Текст книги "Безымянный: 2 сезон (ЛП)"

Автор книги: Дин Рей Кунц

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц)

Братья встречаются у лифта, который Патрик уже успел проверить и обнаружить, что он больше не работает.

– Похоже, кабина застыла внизу, на дне шахты.

– Ты же у нас лифтовик, – говорит Лиам. – Можешь его вытащить?

– Конечно. Но это может занять время – смотря что там внизу.

– Кто бы это ни сделал, – говорит Лиам, – он на него реально зол.

– Важнее другое, – говорит Коннор. – Он зол и на нас тоже?

Когда эти мужчины завтракали в своих отдельных резиденциях в лучшем районе города, каждый из них получил – одновременно, минута в минуту, – пакет, доставленный курьерами некой Portentous Message Service, которой, как выясняется, не существует. В каждом из толстых конвертов лежали копии прижизненного траста их родителей, завещания старика и завещания их матери – с содержанием которых братья до сих пор не были знакомы. Получив эти документы, Патрик, Лиам и Коннор разошлись по своим домашним кабинетам, заперли двери и провели час самого напряжённого чтения в своей жизни.

Неприятных сюрпризов хватило. Отец оставил всё матери. Мать оставила каждому из них по пять процентов своего имущества; а восемьдесят пять процентов отходят их сестре, Анджелике Магинти-Колеридж. Анджелика, ныне генеральный прокурор Флориды, замужем за послом при ООН и мечтает стать сенатором США. В пакете также лежит соглашение о неразглашении, подписанное Анджеликой: в нём оговариваются условия завещаний родителей и запрещается раскрывать их кому бы то ни было.

Очевидно, мама с папой оценили своих четверых детей и поставили все фишки на единственную дочь. Это ужасно расстраивает Патрика, Лиама и Коннора не только потому, что каждый из них недосчитался более чем 130 миллионов долларов, но и потому, что их родители через офшорные компании-прокладки являются равноправными партнёрами в бизнесе каждого из братьев. Эти доли тоже унаследует Анджелика.

К сестре у них мало любви. Она всегда была любимицей родителей, её носили как принцессу. Она жадная, коварная нарцисска. Из всех детей она больше всего похожа на Микки – в ней Микки больше, чем в самом Микки. Они понимают, что это значит. Быть у неё в кулаке – а именно там она их и удержит – будет бесить, превратится в бодрствующий кошмар.

Вместе с прижизненным трастом и прочими документами Portentous Message Service приложила неподписанное предупреждение на обычном листе бумаги, где было просто сказано вот что: Он живёт под городом – там, где ему и место, – и выйти не сможет собственной рукой. Подумайте о преимуществах.

Преимуществ много, и они очевидны.

Главный минус в том, что без отца защита, которую он обеспечивал бизнесам своих детей, ослабнет – когда кто-то другой вырвет из рук его политическую машину и начнёт править городом.

Теперь Патрик признаётся, что давно устал от неизбежного напряжения: ему постоянно приходится бояться, что однажды ФБР дадут развязать руки, расследовать магинтийскую машину и прийти за всей семьёй.

– Папа рассчитывает на своих друзей в Вашингтоне, которые перекроют кислород любому прокурору, если тот вдруг возьмёт его – и нас – на мушку.

– У папы нет друзей, – говорит Коннор. – У него есть сообщники. Он называет их своими «ангелами».

Лиам говорит:

– На земле даже ангелы умирают или стучат. Похоже, кто-то пошёл против него.

– Ещё как, – соглашается Патрик. – Но им не нужна война с нами. Они дают нам выход. Если бы я мог получить наследство, которое мне причитается, и выйти из бизнеса, обналичив свою долю, я бы ушёл на покой со спокойной головой: летом жил бы у озера Тахо, зимой – может, в Ла-Хойя, только мы с Хезер, раз дети уже закончили колледж.

Досрочная отставка из политической коррупции нравится и Лиаму, закоренелому холостяку.

– Да, знаешь… я бы тоже хотел закончить со всем этим стрессом, может, переехать в Неваду и заняться легальным бизнесом вроде порнографии.

