает себе во сне.

Через метафоры и символы сновидения говорят с нами о прошлом и обо всех наших ошибках. Безымянный отчётливо помнит события последних двух лет с небольшим, опасные миссии, которые выполнял, но – ничего о своей жизни до этого: благодаря искусственно наведённой амнезии, на которую он сам согласился. Если его программирование даёт сбой, он может проснуться, полностью помня сон, – и сон может открыть ему то самое событие из прошлого, знание о котором он не в силах вынести.

Измотанный бессонной ночью – чтением, хождением из угла в угол и мрачными размышлениями о недавних событиях, – он наконец лёг спать в десять утра. «В шесть вечера», – сказал он вслух, и затем заснул меньше чем через минуту после того, как опустил голову на подушку. Проснулся он ровно в шесть. Эта способность – и чувство времени настолько точное, что отпадает нужда в настенных часах и наручных, – были внедрены в него той же передовой технологией, которая стёрла его прошлое.

Проспав весь день, он словно заново настроил свой циркадный ритм. В девять вечера, после ужина, вместо того чтобы вернуться в свой люкс, он вышел в приятную пустынную ночь и дал парковщику на чай, чтобы тот подогнал машину из гаража. Ему казалось, что ему нужно быть где-то, хотя он не знал ни где именно, ни в какое время может понадобиться его присутствие. Более острое чутьё, похоже, – ещё один из тонких, но ценных даров, которыми какая-то странная наука наделила его.

Он колесит далеко и широко по городкам к югу от Финикса, и постепенно нарастает бесформенное, но зловещее ожидание – до тех пор, пока он не начинает ограничивать свои разъезды несколькими кварталами на окраине Чандлера.

У светофора проявляется самый тревожный из его талантов. Этот миг ночи меркнет вокруг него, сменяясь проблеском другого мгновения, которому ещё только предстоит наступить, – где-то неподалёку от его нынешнего места: ясновидческим видением двух людей, которые, похоже, бегут, спасая жизнь, по освещённой фонарями, но всё ещё сумрачной улице; справа от них тянется сетчатый забор. Женщина красива, а девочка рядом с ней – ещё прекраснее. Этот ребёнок лет одиннадцати-двенадцати сияет – словно Безымянный видит не только её телесный облик, но и состояние её души.

Видение отступает. Светофор загорается зелёным, и он ведёт внедорожник Mercedes скорее инстинктом, чем сознательным намерением, с нарастающей срочностью, – пока восемнадцатое декабря опускается в полночь и девятнадцатое декабря начинает свой долгий подъём к рассвету.

3

Высокий сетчатый забор защищает торговый центр, который когда-то был местом притяжения для многих тысяч местных жителей, – разросшийся комплекс магазинов и ресторанов и кинотеатров, теперь тёмный и заброшенный, если не считать крыс и пауков… и, может, призрака, если предположить, что в этом молле кого-то несчастного убили или какая-нибудь ужасно печальная душа покончила с собой. Убийств с каждым годом становится больше, как и самоубийств; бесчисленные торговые центры и куча бизнесов идут ко дну, потому что у руля почти всего стоят люди либо вопиюще злые, либо очень тупые – или же и злые и тупые разом; а хорошие умные люди боятся им противостоять, потому что злые – жестоки, а тупые настолько не соображают, что не видят, куда всё катится; а те, кто одновременно и злые и тупые… ну, они хуже всех. Вот таково, между прочим, обдуманное мнение Астерии, спасибо большое; и хотя она готова допустить, что может ошибаться, никаких доказательств, которые заставили бы её передумать, она пока не видела.

Мама у Астерии не злая и не тупая. Маме просто недостаёт чего-то, чему Астерия пока не нашла нужного слова, точного определения. Она любит маму, правда любит, как всякий полюбил бы потерявшегося котёнка, – хотя очень часто взрослой в этих отношениях приходится быть именно Астерии, если уж взрослым здесь вообще кто-то будет.

Двигаясь быстро, она ведёт маму по пустынной улице, через чередующиеся полосы света и тени: с одной стороны – приподнятая автомагистраль, с другой – тлеющий распадом молл, а Иви задыхается:

– Надо спрятаться, надо спрятаться.

Судя по всему, она думает, что Астерия – до двенадцатилетия которой осталась всего неделя – ещё не поняла, что, когда за тобой охотится такой зверь, как Тэннер Себастьян, без укрытия не выжить.

