355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Дэвид Хьюсон » Седьмое таинство » Текст книги (страница 1)
Седьмое таинство
  • Текст добавлен: 17 октября 2016, 03:30

Текст книги "Седьмое таинство"


Автор книги: Дэвид Хьюсон


Жанр:

   

Триллеры


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 31 страниц)

Дэвид Хьюсон
«Седьмое таинство»

 
О, Митра, Полуночный Бог, здесь, где приносят в жертву огромного быка,
Взгляни на детей твоих во мраке. О, прими нашу жертву!
Множество путей ты проложил – и все они ведут к Свету!
Митра, наш бог, ты ведь тоже воин, научи нас правильной смерти!
 
Хвалебная Песнь Митре (гимн XXX легиона, ок. 350 г. от Рождества Христова)
Редьярд Киплинг

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

В ПРОШЛОМ

Алессио Браманте– школьник

Джорджио Браманте– его отец, археолог

Лео Фальконе– начальник отдела полиции

Артуро Мессина– комиссар полиции, начальник Лео Фальконе

Лудо Торкья, Тони Ла Марка, Дино Абати, Сандро Виньола, Рауль Белуччи, Андреа Гуэрино– студенты Джорджио Браманте

В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ

Дино Абати– бездомный

Рафаэла Арканджело– подруга Лео Фальконе

Орнелла ди Бенедетто– смотрительница церкви Успения Святой Марии

Беатрис Браманте– бывшая жена Джорджио, мать Алессио

Сильвио ди Капуа– помощник Терезы Лупо

Ник Коста– детектив, агент римской полиции

Кристиано– биолог, специалист по первичноротым беспозвоночным (червям)

Эмили Дикон– подруга Ника Косты

Лео Фальконе– начальник отдела полиции, начальник Ника Косты и Джанни Перони

Пино Габриэлли– смотритель Малого музея чистилища

Лоренцо Лотто– аристократ с левацкими взглядами, владелец газеты

Тереза Лупо– главный патологоанатом

Артуро Мессина– отец Бруно, в свое время с позором уволенный из полиции

Бруно Мессина– комиссар полиции, начальник Лео Фальконе

Джанни Перони– агент полиции, друг Лео Фальконе

Роза Прабакаран– младший агент полиции

Принцивалли– начальник отдела полиции

Джудит Тернхаус– археолог

Энцо Уччелло– уголовник, освободившийся после отсидки

ЧАСТЬ I
ДИТЯ ВО МРАКЕ

ГЛАВА 1

Мальчик стоял там, где обычно останавливался в этот утренний час, – на площади Рыцарей Мальтийского Ордена, в самой верхней точке Авентинского холма [1]1
  Авентинский холм (Авентино) – один из семи холмов, на которых, согласно легенде, первоначально был построен Рим. – Здесь и далее примеч. пер.


[Закрыть]
, недалеко от дома. Алессио Браманте был в новеньких очках, полученных вчера в качестве подарка на день рождения, и именно сквозь них он пялился в тайную замочную скважину, пытаясь понять, что открылось его взгляду.

Площадь располагалась всего в паре минут ходьбы от парадной двери его дома и на таком же расстоянии от начальной школы имени Святой Цецилии, так что этот поход он совершал ежедневно вместе с отцом – человеком строгим и серьезным, который потом возвращался тем же маршрутом, а затем шел в университет. Обычный утренний маршрут был теперь настолько знаком Алессио, что он мог проделать его с закрытыми глазами.

Мальчику очень нравилась эта площадь, она всегда казалась ему словно вышедшей из волшебной сказки и не имеющей никакого отношения к Авентино – холму, где обитают обычные мужчины и женщины, которых встречаешь повседневно.

Вдоль белых стен с египетскими обелисками и гербами великих и известных родов росли пальмы и огромные сосны. Творение знаменитого мастера Пиранези [2]2
  Пиранези, Джованни Баттиста (1720–1778) – итальянский рисовальщик и гравер, автор т. н. «архитектурных фантазий», грандиозных пространственных построений, по которым выполнен ряд архитектурных ансамблей Рима.


[Закрыть]
– так рассказывал отец, – который, подобно всем великим римским мастерам прошлого, был столь же прекрасным архитектором, сколь и выдающимся рисовальщиком.