– Высокая маржа, – говорит Патрик, – плюс постоянный приток горячих молоденьких цыпочек – это получше большинства прочих льгот. А ты, Коннор? О чём мечтаешь?

– Ну… ты же знаешь, я люблю готовить.

– Ты чертовски хорошо готовишь, – говорит Лиам.

– Мне кажется, было бы здорово владеть хорошим, но без претензий рестораном в каком-нибудь туристическом городке – скажем, Ньюпорт-Бич, скажем, Палм-Спрингс. Папа бы этого не понял. Он никогда не понимал меня так, как понимаете вы.

– Он бы ноги тебе переломал, если бы тебя понял, – говорит Лиам.

Патрик соглашается:

– Вообще-то он бы тебя, скорее всего, убил. Он во многом был слеп.

– Был, – соглашается Лиам. – Он был слеп.

Коннор говорит:

– Я бы хотел завести собаку…

– Собаки – самые лучшие, – говорит Лиам.

– Завести собаку, найти мужа, которого я буду любить, и устроиться в тихой жизни, – говорит Коннор.

Лиам и Патрик до глубины души тронуты этим домашним видением. Их не удивляет и не оскорбляет ориентация Коннора. Он самый добрый в семье, любимец всех – кроме родителей.

Этот срочный совет превращается для них в опыт сближения. Хотя их воспитали так, что они не из тех, кто обнимается, они обнимаются и почти со слезами клянутся в вечной верности – во всём, что будет дальше.

Проще всего снять GPS со стариковского Aviator, чтобы машину нельзя было отследить. Потом её можно перегнать на свалку утиля и спрессовать в куб четыре на четыре фута.

Много лет это странное здание принадлежит старику через корпорацию на острове Большой Кайман. Однако после трагической кончины Анджелики Магинти-Колеридж – как бы её ни устроили – и после того как мать перепишет завещание, объект станет частью наследства братьев: его никогда не будут застраивать и навсегда запрут под надёжной охраной.

Разумеется, их мать будет подавлена исчезновением преданного мужа – а-ля Джимми Хоффа – и безвременной смертью дочери. Однако средств от депрессии бесчисленное множество, и, когда придёт время, она непременно выберет одно. В целом братья рассчитывают обустроиться в новой, свободной от стресса жизни через десять месяцев – может, через восемь, а то и через шесть. Есть распространённое убеждение, народная мудрость: беды приходят тройками. При тщательном планировании утрата отца, сестры и матери за короткий срок может выглядеть не более чем подтверждением этой старой поговорки.

Теперь, у неработающего лифта, когда трое мужчин снова обнимаются, Коннор говорит:

– Я боюсь, что буду думать о нём там, внизу, – одинокому.

Микки и Саманта Магинти нисколько не сентиментальны и учили детей, что потакать таким расплывчатым чувствам – опасная слабость. Поэтому Лиам отвечает чуть резче, чем следовало бы:

– Он не один. С ним Уутон.

– Это хуже, чем просто одному, – сокрушается Патрик. – Хотелось бы, чтобы этого не нужно было, но как есть, так есть. Ему не следовало начинать продавать оружие бандам. Даже террористам.

Лиам соглашается:

– Вооружать таких, как они, – грязное дело. Я никогда не был за это.

– Я тоже, – говорит Патрик. – Папа любил играть в революционера.

– Ну, революционером он никогда не был, – говорит Коннор. – И с оружием он был неправ.

– Вооружать таких, как они, – грязное, грязное дело, – повторяет Лиам с новым нажимом.

– И денег там немного, – говорит Патрик. – Не сравнить с другими потоками дохода.

– С голоду он не умрёт, – говорит Лиам. – Там внизу у него запасов лет на тридцать.

Патрик качает головой:

– Если тридцать, то с Уутоном – пятнадцать.

– Тридцать, – настаивает Лиам, и после короткого раздумья никто с ним не спорит.

– А если ему станет скучно одному, – говорит Патрик, – там есть большая библиотека, несколько тысяч книг.