Территория молла кажется бесконечной, а сетка слишком высока, чтобы взобраться быстро; к тому же верхняя часть наклонена наружу, на улицу, на два фута, образуя преграду, которую так просто не одолеть. В том направлении, куда они бегут, не видно никаких признаков ночной жизни. Да и здесь некоторые фонари перегорели или разбиты вандалами, а впереди освещение ещё хуже – будто эта часть города больна, и все, кто дорожит своим здоровьем, отсюда съехали. Астерия, отчаянно всматриваясь по сторонам на бегу, замечает провисший участок забора и останавливается, чтобы приглядеться. Кто-то перекусил сетку болторезом, и отогнутый кусок висит, как занавеска. Это один из тех поворотов судьбы, которые, будь у неё время и подходящие туфли, она бы отпраздновала счастливым танцем; правда, отпраздновала бы.

Внезапно наверху, на шоссе, смолкает блеяние клаксонов – значит, Себастьян и двое его зомби перебрались через все полосы движения и теперь вот-вот начнут спускаться по длинному склону к этой улице, хотя самих их пока не видно. Астерия никому не желает смерти: быть удалённым из этого мира – ужасно, даже если ты тупой, даже если ты злой, и, может быть, особенно ужасно, если ты злой и после смерти узнаёшь, что всё мерзкое, что ты натворил, имеет значение и там. Желать кому-то смерти не делает твою жизнь длиннее – только злее. И всё же она, наверное, улыбнулась бы, услышав глухой удар – как кого-то сбивает с ног «Питербилт», – а потом крик. Но этот мир не из тех, что сам решает твои проблемы за тебя.

Астерия с мамой стоят там, где берег тени встречается с озером света. Назад пути нет; а если идти дальше, под фонарь, их увидят. Астерия накидывает сумку-тоут на шею и поднимает узкий занавес из сетки. Он тяжёлый, но она сильна – адреналин, сердце колотит о рёбра. Она подталкивает маму:

– Давай, пролезай, быстрее.

Она следует за мамой, даёт сплетённому из проволоки занавесу упасть обратно и снимает сумку-тоут с шеи. Перед ними в лунном свете тянутся акры чёрного асфальта – некогда оживлённая парковка, теперь мёртвая. Когда-то здесь рядами стояли деревья, дававшие тень в пустынном солнце; но, похоже, их продали – они стоили дороже, чем оставшееся громоздкое, многокрылое здание. Сетка, через которую они только что пролезли, не затянута зелёной тканью, как часто бывает на ограждениях стройплощадок. Чем ближе они будут держаться к улице, тем больше шанс, что преследователи их заметят.

Они мчатся в лунном свете к универмагу. Это одна из сетей, которая, должно быть, обанкротилась: название так и осталось на стене высоко над дверями – словно у них не было денег его снять и не было причин беспокоиться о том, что бренд окажется связан с провалом, которым стал этот молл.

Астерия думает постоянно – может, даже слишком много. Она ничего не может с собой поделать. Ей особенно горько от того, как легко люди соглашаются, чтобы что-то разрушалось, хотя вовсе не обязано разрушаться. Раньше она думала: они забыли, как и почему это когда-то так хорошо работало. Теперь ей кажется, что они и в первый-то раз не верили в успех. Многие считают, будто всё, что происходит, – просто случайность, удача или неудача; что рано или поздно всё перевернётся; что мы не делаем мир таким, каким хотим его видеть. Но это же явная чепуха. Мы созданы, чтобы создавать свой мир, спасибо большое, и она намерена создать свой.

Там, где когда-то должны были разъезжаться пневматические раздвижные стеклянные двери, приглашая покупателей, вход в универмаг наглухо закрыт толстыми фанерными щитами, прикрученными к брусьям четыре на четыре. Один щит выкручен и отставлен в сторону – возможно, тем же человеком, который перекусил сетку болторезом.

Мама шепчет:

– Мне это не нравится. Там хоть глаз выколи, и кто-то уже побывал здесь раньше нас.

– Наверное, давно пришёл и ушёл, – говорит Астерия. – А нам надо скрыться из виду, если Себастьян пойдёт сюда и будет нас искать.

– Он не пойдёт. Он не знает, где мы. Мы от него убежали.

– Да, мы убежали аж оттуда, с севера от Лас-Крусеса, – напоминает Астерия, – и всё равно вот он опять здесь.