Алессио очень хотелось бы встретиться с Пиранези лично. У него сложилось выпуклое представление об этом человеке: высокий и сухопарый, всегда погруженный в задумчивость, с темной кожей и пронзительным взглядом, с тоненькими нафабренными усиками, которые лежат на губе как нарисованные. Большой выдумщик и забавник, прямо-таки клоун, он заставлял людей смеяться, играя образами разных предметов. Мальчик уже решил, что, когда вырастет, станет устраивать на этой площади представления и сам будет их вести, одетый, так же как отец, в строгий темный костюм. В представлениях будут участвовать слоны и небольшая процессия актеров, одетых в костюмы комедия дель арте [3]3
  Комедия дель арте (ит.) – итальянская комедия масок, представление-импровизация на основе заданного сценария с постоянными персонажами (Арлекин, Коломбина, Бригелла, Панталоне и др.); была широко распространена в XVI–XVII вв.


[Закрыть]
, танцующих и жонглирующих шарами и булавами под веселую музыку маленького оркестрика медных духовых.

Все это случится потом, в какой-то момент, в сером месте, именуемом будущим, которое проявляет себя понемногу, день за днем. Так из всепоглощающих туманов, что иной раз окутывают Авентино зимой, появляется нечто, превращая его в мир привидений, совершенно незнакомый, полный тайных, ускользающих звуков и невидимых существ.

В таком тумане и слон может спрятаться, думал фантазер. Или тигр. Или еще какой-нибудь зверь, какого никто не смог бы выдумать – кроме, конечно же, Пиранези в один из самых мрачных моментов его вдохновения. И тут мечтатель вспомнил, что сказал отец всего несколько дней назад – правда, не слишком сердито. Не так уж и сердито.

«Чрезмерно развитое воображение никому еще не приносило пользы».

Да никому это и не нужно в такой день, совершенно не нужно. Середина июня, великолепное теплое и солнечное утро, и пока еще не заметно ни малейших намеков на ту адскую жару, которая обрушится с чистого и ясного неба еще до наступления августа. В этот момент в мечтах Браманте еще оставалось место для одного-единственного чуда, которое он всегда настоятельно желал увидеть перед тем, как войти в школу Святой Цецилии и приступить к занятиям.

– Алессио! – вновь позвал отец, чуть более строгим голосом.

Он понимал, о чем сейчас думает родитель. Ну конечно, ему уже семь, для своего возраста он очень высок и силен и уже слишком большой для подобных игр. И к тому же несколько – как это сказал отец? – своеволен и упрям.

Придумщик уже не помнил, когда отец впервые показал ему эту замочную скважину, но уже тогда сразу понял, что это их общая тайна. Время от времени к зеленой двери подходили другие люди и тоже заглядывали в щель. Иногда на улице останавливалось такси, из него на минутку выскакивали несколько ошалелых, бестолковых туристов, и дальнейшее казалось Алессио сущим грехом. Он считал, что это своего рода интимный ритуал, о котором известно лишь немногим, тем, кто жил на Авентинском холме, и о котором не следует говорить никому.

Чудо следовало искать на той стороне площади, ближе к реке, в белой мраморной сторожке при воротах, изукрашенной и забавной, одной из любимых придумок, как мальчик был уверен, того самого человека с усиками, который по-прежнему жил в его мыслях. Верхняя часть строения увита плющом, который спускался на четыре окна, заложенных камнем. «Слепые» – так их назвал Джорджио Браманте, любивший архитектуру и разбиравшийся в технике строительства. Теперь, став постарше, Алессио понимал, что здание по стилю очень напоминает мавзолеи, которые показывал отец, когда они вместе отправлялись на археологические раскопки и выставки, проводившиеся по всему городу. Отличие состояло в том, что здесь и мелась тяжелая двустворчатая дверь, старая и мощная, довольно обшарпанная и рассохшаяся. Сооружение, казалось, шепотом твердо сообщало всем: держись подальше.