– Но он никогда особо не любил читать, – говорит Коннор.

Лиам обнимает младшего брата за плечи.

– Может, он откроет для себя новую любовь к литературе. Я бы даже поставил на это.

– Ну, – говорит Коннор, – а если нет, то у него ещё и оружие есть.

– Есть. Точно. Оружия у него больше, чем ему нужно.

29

Через два дня Безымянный, пользуясь поддельными водительскими правами, которые предоставил Туз Бубен, и расплатившись наличными вперёд, снимает на неделю комнату в трёхзвёздочном семейном мотеле, уютно устроившемся среди шелестящих пальм.

В ту ночь он, как обычно, спит крепко. Проснувшись внезапно под утро, он обнаруживает, что плачет, – такого с ним прежде никогда не случалось. Если ему и снятся сны, он не помнит ничего из этих бессознательных драм. Он чувствует, что во сне потерпел какую-то огромную утрату, но не знает, какую именно. Он думает: не лежит ли утрата той же природы в его прошлом – по ту сторону стены искусственно созданной амнезии.

Он обедает на террасе ресторана у самой воды. Море – как поле мерцающих сапфиров и изумрудов, а невысокий прибой ломается белой кружевной пеной о золотой пляж.

Счёт за обед, включая два пива, – 32,55 доллара. Официантка, весёлая рыжеволосая девушка, смотрит на него пронзительным взглядом, когда он даёт ей триста долларов и говорит оставить сдачу себе. Она говорит:

– У меня муж, двое детей и ни о чём не жалею.

– Я не это имел в виду. Я всем так оставляю на чай.

– Почему?

– А почему нет?

– Вы что, богач какой-нибудь?

– Насколько мне известно – нет, – честно отвечает он. – Но когда мне нужны деньги, они всегда находятся.

Она говорит:

– Мне бы такую волшебную лампу.

Таинственная фигура, Туз, оставил ему сорок тысяч долларов в тайном отсеке Ford Explorer, на котором он уехал на юг из города. Эти деньги должны облегчить ему жизнь в период восстановления между заданиями.

Допивая последнее пиво, Безымянный думает, куда переселят юного Джима Фримена и его мать. Возможно, когда-нибудь он навестит их. Он представляет, как говорит: Тебе нужен отец, Джим, а мне нужен сын, и я не могу представить, что у меня когда-нибудь будет сын лучше тебя.

Эта мысль удивляет его. Он гадает, откуда она взялась. Ему кажется, что это может быть осколок того самого сна, который приснился прошлой ночью и не запомнился, – потому что в ней есть привкус фантазии, и в реальной жизни ему вряд ли выпадет шанс сказать такое.

Из ресторана он бредёт по лабиринту прибрежных лавок и галерей – и там замечает пару, которая приковывает его внимание. Она прекрасна, с озорной, подростковой улыбкой. Её спутник – серферский тип лет двадцати с небольшим. Они загорелые и подтянутые, но поражает его не внешность: поражает татуировка. На парне майка-борцовка, и на левом бицепсе у него трискелион, похожий на тот, что Безымянный увидел в проблеске тоталитарного будущего, когда шёл встречаться с Джимми у заброшенного продуктового магазина: круг, внутри которого – три мускулистые красные руки, соединённые у плеч, согнутые в локтях, сжатые в кулаки, образующие колесо.

Самый распространённый трискелион – с тремя бегущими ногами; это эмблема Сицилии и острова Мэн. Такой – с руками – Безымянный нигде не видел, кроме своего видения.

Несколько минут он следует за парой, но ничто в них не кажется подозрительным – тем более зловещим. Интуиция предупреждает его: не надо спрашивать мужчину, что значит для него этот трискелион. Если это символ какой-то организации, которая может стать целью будущего задания, сейчас ему не следует привлекать к себе внимание.

В книжном магазине он покупает роман. Чтение – его любимый способ проводить время между миссиями. Ему некому звонить, у него нет семьи или друзей, с которыми можно было бы встретиться. Люди, с которыми он работает, – загадка для него; и хотя на заданиях он встречал некоторых из них, настоящих имён он не знает. Он один – но подозревает, что быть одному он выбрал сам: в своей изоляции он не чувствует одиночества. Ему правильно быть одному – будто каким-то роковым поступком он заслужил судьбу одиночки и было бы неверно желать чего-то другого.