– В этом месте для нас ничего нет. Это ловушка.

– Для мыши ловушка – ловушка, – говорит Астерия, – а для мышелова ловушка – оружие.

– «Мышелов»? Ты со своими словами. Тэннер Себастьян не мышь.

Астерия осмеливается оглянуться на парковку позади. Отдалённое свечение уличных фонарей мрачное, но его хватает, чтобы подсветить силуэты трёх мужчин, пролезших через сетку. Она уверена: их с мамой в темноте не видно; Себастьян просто предполагает, что они ушли сюда.

Не желая ещё сильнее тревожить маму известием, что гончие уже на хвосте, она берёт её под руку и мягко говорит:

– Пойдём.

– Возьми фонарик из своей сумки, Астерия.

– Не раньше, чем мы окажемся внутри, где свет не будет видно с улицы. Пойдём, милая.

Вместе они шагнули в полную темноту.

4

В том месте, где Иви и Астерия исчезли за отбойниками на западной стороне шоссе, Тэннер Себастьян замечает на гравийной обочине небольшой кухонный нож. Такой же, как ножи на кухне Ретрита. Иви, должно быть, уронила его, не заметив. То, что она замыслила обороняться – зарезать его! – разогревает его ярость ещё сильнее.

Вместе с Мичемом и Докерменом по бокам Тэннер Себастьян спускается с шоссе по склону, сжимая в правой руке тазер и горя желанием применить его к Иви, если она станет сопротивляться. Ещё вчера он бы сказал, что сопротивляться она не станет – по крайней мере, всерьёз. Себастьян прежде понимал Иви так: чтобы она была довольна и покорна, достаточно убедить её, что от неё ничего не хотят, что от неё не ждут, чтобы она жила по каким-то правилам или думала иначе, чем ей самой нравится. Этот тип ему хорошо знаком. Таких, как она, теперь везде полно. Пока они верят, что твоя ложь – правда, пока не видят, что свобода, которую ты якобы защищаешь, на деле – рабство в маске, они будут жить по любым правилам, которые ты им внушишь, даже не понимая, что повинуются. Бунт Иви застал его врасплох и так взбесил, что он будет снова и снова бить её тазером, смотреть, как она дёргается на земле, как чёртова рыба, – прежде чем умаслит её и убедит, что её побег был следствием печального недоразумения. Он не сомневается, что убедит её: ведь ей по-прежнему нужно во что-то верить, а кроме него и Ретрита у неё ничего нет.

Сейчас в Ретрите живут восемьдесят шесть братьев и сестёр, убеждённых, что только они одни по-настоящему пробудились к истине мира, а истина такова: нет никакой истины, кроме той, что каждый из нас улавливает для себя – он сам или она сама. Себастьян допускал, что кто-то из них может в самом деле проснуться, стряхнуть внушение и дать дёру. Поэтому он тайком установил в каждую из своих машин особый GPS-модуль, чтобы отслеживать её на ноутбуке. Иви никогда не относилась к тем, от кого он ожидал, что они вернут себе свободную волю в миг сатори.

Внизу склона, на разбитой, в выбоинах, городской дороге свет и тень ложатся неровными пятнами; у бордюров валяются пустые пивные банки и бумажный мусор. Себастьян смотрит налево и направо – и сначала никого не видит. Пауза в потоке машин наверху впускает в эту картину тишину, и, снова взглянув налево, он слышит слабый звякающий звон – характерный металлический лязг потревоженной рабицы.

Брайан Докермен, который обычно последним замечает что-нибудь важное, указывает туда, откуда доносится звук.

– Что это?

Ярдах в пятидесяти к северу, там, где тьма и свет перетекают друг в друга, девочка исчезает из виду. Ослабленная створка ограды падает обратно на место.

– Вот мелкая сучка, – говорит Мичем.

Себастьян не станет применять тазер к девочке, рискуя хоть на время запятнать её совершенство синяком или ожогом. Всю жизнь он искал совершенство. Теперь оно почти принадлежит ему.