Мавзолеи предназначались для мертвых, а мертвым не нужны двери, которые без конца открываются и закрываются. А это здание, как объяснил отец, стояло у входа в сад при дворце великого магистра мальтийских рыцарей, главы древнего и почетного ордена, членов которого можно найти по всему миру. Некоторые из них, преодолев силу обстоятельств, время от времени совершали паломничество в это место.

Фантазер по-прежнему хорошо помнил, как впервые услышал о рыцарях, живших неподалеку. В ту ночь он долго лежал в постели без сна, воображая, что слышит ржание их коней, доносимое теплым ветерком, или звон мечей по доспехам, когда они сходятся в поединке на тайном турнире в саду по ту сторону площади, созданной Пиранези. Может, они берут к себе мальчиков и делают из них пажей, будущих рыцарей? А круглый стол у них есть? Приносят ли они клятву на крови – обряд, который объединяет их в молчаливое, вечное братство? Есть ли у них книга, в которую записывают все добрые дела на тайном языке, недоступном для посторонних?

Даже теперь Алессио не имел ответов на эти вопросы. В сторожку почти никто не заходил. Мечтатель давно уже перестал за ней следить. Может, крестоносцы выходят лишь в темноте, когда он лежит в постели без сна, размышляя и гадая, что он такого натворил, что его без всякой причины изгнали из мира живых?

Рядом со сторожкой почти всегда стояла машина карабинеров [4]4
  Карабинеры – итальянская жандармерия.


[Закрыть]
, в ней сидели двое скучающих жандармов, которые нарочито внимательно осматривали всех любопытствующих, желая убедиться, что никто не проявляет чрезмерного любопытства. Это несколько принижало величие рыцарей. Было затруднительно представить себе, что Мальтийскому ордену, этому воплощению истинного рыцарства, нужны люди в мундирах, вооруженные пистолетами, чтобы охранять двери в их великолепный дворец.

Но там было и чудо, с которым он вырос и сроднился. Мечтатель еще помнил время, когда отец брал его на руки, мягко поднимал, и его глаза оказывались вровень с замочной скважиной – старая зеленая краска в этом месте за многие столетия облупилась, и под ней виднелось нечто похожее на свинец или тусклое серебро.

Пиранези – это, видимо, был он, ни у кого другого не хватило бы на такое ни ума, ни таланта – исполнил здесь свой самый последний трюк, завершивший ансамбль площади. Каким-то образом зодчий умудрился разместить замочную скважину на одной линии с базиликой Святого Петра, которая находилась в паре километров отсюда, за Тибром. И если заглянуть в это маленькое отверстие, можно увидеть потрясающий пейзаж. Посыпанная гравием дорожка указывала прямо через реку на собор, обрамленный с обеих сторон мощными кипарисами, образующими тоннель и похожими на темно-зеленые восклицательные знаки, такие высокие, что не умещались в границах видимого пространства. В конце этого естественного тоннеля возвышался огромный церковный купол, отчетливо видимый в ясный день. Казалось, он парил в воздухе, словно поддерживаемый некоей волшебной силой.

Фантазер много знал о художниках и архитекторах. Купол был творением Микеланджело. Может, они с Пиранези когда-то встречались и договорились: ты строишь церковь, а я делаю замочную скважину, и в один прекрасный день кто-нибудь обнаружит это чудо.

Алессио легко мог себе представить, как архитектор при этой мысли крутит ус. И еще мечтатель вообразил, что здесь имеется множество других загадок, других секретов, не разгаданных за все эти столетия, дожидавшихся, когда он родится и пойдет по их следу.

«Ты это видишь?»

Это был ритуал скромный, маленький, но важный, с которого начинался каждый день его школьных занятий и каждая воскресная прогулка, проходившая через площадь Пиранези. Когда Алессио смотрел в замочную скважину, вид, что открывался за рекой, этот потрясающий, великолепный вид, становился для него новым доказательством, что мир един, а жизнь продолжается. И лишь в последнее время мальчик начал понимать, что его отцу подобное подтверждение требовалось ничуть не меньше, чем ему самому. И маленькая ежедневная церемония вновь и вновь обновляла и укрепляла невидимую связь между ними.

«Да. Все по-прежнему на месте, все в порядке».