Насколько загадочны Туз Бубен и прочие, с кем работает Безымянный, настолько же загадочен он и для самого себя. Но, возможно, таково состояние всех мужчин и женщин в этом странном и тревожном мире.

Нежен ангел смерти

1

Не всякий заведующий хозяйственной службой в отеле согласится взять сто тысяч долларов наличными, чтобы нарушить частную жизнь постояльца. Эвелин Мерриман, вдова и мать троих детей, нуждается в этих деньгах, и Безымянный – сейчас он называет себя Кайзером Сёзе – убедил её, что цель этой операции лишь в том, чтобы установить записывающие устройства и собрать доказательства для бракоразводного процесса.

Она берёт деньги в обмен на то, что он воспользуется своей электронной картой-пропуском, пока постоялец ужинает в ресторане на первом этаже, а затем – ещё раз несколько часов спустя. Безымянный не знает названия организации, которой служит, но её ресурсы, похоже, неисчерпаемы.

Теперь, в час ужина, океан – зеркало вечности. Серебряная луна плывёт по тёмной воде, и слабые отражения звёзд солят низкие, гладкие волны.

Пятизвёздочный курорт возвышается над морем; это величественное здание, облицованное известняком, с широкими террасами, которые днём затеняют царственные финиковые пальмы, а ночью они стоят, как прилежные дворцовые стражи, пока ветер шепчет в их кронах.

На верхнем этаже, в западном крыле, президентский люкс включает три спальни, три ванные комнаты, одну гостевую уборную, гостиную, столовую, кабинет и полноценную кухню. Всю неделю его занимает один человек – гуманитарий с безупречной репутацией, доктор Генри Сайфанкл, который на самом деле является убийцей.

Каждый вечер перед сном этот джентльмен выпивает бокал-другой лучшего портвейна. Отель предоставил ему винтажную бутылку, из которой он наливает.

В последний день его пребывания нетрудно добавить в эту бутылку препарат, вызывающий провал в памяти, пока он ужинает, а затем вернуться в номер позже, когда он уже без сознания сидит в шезлонге на личном балконе, выходящем на залитое лунным светом море.

Чтобы помочь в намеченной процедуре, Кайзеру Сёзе нужны ещё три агента, которых он знает как Билли, Вилли и Дилли. Он полагает, что им известны настоящие имена друг друга и, возможно, они даже знают подлинную личность Кайзера, но протокол запрещает ему задавать им подобные вопросы.

Кайзер Сёзе действует под множеством имён, но не знает того, с которым родился. Он помнит лишь события последних двух с половиной лет, когда его жизнь по большей части состояла из миссий вроде этой. Более глубокое прошлое отрезано от памяти непроницаемой стеной искусственно созданной амнезии – и он подозревает, что за это ему следует быть благодарным.

С помощью Дилли Кайзер переносит бессознательного доктора Генри Сайфанкла с балконного шезлонга на гидравлические носилки в гостиной. Они распахивают его сапфирово-синий шёлковый халат и расстёгивают пижамную рубашку.

Билли, анестезиолог, вымытый и в маске, готовит стойку для внутривенной инфузии, на которой висит прозрачный пакет с глюкозой. Он закатывает рукав пижамной рубашки пациента, нащупывает вену в локтевом сгибе и вводит канюлю. В капельнице предусмотрен важный узел, позволяющий при необходимости ввести седативное. Препарат, подмешанный в бокал портвейна, нельзя считать надёжным средством для поддержания непрерывной седации.

Безымянный, он же Кайзер, достаёт микрорекордер, вставляет спящему в левое ухо наушник и щёлкает переключателем. Во время всего дальнейшего женский голос – мягкий, певучий и соблазнительный – раз за разом обещает Сайфанклу незабываемую встречу. Тщательно модулированный так, чтобы соответствовать тем речевым паттернам, которые надёжно внедряют гипнотические внушения в подсознание, голос говорит: «Я скоро навещу тебя – спешившись, с погибелью Эдема».