Он не просто издал распоряжение изменить в Ретрите политику брака – он действовал через более податливых братьев и сестёр (в данном случае в основном через сестёр), так, чтобы те решили, будто идея пришла от них. Почти год ушёл на то, чтобы всё произошло так, чтобы никто не заподозрил: перемены – то, чего хочет он. Он – Наставник Наставников, но устроено это так, что каждый брат и каждая сестра – наставник для остальных, каждый живёт, руководствуясь одним лишь животным чутьём, тем самым являя пример абсолютной свободы; из всех этих свободных духом людей затем возникает высшая групповая интуиция, называемая Коллективной Мудростью, и именно она определяет, как живёт коммуна. Коллективная Мудрость давно даровала Себастьяну роль Наставника Наставников – не для того, чтобы он правил другими, а чтобы он выражал волю Коллективной Мудрости и представлял своих братьев и сестёр в больном мире за пределами Ретрита, избавляя их от необходимости общаться с чужаками, которые не пробудились к истине и могут попытаться их угнетать. Разумеется, это чушь собачья; но тот, кто достаточно долго ни во что не верит, в конце концов поверит во что угодно. Они привыкли считать своего Наставника Наставников бескорыстным, почти мистическим человеком и стремятся дать ему то, чего, как им кажется, он должен хотеть, хотя он никогда ни о чём не просит. Никто, похоже, не возражал против решения сестёр: опустить подходящий возраст невесты с шестнадцати до четырнадцати для братьев и с четырнадцати до двенадцати – для их Наставника Наставников. Себастьян ожидал, что Иви, когда со временем выяснится, что он хочет сделать Астерию своей невестой, будет колебаться, но был уверен, что сумеет мягко увести её от любых возражений. В конце концов, одной из двух его нынешних жён четырнадцать, и Иви даже бровью не повела. Хотя Иви не из тех, кто умеет скрывать мысли, в этот раз она как-то сумела. Она утащила нож, машину, четыреста долларов – и собственную дочь – прямо из-под бдительного глаза Себастьяна.

Теперь он следует за Докерменом через ослабленный участок рабицы на огромную парковку; Мичем идёт следом.

Тёмное, заброшенное, загадочное, это громадное здание похоже уже не на торговый центр, а на нечто иное – на инопланетный храм, где обитает жуткое присутствие из другой галактики, зловещее существо, которое устроило суд над человечеством, добилось обвинительного приговора и готовит наказание. Для такого приземлённого человека, как Тэннер Себастьян, эта мысль столь нелепа, что он останавливается. Это похоже на предчувствие большой опасности, хотя он не верит в чепуху вроде предчувствий – да и вообще ни во что, кроме самого себя.

– Я там, у универмага, кое-что видел, – говорит Билл Мичем.

– Я тоже видел, – говорит Докермен. – Быстрое, бледное – и тут же тьма его проглотила. Это наверняка наши две нежные маленькие крольчихи.

Они собираются идти дальше, но останавливаются и оборачиваются, потому что Наставник Наставников не двигается вместе с ними.

– Тэннер? – говорит Мичем.

Из-за ярости Себастьяна и срочности охоты он прежде не отметил, что именно сказал Мичем, когда девочка проскользнула через ограду, – Вот мелкая сучка, – и теперь, когда эти слова вновь разбухают в памяти, они тревожат его. Братья и сестры не говорят друг о друге с пренебрежением, а дети – такие же братья и сестры, как взрослые. Не то чтобы им запрещено слово вроде сучка; просто они его не употребляют. Ему кажется, что следует одёрнуть Мичема за такую речь. Мужчины стоят и смотрят на него; за их спинами зловеще поднимается чужеродная громада молла, глаза у них блестят лунным светом. Они проделали долгий путь от Ретрита, и вдруг Себастьяну кажется, что за те часы, что они провели в Aviator, пока мчались настигнуть беглянок, в их отношениях с ним произошла едва уловимая перемена – хотя он не может облечь её в слова.

И снова он ощущает предчувствие надвигающегося насилия, но это, должно быть, всего лишь нервное возбуждение, рождённое гневом и тревогой, что Астерия ускользнёт от него. Любое сверхъестественное предупреждение должно иметь источник, а источника нет – точно так же, как нет на свете таких вещей, как бескорыстная любовь и честь, в которые столь многие невежды исповедуют веру. Себастьян не верит даже в животное чутьё, которое братьев и сестёр убедило сделать единственным проводником по жизни. Это всего лишь термин, которым он пользуется, чтобы манипулировать ими и уверять их, будто им дозволено делать всё, что они захотят. Он любит только себя и верит лишь в то, что способен видеть, слышать, трогать, пробовать на вкус, нюхать – и использовать для удовлетворения своих потребностей. А потребностей у него много, и они настойчивы.