Ну, теперь можно начинать очередной день. Школа, пение и игры. Привычный и безопасный ритм семейной жизни. И все прочие ритуалы. Празднование его дня рождения тоже стало своего рода церемонией. Переход в особый возраст – семь лет, магическая цифра – был замаскирован под детский утренник. Утренник, в ходе которого отец достал из «мешка счастья» глупейший подарок – нечто, показавшееся Алессио интересным, когда он прочел инструкцию на упаковке, но удивившее позднее своей никчемностью.

Это были очки «мушиный глаз», хрупкая пластмассовая игрушка, здоровенная, громоздкая и неуклюжая, да к тому же скверно сработанная, с такими хилыми дужками, что они свободно болтались за ушами, когда виновник торжества аккуратно пристроил их концы под своими длинными иссиня-черными волосами и попытался удержать на месте. Игрушка предназначалась для того, чтобы видеть реальность такой, какой ее видит муха. Стекла магических очков были фасеточными, линзы сами состояли из множества линз – наверное, их были сотни, – как в цветном калейдоскопе, но без кусочков цветной бумаги, мешающих смотреть. «Мушиный глаз» давал возможность видеть вселенную, состоящую из взаимосвязанных изображений одного и того же предмета – все одинаковые и все разные, все связаны и все независимы. И каждое из них считает себя реальным, а соседа – воображаемым, каждое, наверное, живет под влиянием такой вот полной иллюзии. Он хорошо это понимал, уж его-то, Алессио Браманте, просто так не проведешь. Все видимое могло оказаться ненастоящим, нереальным; каждый цветок, которого он касался, каждый глоток воздуха – все это могло сделаться не более чем крошечным фрагментом, выпавшим из чьих-то изменчивых мечтаний.

Скорчившись и плотно прижавшись к двери, стараясь не обращать внимания на строгий, нетерпеливый голос отца, фантазер осознал еще одну вполне взрослую мысль, одну из множества, роившихся в последнее время в мозгу. Это был не просто взгляд мухи на мир, но еще и взгляд Бога – далекого, безликого, бесстрастного Бога – откуда-то из заоблачных высот, который мог отвести взгляд в сторону, прикрыть один глаз и прищурить другой в попытке лучше понять свои творения.

Алессио посмотрел в скважину более внимательно и задался вопросом: неужели этот мир и впрямь делится на множество миров? Или у нас имеется наш собственный, особый взгляд на него, способность, которая – из соображений доброты или удобства (он не был уверен, чего именно) – упрощает множественность мира и сводит его в единое целое?

Странные, причудливые мысли ребенка с чрезмерно развитым воображением.

Мечтатель знал, что отец вновь и вновь повторяет эти слова, хотя они никогда не слетали с его губ. Родитель говорил нечто совсем иное.

– Алессио, – не то жаловался на непослушание сына, не то умолял его Браманте-старший, – нам нужно идти. Уже пора.

– Почему?

«Какое это имеет значение, если я опоздаю? Школьные занятия продолжаются вечно. Что такое несколько потерянных минут, когда смотришь в таинственную замочную скважину, ищешь взглядом купол Святого Петра и пытаешься понять, кто же прав: люди или мухи?»

– Потому что сегодня не обычный день.

Тут мальчик оторвался от скважины, осторожно снял хрупкие очки и сунул в карман брюк.

– Правда?

Отец бросил взгляд на часы, что было совершенно не нужно. Джорджио Браманте всегда чувствовал время. Минуты и секунды, казалось, сами отсчитывались в его голове, всегда точно подсказывая, который теперь час.

– В школе будет собрание. Двери уже заперли, и тебе не войти до половины одиннадцатого…

– Но…

А ведь он мог бы просто остаться дома, почитать, помечтать.

– Никаких «но»!

Отец был немного возбужден и явно недоволен – не сыном, но самим собой.

– И чем же нам тогда заняться?

– Есть кое-что новое. – Браманте-старший улыбнулся при мысли, которой собирался поделиться. – Кое-что очень интересное.

Сын молчал, ожидая продолжения.

– Можешь и дальше расспрашивать, – продолжил отец. – О том месте, которое я обнаружил.