Рядом с носилками стоит тележка на колёсах с электрокардиографом. Билли крепит электроды на грудь джентльмена, на одно запястье и на одну лодыжку. На экране зелёная линия рисует сердечный ритм. Пульсоксиметр, прищепкой закреплённый на указательном пальце правой руки, непрерывно сообщает уровень кислорода в крови.

Вилли, гастроэнтеролог, должным образом обработанный и одетый, словно для операционной, нажимает педаль на гидравлических носилках, поднимая пациента в нужное положение. С помощью гастроскопа – инструмента, которым он прижигал множество кровоточащих язв и выполнял другие процедуры, – он вводит предмет в горло пациента и проводит его вниз по пищеводу. Сфинктер внизу, как всегда при приближении пищи, раскрывается, и Вилли опускает предмет – размером с белую виноградину – в желудок.

Внедрённое устройство покрыто материалом, непроницаемым для желудочной кислоты и всех пищеварительных ферментов. Оно пройдёт через организм джентльмена без изменений, не вызывая симптомов, которые могли бы выдать его присутствие.

Билли снимает электроды, соединяющие спящего пациента с электрокардиографом. Он извлекает канюлю из вены и снимает пульсоксиметр, пока Безымянный застёгивает пижамную рубашку.

Проснувшись, доктор Сайфанкл может удивиться следу от укола, поэтому Дилли обрабатывает место каплей перечного масла – настолько жгучего, что оно мгновенно воспаляет кожу и вызывает припухлость, твёрдый бугорок, который будет похож на неприятный укус паука.

Безымянный вынимает из уха пациента наушник. Затем они с Дилли выносят его на балкон и возвращают в шезлонг, где он начинает хмуриться и что-то бормотать.

Поскольку предмет, помещённый ему в желудок, имеет фактуру, препятствующую мышечным сокращениям, продвигающим пищу по пищеварительному тракту, он появится в стуле лишь через три-четыре дня. Этого будет более чем достаточно, чтобы Безымянный успел успешно завершить миссию, хотя он не собирается извлекать предмет, когда тот выйдет естественным путём.

Поскольку этот всеми восхищающийся гуманитарий уже несколько лет лечится из-за сердечного заболевания, можно было бы ввести препарат, который создаст впечатление, будто он умер естественной смертью. Тогда вскрытие не потребовалось бы, и не возникло бы риска, что судмедэксперт определит убийство. Но есть люди – и этот человек из их числа, – которые заслуживают чего-то более красочного, чем мирная смерть во сне. Им нужно взглянуть правде в лицо относительно своей жалкой жизни и какое-то время терпеть последствия.

Многим, кто приспособился к этой эпохе нескончаемой лжи и почти всеобщего обмана, покажется странным – даже абсурдным, – что Безымянный и его коллеги идут на столь сложные меры, чтобы заставить такого негодяя хотя бы на день или час столкнуться с правдой о своём зле. Но в этой организации считают: чтобы сохранить свободу и отвести жестокое тоталитарное будущее, необходимо восстановить уважение к истине. В качестве первого шага как можно больше лжецов – особенно предельно порочных – должны быть принуждены признать правду, а затем устранить себя сами или быть устранёнными. Если бы Безымянный и его напарники не были прежде всего искателями и защитниками истины, если бы они не заставляли таких, как Сайфанкл, признавать её, они были бы всего лишь линчевателями. Подвести цель к суровой правде – опыт духовный, необходимый и порой даже весёлый.

Хотя у Безымянного нет моральных препятствий выступать палачом, когда осуждённый достаточно чудовищен, он предпочитает, чтобы виновных отправляли на тот свет другие – столь же мерзкие, как они сами, – или чтобы они лишали себя жизни. Обычно это требует упомянутых выше сложных мер.

Теперь он и его сообщники выкатывают оборудование из президентского люкса и закрывают за собой дверь.