Мичем и Докермен глядят на него широко раскрытыми глазами и жутко молчат – не как два брата, знакомые ему, а как чужие, оценивающие его. Его заминка может показаться им страхом. Наставник Наставников никогда не должен выглядеть испуганным. Как и остальные в Ретрите, Мичем и Докермен не знают, что он сам себя увенчал; они думают, это их решение – возвысить его, и что он сам предпочёл бы не быть избранным. Эта выдумка прививает его от их зависти. Если Наставник – такой же, как они, не правит другими, а служит им, значит, нет короля, которого нужно свергнуть. Опасность в том, что кому-то из них может прийти в голову: его можно заменить новым Наставником Наставников, потому что у него нет даже права наследования, на которое мог бы ссылаться король. Эти существа, формирующие жизнь желанием и предпочитающие называть это животным чутьём, согласились поднять Себастьяна над стаей исключительно из чувства, без усилия мысли и без обращения к разуму. Хотя они не осознают, что хотят, чтобы ими манипулировали и чтобы их жизнь была чистым желанием, им удобнее всего именно такой порядок. Они низвергнут того, кто ими манипулирует, лишь если он покажется нерешительным – а значит, испуганным: его страх разбудит в них их собственный страх и вызовет непредсказуемые эмоциональные реакции.

Отбросив ощущение надвигающейся опасности, Себастьян говорит:

– Пошли. Вернём этих сбитых с толку девчонок домой, пока им не напомнили, какой жестокий мир за пределами Ретрита.

Через мгновение Мичем и Докермен следуют за ним. Себастьян отмечает их колебание, но ему кажется, что ошибкой было бы придавать этому слишком большое значение. Он расправляет плечи, обвязываясь канатами самоуверенности, которой у него всегда было в избытке. Он направляется к заброшенному универмагу широкими шагами, и вскоре братья начинают шагать с ним вровень.

5

Мимолётное видение женщины и юной девочки в опасности настолько глубоко задевает Безымянного – хотя они ему незнакомы, – что он задаётся вопросом: не напоминают ли они ему другую женщину и девочку из прошлого, скрытого за стеной амнезии.

Эта улица – зона, где парковка запрещена, но в нынешнем запустении этого района у неё, кажется, нет иного назначения. Не обращая внимания на знаки, Безымянный прижимает внедорожник Mercedes к бордюру, выходит и стоит там, где поток машин расплющил бы его, будь здесь хоть какое-то движение.

Луна высоко, ночь дышит мягко. Годы мусора – измельчённая бумага, пластик бесконечных разновидностей, разорванные тряпки, увядшая растительность, – который прежние ветры набили в некоторые секции ограды, отражают лунный свет по-разному, в зависимости от материала. В этом гобелене длинные пряди дикого злака трепещут, как серебристо-русые волосы, и, возможно, поэтому прочая светлая дрянь, вплетённая в сетчатую матрицу, кажется не столько мусором, сколько органической плотью – бугристой, странной и дрожащей злобной жизнью.

Словно на невидимом поводке, который держит призрачная рука, он переходит улицу к участку забора, свободному от ветрового творчества. Кто-то, вооружённый болторезом, проигнорировал таблички ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН.

Даже между заданиями его снабжают оружием. В нынешней культуре агенты социального хаоса всегда при деле, и он то и дело пересекается с ними. Костюм сшит так, чтобы скрывать кобуру Omnivore под ведущую руку. Сейчас он носит 9-миллиметровый Sig Sauer P226. Ещё у него есть запасной магазин на десять патронов.

Он считает, что ясновидение, которое привело его сюда, – непреднамеренный побочный эффект технологии, сделавшей его амнестиком и наделившей несколькими полезными способностями. Долгое время его видения случались редко. В последнее время они мучают его всё чаще и чаще – чаще всего это проблески тоталитарного будущего настолько чудовищного, что он боится за страну. Образ женщины и девочки, бегущих, спасая жизнь, кажется не связанным с теми более катастрофическими предвестиями, но он не меньше подчинён тому, куда ведёт его шестое чувство.

Подняв свисающий занавес из рабицы, он на миг – внутренним взглядом – видит сияющую девочку. Она проходила здесь раньше. Он выходит на территорию молла и оглядывает чёрную равнину асфальта, открывшуюся в лунном свете. Вокруг – ни души.

Ожидая, что ему откроется единственно верный ход, он направляется к похожей на крепость громаде за парковкой. Он проходит ярдов десять, когда на него обрушивается видение: крупный, на вид грубый мужчина с выбритой головой, весь в чёрном, сидит в круге холодного белого света, в окружении тьмы, склонившись над книгой. Он поднимает взгляд от страницы и хмурится, поворачивая голову слева направо и снова налево – словно слышит звук и ищет его источник.

– Здесь кто-нибудь есть? – шепчет он хриплым баритоном.

Безымянный чувствует: это не миг ни из прошлого, ни из будущего. Этот громила существует сейчас, где-то рядом, в пределах разлагающегося молла, и каким-то образом подозревает, что за ним наблюдают. Он не может знать, что присутствие, которое он улавливает, – возможно, присутствие ясновидца, ещё не вошедшего в здание. Он откладывает книгу в сторону, и становится видно: на его предплечье вытатуированы три слова на языке, которого Безымянный не знает, – yeled shel HaShem.

– Кто там? – шепчет он уже настойчивее.

С этим вопросом свет бледнеет, и видение тает.

Когда женщина и девочка пришли сюда, они спасались от этого человека? Они теперь у него в плену?

Как это часто бывает, экстрасенсорное предвидение показывает слишком мало, не меньше запутывает, чем проясняет, и способно ввести Безымянного в заблуждение. Поэтому он и считает, что это непредусмотренный побочный эффект того, что с ним сделали, а не дар, который в него намеренно встроили.

Редко он выхватывает пистолет, пока не увидит непосредственную необходимость. Войти в странное место и в неизвестную ситуацию с оружием наготове – почти гарантия, что оно будет применено быстрее, чем могло бы иначе, и порой – с тяжкой ошибкой. Но сейчас он не на плановом задании. Обстоятельства настолько необычны, а крепыш с татуировкой выглядит настолько угрожающе, что Безымянный ощущает смертельную срочность. Подходя к моллу, он не только извлекает Sig Sauer из кобуры, но и досылает патрон в патронник.

6

Мама хочет продолжать двигаться как можно быстрее, всё равно куда именно, – просто бежать и бежать, не думая о том, где окажутся. Но пустое здание – это лабиринт, и, если они собираются пройти его насквозь и выбраться отсюда туда, где Себастьян не догадается их искать, им нужно не терять головы, спасибо большое. Огромные пространства здесь тёмные и сырые, под ногами – мусор, который последние торговцы, должно быть, побросали, спеша убраться до того, как кредиторы разорившегося молла придут выжимать из них неоплаченную аренду. Астерия знает, что такое аренда. До Ретрита маме не раз приходилось срываться с места, потому что платить за жильё было нечем.

– Страшная чёртова крысиная нора, – говорит Мама, но Астерии здесь куда менее страшно, чем во многих местах, куда мама водила её среди бела дня. Здания не страшные. Иногда страшными бывают люди в этих зданиях.

В любом случае с ней и мамой всё будет хорошо, если они быстро разберутся в устройстве этой махины. Должно быть, входов-выходов здесь несколько: не из мелких лавочек, а из больших магазинов, а ещё – где-нибудь в конце променада, вдоль которого тянутся витрины. Им нужно найти тот выход, что дальше всего от места, где они вошли, и раствориться в ночи, пока Себастьян будет терять время, вынужденный заглядывать в каждую пустую лавку, которая не заперта. А выбравшись отсюда, они смогут перелезть через ограду, потому что эти два фута наклонённой наружу рабицы наверху, которые образуют преграду для того, кто с улицы, легко преодолеваются со стороны территории. Тогда они окажутся на другой улице, не на той безлюдной авеню, по которой сюда пришли, – возможно, в более благополучном районе, где больше света и людей, способных им помочь.

Эту стратегию было бы просто осуществить, если бы Астерия не предвидела одну здоровенную, размером с Кинг-Конга, палку в колёсах. А что, если все выходы намертво забаррикадированы листами фанеры, прикрученными снаружи? Ну-ка проглоти – и не подавись. Она рассчитывает на то, что тот, кто перекусил рабицу и снял фанерный щит у входа в универмаг, был не просто любопытным исследователем заброшек. Скорее всего, это бездомный, который здесь поселился, а если так, то почти наверняка где-нибудь ещё он снял ещё один лист фанеры, устроив себе запасной выход – на случай, если понадобится быстро уйти.