У мальчика на секунду замерло сердце. Новая тайна. Гораздо более значительная, чем та, на которую он смотрел сквозь замочную скважину. Сам слышал, как отец полушепотом рассказывал что-то по телефону; заметил, как много посетителей приходит к ним домой, а также то, что его всегда выставляют из комнаты, когда там начинается «взрослый» разговор.

– Да. – Фантазер помолчал, раздумывая, что бы все это могло значить. – Расскажи, пожалуйста.

– Ну так вот. – Джорджио поколебался, небрежно пожал плечами и засмеялся – манера, которую оба хорошо знали и понимали. – Не могу я тебе об этом рассказать.

– Ну пожалуйста!

– Нет. – Браманте-старший решительно помотал головой. – Это слишком важная вещь… о ней нельзя рассказать. Ее лучше увидеть своими глазами.

Археолог наклонился, улыбнулся и взъерошил Алессио волосы.

– Действительно такая важная? – переспросил мальчик, когда смог заставить себя произнести хоть слово.

– Да, действительно. И к тому же, – отец щелкнул пальцем по ненужным часам, – нам пора.

– Ох! – тихо выдохнул Алессио, и все мысли о Пиранези и его еще не обнаруженных задумках тут же вылетели из головы.

Джорджио Браманте наклонился к сыну и поцеловал в голову – совершенно необычный и неожиданный жест.

– Там все на месте? – небрежно спросил он и взял Алессио за маленькую сильную руку – занятой спешащий человек, это было видно сразу даже ребенку.

– Нет, – ответил мечтатель, хотя отец его уже не слушал.

Там просто ничего не было, ни в одном из сотен мельчайших, меняющихся миров, которые видел нынче утром. Купол Микеланджело спрятался, пропал где-то в тумане, повисшем за рекой.

ГЛАВА 2

Пино Габриэлли не был до конца уверен, верит ли он в существование чистилища, но по крайней мере знал, где последнее должно находиться – где-то между раем и адом, некий фильтрационный пункт для страдающих душ, ждущих, когда кто-то еще живущий, кто-то, кого они, возможно, знают, совершит соответствующий подвиг, нажмет на нужную кнопку и направит их дальше по надлежащему пути. Куда-то еще, в другое место, гораздо ближе. На стену служебного помещения его любимой церкви Святого Сердца Христова – церкви, в которой Габриэлли обретался большую часть времени с тех пор, как почти десять лет назад ушел в отставку с должности профессора архитектурного факультета университета Ла Сапьенца.

Не то чтобы это было тайной. В студеное февральское утро, когда над Тибром повисли в ледяном воздухе пряди тумана, Пино внезапно для себя заметил, что сюда явился посетитель – часы показывали всего двадцать минут восьмого, двери он должен был открыть лишь через десять минут. В дверях стоял мужчина, прямо под маленьким окном-розеткой, притопывая ногами от холода. Пока Габриэлли в последний раз осматривал реку, по которой лениво скользил одинокий большой баклан, то исчезая в серой пелене, то появляясь, он размышлял, что могло привести сюда этого неприметного типа среднего возраста. Не привычный молодой искатель сенсаций, насколько можно было судить по его внешности, хотя, конечно, точно сказать невозможно, поскольку незнакомец плотно закутался в тяжелое черное пальто, а шерстяную шапочку натянул на самые уши.

Габриэлли проскочил через улицу, лавируя между машинами – что поделаешь, час пик, – подошел ко входу в церковь и расплылся в самой доброжелательной улыбке, быстро бросив в сторону посетителя: «Бон джорно». [5]5
  Добрый день (ит.).


[Закрыть]
И услышал в ответ неясное бормотание. Говорил ранний посетитель по-итальянски, вот только слова едва просачивались сквозь толстый шарф, который этот тип натянул до самого носа. Может, именно этим и объяснялся столь ранний визит, а может, просто – чувствительностью к холоду, хотя нынче было не так уж скверно, как случалось по утрам в иные февральские дни, которые Габриэлли отлично помнил.

После того как незнакомец задал обычный вопрос: «Она по-прежнему на месте?» – у Пино сразу испортилось настроение. Посетитель оказался очередным любопытствующим туристом.