На ходу Безымянный пользуется смартфоном, выданным под конкретную миссию, чтобы отправить текстовое сообщение Тузу Бубен – возможно, не только его куратору, но и мозговому центру этих операций. Он не может быть уверен: он никогда не встречался с Тузом и общается с ним или с ней – или с этим – лишь через сообщения. Он пишет: НАУТИЛУС – НАШ. Наутилус – кодовое слово для человека, в которого они только что установили GPS.

С дрожащей электронной картой-пропуском в одной руке Эвелин Мерриман ждёт их у грузового лифта, который спустит их в подземный гараж, где они оставили фургон.

Обычно камеры наблюдают и автоматически записывают происходящее во всех общественных зонах, включая коридоры. Однако один из первоклассных хакеров Туза проник в компьютерную систему курорта и сейчас транслирует на мониторы в охранном бункере заранее записанное видео пустых коридоров и безлюдных пространств, так что Безымянный и его команда могут быть призраками.

Билли, Вилли и Дилли загружают оборудование в фургон и захлопывают за собой задние двери. Ведёт машину Безымянный.

Небо – зеркало истины земли, потому что в эти времена – как, возможно, и во все времена – земля есть ужасная тьма, с редкими точками света, как те, что мерцают в небесном своде; а луна на воде – лицо призрачно-мертвенное, бледный лик утонувшей души.

Ведя фургон по улицам, где правит князь тьмы, Безымянный думает: то, что он делает, – необходимость или пустая тщета. Возможно, и то и другое. Холодный прилив зла поднимается неумолимо. Пусть дамбы, что сопротивляются ему, можно возводить всё выше, сила такого настойчивого прилива больше даже силы глубокого моря воды; и хотя, быть может, ничто не может противостоять Злу вечно, по крайней мере есть особая честь в том, чтобы пытаться сдерживать окончательный потоп как можно дольше.

2

Путь Генри: ребёнок – отец человека.

Ещё ребёнком в Ла-Хойе, Калифорния, Генри Сайфанкл – гений по любым меркам – чутко воспринимает чужие страдания. Он также распознаёт великую красоту, когда встречает её в природе или в людях и их делах. Он презирает мелочность и уродство.

Генри всего девять лет, когда он решает, что непременно вырастет и станет врачом. В мае того года его шестилетней сестре, Лоре Ли, делают экстренную операцию из-за аномалии кишечника, и она умирает прямо во время вмешательства. Генри вместе с отцом и матерью, Мартином и Мелани, находится в больничном холле, когда хирург, сдерживая слёзы, застилающие ему глаза, приходит сообщить им, что Лоры Ли больше нет.

На прощании в похоронном доме перед погребением, где десятки пышных цветочных композиций свидетельствуют о том, как любили Лору Ли, где поминальные свечи отбрасывают на потолок над открытым гробом мерцающие нимбы мягкого света, Генри подходит к сестре чаще, чем кто бы то ни было. Лежащая в роскошной сатиновой постели, в бледно-голубом платье с воротником из затейливых кружев, Лора Ли не выглядит мёртвой. Он ждёт, что она откроет глаза, посмотрит на него, улыбнётся той своей дурашливой улыбкой и назовёт его по имени. Но она не открывает.

По дороге на кладбище и во время службы у могилы, хотя гроб уже закрыт и истина смерти Лоры Ли вроде бы бесспорна, Генри подозревает: если он сорвёт крышку с её последнего пристанища, то увидит, что гроб пуст. Факт её смерти слишком велик, слишком ошеломителен, чтобы он мог его принять и осмыслить.

Неделями после этого сами размеры дома Сайфанклов будто искажены силой горя, скопившегося в его стенах: Генри кажется, что потолки давят на него, а комнаты день ото дня принимают новые очертания, словно это живые камеры организма. Шторы держат закрытыми, свет приглушают, и тени собираются, как скорбящие. Иногда мальчику кажется, что в этом тихом, величественном доме он один – единственный, кого занимает, что случилось с Лорой Ли, единственный, кто хочет понять.