Церковный смотритель подавил готовое вырваться ворчание, достал старинный ключ от дверей главного входа, впустил посетителя и указал дорогу через неф, едва освещенный скудным утренним светом. Посмотрел вслед, а затем прошел в свою маленькую комнатку, погрел руки о картонный стаканчик с кофе-капуччино и взял единственный корнетто [6]6
  Рогалик.


[Закрыть]
с джемом – только это и позволяла диета, на которой он сидел. Пино сделалось немного не по себе. Он привык к тому, что первый час дня всегда был в его полном распоряжении, прежде чем сюда кто-то явится, час для чтения и размышлений, время, чтобы побродить по церкви, которую хранитель теперь считал своей собственной вселенной – хотя бы на несколько часов в день.

Габриэлли взял со стола брошюру и подумал, не пойти ли к посетителю и не предложить ли ее. Брошюру издали добрых двадцать лет назад, и она немного попахивала плесенью – а все оттого, что тираж был свален в сырой шкафчик в его кабинетике и буклеты валялись там пачка на пачке. Когда смотритель предлагал их посетителям, те обычно отрицательно качали головой и говорили: «Нет, не нужно», – но Пино вовсе не просил денег взамен. Бывший преподаватель был бы счастлив раздавать их бесплатно. Он ощущал бы себя гораздо более счастливым, если бы как можно больше людей оценили саму церковь, вместо того чтобы бежать к витринам, в которых – смотритель был в этом совершенно убежден – хранилось одно старое барахло.

В городе, переполненном и перегруженном барокко и классицизмом, церковь Святого Сердца Христова была единственным маленьким, ярким, неиспорченным образчиком северной неоготики. Туристы едва обращали на нее внимание, пробираясь мимо в жутком транспортном потоке, ругаясь и обреченно вздыхая. Улица, ведущая вдоль берега реки от замка Святого Ангела [7]7
  Исторический памятник, построенный в 132–134 гг.; служил усыпальницей римских императоров; в Средневековье – резиденция папы римского, сокровищница и тюрьма; позднее – штаб-квартира инквизиции; ныне музей.


[Закрыть]
на запад, и впрямь всегда была забита машинами. Габриэлли знал каждый дюйм этой церкви, каждую резную колонну, каждый изгиб изящного сводчатого потолка и отлично понимал – как архитектор по образованию и как простой зритель, – насколько церковь неоценимый памятник.

Те, кто знает итальянский, могут прочитать в путеводителе, как болонский архитектор Джузеппе Гуаланди, выполняя указание высокого французского клерка, желавшего одарить Рим миниатюрной копией знаменитого Шартрского собора, создал этот кафедральный собор, украшенный менее дорогими витражами и явно спроектированный для размещения в тесной городской застройке. Брошюра поведала бы о том, как этот сановный церковник, вдохновленный странным происшествием, имевшим место в этой самой церкви, распорядился создать здесь небольшую экспозицию всего из двух витрин – большой и маленькой, – заполненных скромной коллекцией экспонатов.

По какой-то причине – неизвестной Габриэлли, впрочем, ему это было совершенно безразлично – маленькая экспозиция стала фигурировать под названием «Иль Пикколо Мусео дель Пургаторио» – Малый музей чистилища. Он размещался в маленьком боковом приделе – комнатушке, которую многие годы, если не десятилетия, почти никто не посещал. Однако в нынешние времена публику все больше стали интересовать достопримечательности помимо обычных и привычных, таких как Колизей или базилика Святого Петра. И в какой-то непредвиденный момент истории церковь Святого Сердца Христова выбралась из пыльного забвения и заняла место в списках загадочных римских мест, которыми обменивались знатоки и истинные ценители.

Четыре дня в неделю, когда Габриэлли добровольно выступал в роли смотрителя и хранителя церкви, когда-то были для него временем медитаций и изучением темных закоулков творения Гуаланди. Теперь же сюда хлынул поток посетителей, увеличивающийся с каждым годом. Любопытные, по большей части молодые и, как Пино догадывался, в массе своей неверующие агностики тянулись сюда в надежде увидеть нечто, от чего по спине побегут мурашки. Люди искренне хотели поверить, что в этом мире, где господствует рутина, где все можно объяснить, достаточно лишь обратиться к компьютеру, весьма возможно, случается и нечто иное, некий призыв шепотом из ниоткуда: здесь есть много другого, если хочешь знать.