В последующие дни Генри непрерывно прокручивает в голове, что могло произойти в операционной. Никто больше не желает об этом говорить, и мальчик ведёт внутренний диалог, воображая множество вариантов. Иногда он списывает смерть Лоры Ли на равнодушную природу, но в другие минуты винит Бога или Сатану – для него это фигуры вроде Бэтмена и Джокера. Возможно, хирург или медсестра просто совершили ужасную ошибку, а больница скрывает эту некомпетентность. Юный Генри любит жуткие фильмы и научно-фантастические передачи, поэтому предаётся сценариям с инопланетянами, зомби и безумными учёными, которым нужны части тела, чтобы собирать чудовищ.

Годы идут, и одержимость Генри поиском истины о смерти сестры ослабевает, хотя память о ней остаётся яркой. Как и почему погибла девочка, становится менее важным, чем то, что она всё-таки действительно умерла в шесть лет – и это ошеломляет.

Их отец, Мартин Сайфанкл – гуру инвестиций, управляющий крупным облигационным фондом, – ищет утешения во всё более громких успехах. Мелани, признанная романистка, не находит в себе сил писать о смерти дочери и, из-за того что не в состоянии взяться за тему, которая для неё важнее всего, с каждым годом пишет всё меньше.

Обладая сверхвысоким IQ и сосредоточившись на будущем, которое он предвидит с момента смерти Лоры Ли, Генри становится превосходным учеником и поступает в колледж в пятнадцать. Он заканчивает доврачебную подготовку, медицинскую школу, интернатуру и получает углублённую специализацию по кардиологии к двадцати шести годам.

Родители гордятся им не только из-за его академических успехов и исключительной целеустремлённости, но и потому, что, будучи врачом, он не стремится ни к богатству, ни к славе. Он ни о чём их не просит, но, разумеется, они щедро поддерживают его деньгами в течение трёх лет, когда он работает в Мексике бесплатно, без жалованья, оказывая медицинскую помощь бедным.

Доктор Генри Сайфанкл не хочет от жизни ничего, кроме прекращения человеческих страданий и совершенствования несовершенного вида. Он понимает, что это недостижимые цели. Он не обманывается насчёт того, что может сделать один врач в этом смысле. Он знает, что его вклад в человечество будет скромным, но надеется: на протяжении десятилетий то добро, которое он совершит, будет накапливаться и в итоге окажется значимым.

Вернувшись в Соединённые Штаты, он не открывает собственную практику, а принимает должность в штате ведущей больницы Лос-Анджелеса. Всего через две недели работы он присутствует при смерти пациента. В Мексике он часто сидел у постели умирающих, но в Штатах это происходит впервые. Он один в палате с Лайонелом Венроузом, восемнадцатилетним юношей с синдромом Дауна, которого лечат от врождённого порока сердца – это нередко встречается у таких, как он. Лайонел говорит, что не любит иглы. Генри уверяет его, что укол не будет больным, и действительно: мальчик в восторге от того, что сам прокол оказался безболезненным. Большая доза дигитоксина, введённая в вену на левой стопе, оставляет крошечный след, который вряд ли заметен. Пульс Лайонела замедляется, сердечные сокращения угнетаются, приток крови к правому предсердию резко увеличивается – и развивается массивный инфаркт.

Приступ судорог всего тела короток и длится меньше минуты. А в остальном – нежная смерть.

Страдания Лайонела прекращены.

Поскольку за пять дней пребывания кризис миновал и на утро его должны были выписать из больницы, к мониторам его не подключили. Во время предсмертных судорог никто не приходит на сигнал тревоги. Когда доктор Сайфанкл выходит из палаты, он делает это незаметно. Медсестра обнаруживает тело спустя шестнадцать минут.

Генри утешает родителей Лайонела, когда они приезжают в явном шоке, чтобы заняться оформлением передачи тела в похоронный дом. Несмотря на слёзы и выражения горя, Генри видит истинную суть их реакции: они испытывают облегчение, избавившись от бремени своего интеллектуально неполноценного сына. Генри радуется возможности улучшить их жизнь и освободить Лайонела, чьё качество жизни не стоило того, чтобы жить.

Генри глубоко тронут собственной способностью к доброте – так, что почти плачет. Но слёзы, даже от благодарности и счастья, даются ему нелегко.

Через год в Лос-Анджелесе пора двигаться дальше. Его навыки и великое сострадание нужнее в других местах, чем в Городе Ангелов, который месяц за месяцем становится всё грязнее и уродливее. Генри, любящий красоту во всём – в природе, в человечестве, в искусстве, музыке, литературе, – ощущает всё большую подавленность, даже оскорблённость тем, как город деградирует. Он принимает должность единственного врача в индейской резервации в Нью-Мексико, оказывая медицинскую помощь коренным американцам, а также соглашается принимать в качестве пациентов бедняков из Довтауна – маленького пыльного поселения сразу за границей резервации. Поскольку он получает содержание от родителей, свою зарплату он возвращает племенному совету навахо.

Перед тем как покинуть Калифорнию и уехать в Нью-Мексико, он возвращается в Ла-Хойю, чтобы провести несколько дней с матерью и отцом. Вместе они посещают художественные галереи, наслаждаются филармоническим концертом избранных произведений Бетховена в соседнем Сан-Диего, идут на авторское чтение величайшего ныне живущего британского поэта, который гастролирует по Америке, и каждый вечер ужинают в новом ресторане с видом на бескрайний Тихий океан – каждый ужин становится ещё прекраснее под изысканный закат.

Он приехал в Ла-Хойю ещё с двумя целями; первая – посетить могилу, где Лора Ли покоится уже двадцать один год. Он сюда не за тем, чтобы отдать дань уважения или выразить любовь. Хотя многие, кто знал девочку, уверяли, что обожали её, Генри она казалась отталкивающей. Как и Лайонел, первый, кому он даровал милость после возвращения из Мексики, Лора Ли была человеком с синдромом Дауна – с несовершенными чертами и фигурой, с ограниченным интеллектом. Одним лишь появлением в комнате она для Генри обесценивала картины на стенах, делала тусклыми цвета и блеск обивочных тканей, каким-то образом вносила диссонанс в любую музыку, будь то Моцарт или Коул Портер. Её воздействие было почти сверхъестественным: стоило ей выбежать на патио с одной из своих кукол, захлёбываясь, чтобы сообщить, что куколка любит Генри, как даже безоблачное синее небо могло в миг потемнеть, а море, искрящееся на солнце, внезапно начинало выглядеть дёшево, как стразы; и лёгкий ветерок, несший аромат розария, казалось, пах вместо этого удобрениями; и холодный чай, подслащённый персиковым нектаром, становился горьким на его языке.

Её воздействие на него было столь сильным, что он не сомневался: других она тоже должна была отталкивать, хотя все до единого скрывали своё отвращение. Они прятали его не только от Лоры Ли и друг от друга, но и замазывали сверху яркой штукатуркой притворной ласки. Судя по Мартину, Мелани и всем в их большой семье и круге друзей, можно было подумать, что Лора Ли – чистое очарование, столь же милая и прелестная, как любой ребёнок на свете.

Теперь, когда Генри стоит у её могилы, в нишах-гильзах у подножия надгробия стоят две вазы со свежими цветами – белые розы, красные розы, белые хризантемы. После стольких лет Мартин и Мелани всё так же устраивают еженедельную доставку цветов и приезжают сюда раз в месяц.

Упорство, с которым они участвуют в заговоре притворной вечной любви, впечатляет Генри, но больше не озадачивает. Теперь он понимает: как и он, все любят красоту, но при этом хотят, чтобы красивыми считали их самих – хотя бы в моральном смысле, – а для этого, похоже, нужно делать вид, будто они вовсе не способны видеть уродство, будто не признают его существования, будто настолько утончённы, что видят красоту во всём. Этот обман достоин презрения, но Генри принимает его как мрачную сторону человеческой природы. И это объясняет, почему Мелани, его очень красивая мать, делает вид, будто отец Генри красив – даже эффектен, – тогда как Мартин на самом деле пухловат и вполне зауряден.