По большей части зеваки уходили разочарованными. Они наивно полагали, что чистилище и ад – синонимы; ожидали увидеть здесь нечто из Иеронима Босха: демонов, геенну огненную, ужасы, которые даже скептика убедят в том, что дьявол все еще разгуливает по земле, пытаясь найти брешь в событийном промежутке между возвращением людей с работы и вечерним сидением у телевизора, чтобы просочиться в жизнь невинных. Для подобной публики в этом музее не было ничего занимательного, способного привлечь внимание. Сам же Габриэлли, человек со вкусом и большой любитель иностранных авторов, частенько пускал в ход следующее определение: это больше в стиле Джеймса [8]8
  Джеймс Монтегю Роуз (1862–1936) – профессор Кембриджского университета, историк-медиевист, знаток Библии, автор многочисленных «готических» романов.


[Закрыть]
, чем Стивена Кинга.

Все, что хранитель церкви мог показать – всегда незаметно поворачиваясь к посетителям спиной, чтобы не видеть их разочарования, – были вещи, лежавшие в витринах уже несколько десятков лет: две стеклянные коробочки, содержавшие одиннадцать мелких предметов. Вполне земные предметы, призванные подтвердить, что страдающие, мучающиеся души и впрямь существуют. Бестелесные сущности, способные в некоторых случаях проникать в мир живых и передавать некие сообщения.

Был еще один экспонат, но Габриэлли всегда под любым предлогом поворачивался к нему спиной. Маленькую витрину в самом дальнем углу комнатки легко было просто не заметить. В ней под стеклом лежал единственный предмет, вполне современный – маленького размера майка с короткими рукавами и эмблемой начальной школы на груди. Вещь довольно необычная для школьной формы ребенка, к тому же начавшая выцветать после четырнадцати лет экспозиции под постоянным слепящим светом флуоресцентных ламп. И все же на ней легко можно было разглядеть семиконечную звезду, окаймленную черным кантом, в темно-синем круге со странными красными символами по краю. Большую звезду окружали семь звездочек поменьше, расположенных на равном расстоянии друг от друга по внешней стороне круга.

Какое-то время хранитель церкви пытался расшифровать эту любопытную эмблему, пока его не остановило грызущее ощущение слишком ретивого, слишком рьяного любопытства. И еще несомненное понимание того, что эта эмблема, каково бы ни было ее происхождение, безусловно, не имеет ничего общего с христианством, а это совершенно недопустимо для любой современной римской школы, даже в наш безбожный век.

Знаки, идущие по внешней стороне круга, были алхимическими символами, обозначающими месяцы года. Звездочки меньшего размера – к такому выводу смотритель пришел в конце концов – представляли собой семь планет древних: Меркурий, Венеру, Юпитер, Марс, Сатурн, Солнце и Луну. Звезда внутри круга была, вероятно, самой Землей, хотя Пино так и не нашел никаких справочных материалов, подтверждающих эту версию, и по-прежнему живший в нем ученый, пусть и вышедший на пенсию, решил – гипотеза весьма сомнительна. Но что бы она собой ни представляла, это был точно дохристианский символ. В конце концов Габриэлли решил, что эта большая звезда означает душу, суть человеческого существа, пытающегося найти свое место в равнодушной вечности.

К тому времени, когда начал размышлять о подобной возможности, хранитель церкви пришел к заключению, что предмет, помещенный в витрине, причиняет ему все большее и большее беспокойство. Все остальные экспонаты здесь принадлежали давно умершим. Этот же был недавним, современным. Пино даже несколько раз видел этого мальчика, бывшего владельца майки, когда отец приводил его с собой в расположенное неподалеку здание археологического факультета университета Ла Сапьенца. И пока отец там работал, ребенку разрешалось бродить по кабинетам, очаровывая всех, кто с ним встречался. Алессио Браманте, очень красивый мальчик, тоненький и высокий для своего возраста, очень любознательный, в присутствии отца явно стеснялся, что было немудрено: его родитель подавлял своим авторитетом даже старших по статусу коллег. Габриэлли, к собственному огорчению, обнаружил, что очень легко может в любой момент представить себе ребенка. Перед мысленным взором тут же возникала картина: мальчик стоит в его кабинетике очень серьезный и собранный, и неспешно задает умные вопросы о работе смотрителя. Длинные и блестящие черные волосы, живые карие глаза, всегда широко раскрытые, и внешность матери – спокойная, медлительная красота того типа, который многие столетия назад нашел свое признание на полотнах мастеров. Живописцы тех времен искали лица, способные одним успокаивающим взглядом заставить умолкнуть даже самых придирчивых знатоков, взглядом, который словно говорил: да-да, я знаю, но так уж получилось.

Это личное знакомство, эта метафизическая связь настолько меняла ситуацию, что в конечном итоге Пино стал держаться как можно дальше от этого экспоната. Хранитель решил, что это не приведет к добру – вечно мучиться размышлениями о выброшенной майке Алессио Браманте, мертвого школьника, жертвы трагедии, к пониманию которой никто не мог даже приблизиться. У Габриэлли случались моменты, когда он ужасно сожалел, что вообще связался с этой историей, поместив майку в Малый музей чистилища.

А теперь появилась еще одна причина для беспокойства и озабоченности, которая тревожила его гораздо больше, чем смотритель мог себе признаться.

На майке стали появляться следы крови.

Беатрис Браманте заявила, что обнаружила майку Алессио в комнате сына сразу после его исчезновения. И под самой нижней звездочкой заметила нечто необъяснимое: красное пятнышко, свежее и с неровными краями, словно капелька крови попала на материю всего несколько минут назад. Факт ее появления был совершенно необъясним. Майка, незадолго до трагедии выстиранная, лежала в комоде, и никто к ней не прикасался все эти заполненные поисками и тревогами дни. Пока ее случайно не обнаружили.

Мать ребенка обратилась к Габриэлли и спросила, нельзя ли включить майку в коллекцию Маленького музея в качестве современного доказательства того, что люди, трагически ушедшие от нас, могут тем не менее посылать послания живущим.

Сомнения, конечно, были. Пино считал, что майку следует передать в полицию, хотя многие полагали, что ужасное состояние, в которое впал отец ребенка, препятствует подобному решению. Священник, в то время совершавший службы с церкви, не слишком жаловал странный набор редкостей, доставшийся ему в наследство. Впрочем, даже он смягчился и отступил, поговорив с Беатрис Браманте, которая пребывала в отчаянии, но в то же время была настроена до крайности решительно. А истинная правда была проста как ясный день: пятнышко крови появилось на белой майке семилетнего мальчика, когда она, чистая и аккуратная, лежала в комоде у него дома. Именно в тот момент, когда он исчез – пропал без вести – и как все подозревали, погиб.

Все они уступили бедной матери, но очень скоро здорово пожалели о своем решении. Через три года после того, как майка попала под стекло витрины на стене Маленького музея, на ней появилось новое кровавое пятно. Потом, в последующие годы, еще два. Каждое из них было достаточно скромных размеров, чтобы не привлекать к себе внимания тех, кому это могло быть в новинку. Факт появления второго пятна был молчаливо признан служителями церкви, а сама витрина убрана с глаз долой, пока пятно не выцвело и не утратило яркость. После этого майку вернули на место, а о чудных метаморфозах не стали распространяться, опасаясь ненужной шумихи.

Но Габриэлли, который участвовал в этой затее, отлично понимал, что этот знак не последний. Если человек принимает положение о существовании чистилища, ему понятно, что тут происходит. Пятна – послание, некое сообщение. И они будут продолжать появляться, пока кто-то послание не услышит и не сочтет нужным действовать. Той частью своего сознания, что предпочитала рациональные объяснения, Пино понимал, что это невозможно, нелепо. Куда бы ни отлетел дух несчастного Алессио – одно только упоминание имени мальчика, даже про себя, тут же вызывало в памяти его образ: вот он стоит в его кабинете, серьезный и собранный, – он не в состоянии оставлять пятна на экспонате, хранящемся под стеклом витрины Маленького музея. Земному и потустороннему не полагается встречаться таким вот образом.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю