Текст книги "Прусская нить (СИ)"

Автор книги: Денис Нивакшонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 34 страниц)

Глава 78. Вечера с трубкой

Осень в тот год стояла долгая и удивительно тихая. Обычно в октябре в Бреслау уже дули пронзительные ветры, небо заволакивало свинцовой хмарыо, и дожди хлестали по крышам без устали. Но в 1773 году случилось иначе – листья на липах и клёнах держались до самого конца месяца, и солнце, уже по-осеннему нежаркое, но ещё щедрое, заливало улицы золотом. Воздух сделался до того прозрачным, что дальние башни ратуши виделись совсем близкими, а по утрам над Одером поднимался лёгкий туман, розовеющий на восходе.

В доме Николауса эти ясные дни встречали с особенной радостью. Лето выдалось хлопотное – заказы в мастерской, внуки, которые то и дело требовали внимания, огород, требующий полива в засуху. А тут словно сама природа велела притормозить, выдохнуть, посидеть на лавке и поглядеть на небо.

В то утро Николаус проснулся позже обычного. Солнце уже пробивалось сквозь щели ставен, рисовало золотые полосы на половицах, и где-то в городе перекликались петухи, но в доме стояла та особенная утренняя тишина, когда все ещё спят, а ты уже открыл глаза и лежишь, прислушиваясь к собственному дыханию.

Анна спала рядом, уткнувшись носом ему в плечо. Волосы её, давно уже тронутые сединой, разметались по подушке, и в утреннем свете казались не седыми, а серебряными. Дышала она ровно, спокойно – хорошо спалось.

Николаус осторожно высвободил руку, приподнялся на локте, поглядел на жену. Сколько лет уже вместе? Он попытался сосчитать в уме и сбился. Казалось, всегда. Будто не было той жизни до нее, будто она всегда была рядом – сначала санитаркой в госпитале, потом женой, матерью его детей, а теперь бабушкой его внуков. И каждый год прибавлял новые морщинки у её глаз, новые серебряные нити в волосах, и каждый год она становилась для него всё роднее, всё нужнее, как воздух, как вода, как табак в трубке по вечерам.

Анна во сне что-то пробормотала, пошевелилась и снова затихла. Николаус улыбнулся, осторожно выбрался из постели, натянул штаны, рубаху и вышел во двор.

Утро встретило холодом и тишиной. Яблоня стояла вся в золоте – листья ещё держались, но при малейшем ветерке срывались и кружились в воздухе, падая на траву, на лавку, на крышу сарая. Где-то вдалеке лаяли собаки, перекликались ранние прохожие, но здесь, в их дворе, было так тихо, что слышно было, как шуршат листья, падая с ветки на землю.

Николаус прошёлся по двору, проверил дрова – на зиму заготовили достаточно, поленница стояла под навесом аккуратной горкой. Заглянул в сарай, погладил инструменты – рубанки, стамески, пилы, все на месте, все ждут работы. Потом вернулся к дому, сел на лавку и достал трубку.

Она уже стала продолжением его руки. Тяжелая, темная, с серебряным мундштуком и тем самым сколом на чашечке, который он нащупывал пальцами каждый раз, когда курил. Скол этот давно перестал быть изъяном – сделался приметой, знаком, без которого трубка была бы неполной. Как шрам на ноге – напоминание о Кунерсдорфе, без которого он сам был бы неполным.

Николаус набил трубку табаком – не спеша, со вкусом, как учил его когда-то хозяин табачной лавки, – раскурил от трута, затянулся. Дым пошёл вверх, тая в прозрачном утреннем воздухе, и вместе с дымом уходили мысли, становилось легко и пусто внутри, и можно было просто сидеть и смотреть, как просыпается мир.

Завтракали в горнице, при открытых ставнях, чтобы солнце заливало стол. Анна сварила кашу, поставила крынку с молоком, нарезала хлеб крупными ломтями. Иоганн уже несколько лет жил отдельно – он теперь работал самостоятельно, брал заказы, и Николаус только радовался, глядя, как сын уверенно ведёт дело. Лена должна была прийти в гости, с детьми – обещала помочь с соленьями, потому что погреба уже ломились от банок, а капусту ещё предстояло рубить.

– Готфрид опять просился к тебе, – сказала Анна, прихлёбывая молоко. – Лена рассказывала, внук с утра только о деде и думает. Всё спрашивает, когда пойдём.

Николаус усмехнулся:

– Пусть приходит. Я ему обещал свистульку вырезать.

– Вырежешь – спать не будет, пока не научится свистеть, – покачала головой Анна, но в её глазах светилось тепло. – Ты с ними поосторожнее, балуешь ты их.

– Дедам положено баловать, – ответил Николаус. – Родители для строгости, а мы для баловства.

Анна фыркнула, но спорить не стала.

После завтрака Николаус вышел во двор, прихватил с собой деревяшку – кусок липы, мягкой, податливой, – и нож. Сел на лавку, закурил и принялся за работу. Свистулька дело нехитрое, но требует сноровки. Сначала вырезаешь заготовку, потом высверливаешь отверстие, потом подгоняешь так, чтобы свист получался звонкий, а не сиплый. Он резал и думал о внуке, о том, как тот будет дуть в свистульку, как у него надуются щёки и как он будет радоваться, когда получится первый звук.

Солнце поднималось выше, припекало уже ощутимо, хотя и не по-летнему жарко, а мягко, по-осеннему. Листья падали на Николауса, на его плечи, на колени, на деревяшку в руках. Он стряхивал их и продолжал резать.

Лена пришла ближе к полудню, ведя за руку Готфрида и неся на руках Анну-младшую. Готфрид, завидев деда, рванул так, что мать едва удержала его за шкирку.

– Деда! – завопил он на весь двор. – Деда, я пришел!

Николаус отложил нож и деревяшку, раскрыл объятия. Готфрид влетел в них, как ядро, уткнулся носом в грудь, замер на секунду и сразу затараторил:

– А что ты делаешь? А это мне? А почему ножом? А можно я тоже? А мама сказала, ты мне свистульку сделаешь! А где она?

– Погоди, погоди, – засмеялся Николаус. – Дай дух перевести. Свистульку я делаю, вот она. – Он показал заготовку. – Видишь? Ещё не готова. Надо подождать.

Готфрид насупился, разглядывая кусок дерева:

– А почему долго?

– Потому что быстро только кошки родятся, – ответил Николаус, подмигнув.

Лена тем временем устроилась на лавке, пристроила младшую рядом – та уже спала, укачалась по дороге. Анна-старшая вышла из дома, обняла дочь, поцеловала внучку в лоб.

– Умаялась? – спросила она.

– Есть немного, – призналась Лена. – Готфрид с утра на ушах стоит. Томас уже на стенку лезет. Говорит, пусть к деду идёт, там хоть тихо будет.

– Тихо, – усмехнулся Николаус, глядя, как Готфрид носится по двору, собирая листья в охапку и подбрасывая их вверх. – Очень тихо.

Анна села рядом с дочерью, достала вязание – носки для Готфрида, тёплые, на зиму. Спицы застучали мерно, успокаивающе. Лена прислонилась головой к материнскому плечу, прикрыла глаза.

– Хорошо у вас, – сказала она тихо. – Тихо. Спокойно.

– А у вас разве нет? – спросила Анна.

– Спокойно, – Лена вздохнула. – Но по-другому. Суета всё время. То одно, то другое. А тут как сядешь – и будто время останавливается.

Николаус слушал краем уха, продолжая резать свистульку. Хорошо, когда дети рядом. Когда они уже взрослые, со своими семьями, но всё равно приходят, садятся рядом, ищут защиты и покоя. Значит, не зря прожита жизнь. Значит, есть у них этот дом, куда можно прийти, когда устанешь от своей суеты.

Готфрид набегался, утомился и пристроился рядом с дедом на лавке. Смотреть, как нож легко снимает стружку, как из бесформенного куска дерева появляется что-то похожее на свистульку.

– Деда, а ты кого больше любишь – меня или Анну? – спросил он вдруг, глядя на деда снизу вверх серьёзным взглядом.

Николаус чуть ножом не порезался.

– Это ещё что за вопросы? – спросил он.

– Ну, – Готфрид замялся. – Мы с папой говорили. Он сказал, что деды всегда больше мальчиков любят. А мама говорит, что девочек. А я хочу знать.

Николаус отложил нож, посмотрел на внука. Потом на спящую Анну-младшую. Потом на Лену и Анну, которые замерли, прислушиваясь к разговору.

– Готфрид, – сказал он строго. – Я вас обоих люблю. И тебя, и Анну. И Лену с Иоганном. И бабушку твою. И всех сразу. И никого больше. Понял?

Готфрид подумал, наморщив лоб:

– А как это – всех сразу?

– А вот так, – Николаус взял внука за руку, положил себе на грудь. – Чувствуешь, сердце бьется?

– Чувствую.

– Одно сердце на всех. И всем места хватает. Понял?

Готфрид кивнул, хотя по глазам было видно, что понял он не до конца. Но вопросов больше не задавал.

Лена за спиной тихо засмеялась:

– Ловко ты, пап.

– А то, – ответил Николаус. – Я старый, хитрый.

День покатился дальше, медленный и спокойный. Лена с Анной ушли в дом – рубить капусту. Оттуда доносился стук сечек, приглушённые голоса, иногда смех. Готфрид носился по двору, собирал листья, строил из них шалаши, разрушал и строил снова. Анна-младшая проснулась, её покормили, и она снова уснула, сытая и довольная.

Николаус докурил трубку, выбил золу о край лавки, спрятал в карман. Взялся за свистульку снова. Уже почти готово – осталось отверстие подогнать. Он дунул в заготовку – раздался тонкий, неверный свист. Ещё немного подправить ножом – и будет в самый раз.

Готфрид, услышав свист, подбежал:

– Свистит! Деда, уже свистит!

– Рано радуешься, – остановил его Николаус. – Сейчас доделаю. Сядь и жди.

Готфрид сел, сложив руки на коленях, и замер – редкое зрелище. Глаза его горели нетерпением, но он терпел, смотрел, как дед точит, дует, снова точит.

Наконец Николаус протянул внуку свистульку:

– Держи. Только во дворе свисти, в дом не тащи, бабушка заругает.

Готфрид схватил свистульку, приник губами – и по двору разнёсся пронзительный, радостный свист. Он свистел и свистел, надувая щёки, краснея от натуги, и лицо его сияло таким счастьем, что Николаус невольно улыбнулся.

– Ну, теперь покоя не будет, – сказал он.

Анна высунулась из дома:

– Это что за безобразие? Готфрид, а ну тише, сестру испугаешь!

Но голос у неё был не сердитый, а скорее делано-строгий. Готфрид на секунду притих, а потом снова засвистел, но уже тише, осторожнее.

К вечеру Лена с Готфридом ушли. Анна-младшая проснулась, её снова покормили, запеленали, и она лежала в своей корзине, пускала пузыри и гукала, разглядывая потолок. Анна-старшая устала за день, сидела на лавке, вязала, изредка поглядывая на внучку.

Николаус курил. Трубка горела ровно, табак потрескивал, дым уходил в вечернее небо. Солнце уже село, но совсем не стемнело – на западе всё ещё держалась широкая оранжевая полоса, и небо над ней было нежно-зелёным, прозрачным, как вода в горном ручье.

– Хороший день был, – сказала Анна.

– Хороший, – согласился Николаус.

– Завтра что делать будешь?

– В мастерскую надо. Иоганн там без меня справляется, но заказ большой, помощь нужна.

– Возьми Готфрида, – предложила Анна. – Пусть посмотрит. Мальчишкам интересно. Да и прадеда с прабабкой увидит.

– Возьму, – кивнул Николаус. – Пусть привыкает. Может, и из него столяр выйдет.

– Или солдат, – тихо сказала Анна.

Николаус помолчал. Потом ответил:

– Не дай Бог.

Анна ничего не сказала, только руку супруга погладила. Знала, о чём он думает. Знала, как снятся ему по ночам кошмары, как он просыпается в холодном поту и долго смотрит в потолок, не в силах заснуть снова. Война не отпускала. Никогда не отпускает.

Они сидели молча, прижавшись друг к другу. В доме горела свеча, отбрасывая тёплый свет на стены. Где-то вдалеке лаяли собаки, перекликались ночные сторожа. Город засыпал.

Николаус курил и думал. Мысли текли медленно, как осенний мёд. О детях, о внуках, о мастерской, о том, что крышу надо бы подлатать до снега. О том, что Анна в последнее время кашляет по утрам – надо бы заварить ей трав, от простуды. О том, что жизнь проходит, а он и не заметил как. Кажется, только вчера был молодым солдатом, поддерживал артиллерийским огнём атаку пехоты под Мольвицем, а сегодня уже дед, сидит под яблоней с трубкой и смотрит, как внук свистит в свистульку.

Рука машинально гладила скол на трубке. Привычка, уже многолетняя. Он и не замечал, что делает это, пока Анна не сказала:

– Всё гладишь свою отметину.

Николаус посмотрел на трубку, на скол.

– Привык, – ответил он. – Она теперь как родная. Без этого скола будто и не та была бы.

Анна помолчала, потом сказала задумчиво:

– У каждого свой скол. У кого снаружи, у кого внутри.

Николаус повернулся к ней:

– Это ты к чему?

– Да так, – Анна пожала плечами. – К тому, что ты со своим сколом сроднился. А другие свои шрамы прячут, стесняются. А зря. Они же тоже часть нас.

Николаус смотрел на супругу и думал, какая же она мудрая, его Анна. Не училась нигде, книг мало читала, а понимает такие вещи, которые и учёным не всегда открываются.

– Ты у меня умная, – сказал он.

– А то, – усмехнулась Анна. – Только ты один это замечаешь.

Они снова замолчали. Догорала трубка, догорал день, догорала осень за окном.

– Анна, – позвал Николаус тихо.

– М?

– А ты никогда не думала… откуда я взялся такой?

Анна подняла на него глаза:

– В смысле?

– Ну, – Николаус замялся, подбирая слова. – Ты когда-то говорила… что странный я. Не как все. Что есть во мне что-то не здешнее.

Анна смотрела на супруга внимательно, ждала.

– Я и сам иногда думаю, – продолжал Николаус. – Будто есть во мне что-то… другое. Будто я что-то забыл. Что-то важное. А что – не вспомню.

Он замолчал, уставившись на трубку. В голове было пусто и одновременно полно – мыслей не было, только смутное, щемящее чувство. Будто он стоит на пороге чего-то, но дверь закрыта, и ключа нет.

Анна взяла его за руку, сжала крепко:

– Николаус, послушай меня. Ты – это ты. Мой муж, отец моих детей, дед моих внуков. Самый лучший человек, какого я знаю. И не важно, откуда ты взялся и что там забыл. Ты здесь. Сейчас. С нами. Этого довольно. Прошлое на то и прошлое, чтобы остаться в прошлом.

Николаус смотрел на супругу, и постепенно щемящее чувство отступало, таяло, как дым от трубки. Анна права. Какая разница, что там было? Главное – что есть. Она. Дети. Внуки. Этот дом. Эта яблоня.

– Ты права, – сказал он. – Глупости это.

– Глупости, – согласилась Анна. – Пойдём в дом, холодно уже.

Они поднялись, пошли в дом. Анна ушла в спальню, а Николаус задержался в горнице. Подошёл к колыбели, где спала Анна-младшая, поправил одеяльце. Посмотрел на спящее личико – крошечное, беззащитное, родное.

– Живи, – шепнул он. – Расти.

И пошёл спать.

Ночью Николаус проснулся от тишины.

Он лежал на спине, смотрел в потолок, залитый лунным светом. Анна тихо посапывала рядом, уткнувшись носом ему в плечо. За окном стрекотали сверчки – последние, осенние, уже сонные. Пахло ночной прохладой и сеном.

Мысль пришла сама собой, незваная, но отчётливая, как удар колокола:

«Интересно, кто-нибудь ещё будет держать эту трубку, когда меня не станет?»

Николаус усмехнулся в темноте. Глупая мысль. Трубка – это просто трубка. Продадут, потеряют, выбросят. Кому она нужна, старая, со сколом?

Но почему-то от этой мысли стало грустно. Будто он терял что-то важное, что-то, что должно было остаться после него. Не дом, не мастерскую, не даже детей с внуками – а вот эту самую трубку, тёмный морёный дуб, серебряный мундштук, скол на чашечке.

Николаус повернулся на бок, прижался к тёплому боку Анны и закрыл глаза.

– Спи, – шепнул он сам себе. – Всё хорошо.

И провалился в сон – глубокий, спокойный, без сновидений. Такой, какой бывает только у людей, проживших хороший день и знающих, что завтра будет ещё один.

Глава 79. Болезнь Анны

Зима пришла рано и неожиданно. Ещё вчера листья кружились в воздухе, солнце пригревало по-осеннему мягко, а сегодня небо заволокло тяжёлыми тучами, и с утра повалил снег – крупный, мокрый, липкий. Он падал хлопьями, залеплял окна, укрывал землю белым покрывалом, и к вечеру улицы Бреслау утонули в сугробах.

Николаус встретил эту зиму с привычной хозяйственной заботой – проверил, достаточно ли дров, утеплены ли окна, не дует ли где. Анна посмеивалась над ним: «Как старый крот, всё роешься, всё проверяешь». Но в её глазах светилась благодарность – знала, что муж заботится о доме и о ней.

А через неделю после первого снега Анна слегла.

Началось с малого – покашливала по утрам, отмахивалась: «Пустяки, пройдёт». Николаус гнал её к печке, поил горячим молоком с мёдом, кутал в шаль. Анна ворчала, что он как наседка, но слушалась.

А потом в один день всё переменилось.

Николаус проснулся среди ночи от странного звука. Сначала не понял, что это, а потом услышал – Анна дышала тяжело, с хрипом, будто воздух с трудом пробивался сквозь грудь. Он зажёг свечу, повернулся к супруге – и похолодел.

Лицо жены горело румянцем, но румянец был нездоровый, пятнистый, губы потрескались, глаза блестели лихорадочно. Она металась по постели, сбивая одеяло, и что-то бормотала в забытьи.

– Анна, – позвал Николаус, тронул за плечо. – Анна, очнись.

Она посмотрела на него мутно, непонимающе и снова провалилась в беспамятство.

Николаус вскочил, накинул тулуп, выбежал во двор. Ночь, мороз, снег хрустит под ногами. Он заметался по двору, не зная, что делать. Лекаря! Надо лекаря! Но где его взять в такую ночь?

Он вернулся в дом, растолкал Иоганна. Тот спал в малой горнице, приходил иногда ночевать, когда работы в мастерской было много.

– Иоганн, вставай! – Николаус тряс сына за плечо. – Мать плоха! Беги к лекарю, к тому, что на Рыночной площади, разбуди, приведи! Живо!

Иоганн, спросонья ничего не понимая, натянул штаны, тулуп, выскочил в ночь. Николаус вернулся к Анне.

Она металась, бредила. Говорила что-то о детях, о Марте, о какой-то девушке в белом чепце – Николаус не разбирал слов, только гладил горячую руку и шептал:

– Держись, дорогая. Держись. Я здесь. Я рядом.

Лекарь пришёл только под утро. Важный, в парике, с надменным лицом. Осмотрел Анну, послушал дыхание, покачал головой:

– Воспаление в груди. Горячка. Надобно кровь пустить, чтобы жар вышел. И клистир поставить – очистить чрево от дурных соков.

Николаус нахмурился. Что-то внутри него воспротивилось, забилось, как птица в клетке.

– Кровь пускать? – переспросил он. – Она и так слабая.

Лекарь посмотрел на него снисходительно, как смотрят на неразумное дитя:

– Сударь, я учился в Галле. Я знаю, что делаю. Если не пустить кровь – горячка усилится, и больная сгорит за день-два. Это единственный способ.

Николаус колебался. Рядом стоял Иоганн, бледный, испуганный. Лена, которую уже успели позвать, сидела у постели матери и плакала. Все смотрели на него. Кто он такой, столяр, бывший солдат, чтобы спорить с ученым человеком?

– Делайте, – сказал он глухо и вышел во двор.

Николаус стоял под яблоней, голой, засыпанной снегом, и смотрел на серое утреннее небо. В руках машинально вертел трубку – сам не заметил, когда достал. Снег падал на плечи, на голову, таял на горячем лице.

Из дома доносились приглушённые звуки. Потом всё стихло.

Вышел лекарь, вытирая руки о тряпицу:

– Я пустил кровь, поставил клистир. Теперь надо ждать. Если к вечеру жар спадет – выживет. Если нет… – Он развёл руками. – Воля Божья.

Николаус молча сунул ему плату. Лекарь ушёл.

Весь день Николаус просидел у постели Анны. Лена приносила еду, но он не притрагивался. Иоганн топтался в дверях, не решаясь войти. Анна металась, дышала всё тяжелее, хрипы становились громче, страшнее.

К вечеру жар не спал – усилился. Анна горела, как печь, щёки пылали, губы потрескались ещё больше, дыхание с присвистом вырывалось из груди. Временами она приходила в себя, смотрела на Николауса мутными глазами, пыталась что-то сказать, но слова тонули в хрипах.

– Папа, – Лена зашла, встала за спиной. – Папа, может, ещё лекаря позвать? Может, он что-то ещё сделает?

Николаус молчал долго. Потом поднял взгляд на дочь:

– Лекарь её убивает. Ты не видишь? После его кровопускания ей только хуже.

Лена ахнула:

– Папа, что ты говоришь! Он учёный человек!

– А я, – Николаус встал, – я солдат. Я видел, как люди умирают. И видел, как выживают. Иди, Лена. Иди к детям. Я сам.

Лена хотела возразить, но взглянула на отца и не посмела. Вышла.

Николаус остался один.

Ночь выдалась страшная.

Анна металась, бредила, звала детей, плакала, смеялась, снова плакала. Николаус сидел рядом, держал её за руку, гладил по голове, по лицу, по плечам. Рубашка на ней промокла от пота, волосы прилипли ко лбу.

– Анна, – шептал он. – Анна, слышишь меня? Ты сильная. Ты меня с того света вытащила, помнишь? В госпитале, когда я раненый лежал. Ты меня выходила. Теперь я тебя вытащу. Только держись. Держись, родная.

Она не слышала. Бредила.

Николаус в какой-то момент не выдержал, вышел во двор. Ночь, мороз, звёзды. Он прислонился спиной к яблоне, достал трубку. Руки дрожали так, что табак сыпался мимо чашечки. Он чертыхнулся, кое-как набил, раскурил. Затянулся – дым обжёг горло, но не помог. Ничего не помогало.

Николаус смотрел на трубку, на скол, который столько лет гладил пальцами. И вдруг, ни с того ни с сего, в голову пришла мысль. Чёткая, ясная, будто кто-то шепнул на ухо:

«Кровопускание убивает. Она умрёт, если продолжать. Надо иначе».

Николаус замер. Откуда? Откуда это знание? Он не лекарь, никогда не учился. Просто солдат, просто столяр. Но мысль сидела в голове, как гвоздь, вбитый в доску.

Он вспомнил. Вспомнил, как на войне, после Кунерсдорфа, когда он сам лежал раненый, какой-то старый фельдшер говорил что-то о горячке. О том, что кровь пускать нельзя, что надо поить, обтирать, открывать окна… Или не на войне? Или где-то ещё?

Николаус напряг память – и ничего. Только пустота. Но знание осталось.

Он резко затушил трубку, сунул в карман и пошёл в дом.

Утром он встретил Лену решительно:

– Лекаря больше не звать. Делать будем по-своему.

Лена побелела:

– Папа, ты с ума сошёл! Мама умрёт!

– Она умрёт, если мы будем слушать этого палача в парике, – отрезал Николаус. – Делай, что говорю.

Первым делом он открыл окно. В комнату ворвался морозный воздух, Лена ахнула, замахала руками:

– Ты её застудишь!

– Ей не хватает воздуха, – ответил Николаус. – Лёгким нужна свежесть. Не бойся, я знаю.

Он принёс таз с холодной водой, разбавил уксусом, намочил тряпицу и начал обтирать Анне грудь, руки, ноги. Кожа горела под пальцами, но постепенно, после нескольких обтираний, жар начал спадать – чуть-чуть, на самую малость.

– Теперь питьё, – сказал Николаус. – Лена, у бакалейщика есть горчица?

– Есть, – растерянно ответила Лена.

– Неси. И соды прихвати.

Ещё до того, как Лена ушла, Николаус вспомнил про запас ивовой коры, что сушилась на чердаке с прошлого года. Он сбегал, принёс горсть, заварил кипятком и теперь склонился над Анной, приподнял её голову, поднёс кружку с тёплым отваром. Анна пила с трудом, давилась, кашляла, но пила.

К вечеру того же дня пришла соседка, старая фрау Мюллер, известная своими травяными сборами. Николаус попросил у неё сушёной мать-и-мачехи, ромашки, липового цвета. Соседка принесла, покачала головой, глядя на больную, но ничего не сказала.

Николаус заварил травы, поил Анну каждые полчаса – по глотку, по два, заставлял, уговаривал, иногда вливал силой. Лена помогала, хотя руки у неё дрожали и глаза были красными от слёз.

– Папа, откуда ты это всё знал? Про обтирания, про горчицу, про кору? Ты же не лекарь.

Николаус долго молчал, потом ответил не сразу, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя:

– Знаешь, Лена… я вдруг, когда мать слегла, вспомнил… будто меня самого так когда-то лечили. Давно, в детстве.

Лена удивлённо посмотрела на него:

– В детстве? Но ты же… – Она запнулась. – Ты же всегда говорил, что родителей не помнишь. Что сиротой рос.

Николаус замер. Верно. Он и сам забыл. Столько лет прошло, столько всего было, что легенда, придуманная когда-то для вербовщика, стёрлась, стала чужой. А это… это было другое. Живое.

– Не знаю, – сказал он медленно. – Может, не родители. Может, кто-то другой. Я лица не вижу, только руки. Тёплые руки. И голос. И запах какой-то… нездешний. – Он усмехнулся, но как-то растерянно. – И одета была странно. Не по-нашему. Будто из другого мира. А что делала – всё то же самое: горчичники, обтирания, питьё тёплое с содой. Я тогда выздоровел.

Лена смотрела на отца, не понимая, но и не спрашивая больше. Что-то в его голосе останавливало вопросы.

– Может, память предков, – сказал Николаус после долгой паузы. – Может, сон. А может… – Он задумался. – А может, у каждого человека есть где-то глубоко внутри знание, как жить. Как детей растить, как больных лечить. Просто не все его слышат.

Лена помолчала, потом спросила тихо:

– А ты слышишь?

Николаус посмотрел на дочь, и в глазах его было что-то тёплое и усталое одновременно.

– Когда очень сильно надо – слышу.

Третий день болезни стал решающим.

Ночью Анне стало хуже. Жар поднялся снова, дыхание сделалось таким тяжёлым, что хрипы были слышны во всём доме. Она перестала приходить в себя, только металась и стонала.

Николаус не отходил от постели. Он делал всё, что мог – обтирал, поил, ставил горчичники на грудь, заставлял дышать паром над отваром с содой. Но ничего не помогало. Анна угасала на глазах.

Под утро случилось это.

Анна вдруг перестала дышать.

Николаус сидел рядом, держал её за руку, и вдруг почувствовал – рука обмякла, грудная клетка не вздымается. Он замер на секунду, а потом схватил, приподнял, прижал к себе:

– Анна! Анна, дыши! Дыши, слышишь?!

Она не дышала.

Николаус, не помня себя, начал трясти супругу, гладить по спине, по груди, что-то кричать. В голове было пусто, только одна мысль билась, как птица о стекло: «Нет, нет, нет, только не это, только не она…»

И вдруг Анна вздрогнула, дёрнулась всем телом, и из груди вырвался хрип – глубокий, страшный, но живой. Она задышала. Тяжело, с трудом, но задышала.

Николаус прижал её к себе, гладил по голове, по спине, шептал что-то бессвязное, сам не понимая что. По лицу его текли слезы – он даже не замечал.

Анна открыла глаза. Мутные, ничего не понимающие, но открыла. Посмотрела на него, шевельнула губами:

– Николаус…

– Я здесь, – ответил он. – Я здесь, родная. Я никуда не уйду.

Она снова закрыла глаза и провалилась в сон. Но на этот раз – в спокойный, ровный сон без бреда и метаний.

К утру жар спал окончательно.

Анна спала – впервые за эти дни нормально, глубоко, ровно дыша. Николаус сидел рядом, держал руку супруги и смотрел на её лицо. Осунувшееся, бледное, с тёмными кругами под глазами, но живое. Живое!

Через неделю Анна уже сидела в постели, пила бульон и слабо улыбалась. Лена суетилась вокруг, поправляла подушки, приносила то одно, то другое. Иоганн заходил каждый вечер, сидел рядом, рассказывал о мастерской, о заказах, о городских новостях.

Николаус почти не отходил от жены. Спал тут же, в кресле-качалке, которое перетащил от печки. Просыпался каждый час, проверял, дышит ли, не поднялся ли жар. Анна ворчала на него:

– Да отдохни ты, старая перечница. Я уже здорова.

– Помолчи, – отвечал Николаус. – Я сам знаю, когда ты здорова.

Однажды, когда они остались одни, Анна взяла его руку, поднесла к губам, поцеловала.

– Спасибо тебе, – сказала она тихо. – Я знаю, что это ты меня вытащил. Не лекарь этот, не травы. Ты.

Николаус смутился, отвел взгляд:

– Глупости. Сама выкарабкалась.

– Не глупости, – Анна сжала его пальцы. – Я помню. Помню, как ты меня звал, когда я уже уходила. Помню твой голос. Он меня вернул.

Николаус молчал. Что тут скажешь?

– Откуда ты знал? – спросила Анна. – Про обтирания эти, про травы, про то, что окна открывать надо? Лекари так не делают.

Николаус долго молчал. Потом ответил:

– Не знаю, Анна. Просто знал. Будто кто-то шепнул. Или… будто я всегда это знал, просто забыл, а тут вспомнил.

Анна смотрела на него долгим, внимательным взглядом. Потом кивнула:

– Ты у меня вообще особенный. Я всегда это знала.

Она улыбнулась и закрыла глаза. Засыпала.

Николаус посидел ещё немного, потом встал, вышел во двор.

День выдался морозный, но солнечный. Снег искрился, на ветках яблони сидели снегири, красногрудые, важные. Николаус достал трубку, набил, раскурил.

Руки всё ещё дрожали – отходило. Трое суток без сна, без отдыха, на одном дыхании. Он только сейчас понял, как устал. Как вымотался. Как боялся.

Сел на лавку, затянулся. Дым уходил в морозное небо, таял в солнечном свете. Трубка грела ладонь, скол под пальцами казался особенно отчётливым сегодня.

Николаус смотрел на этот скол и думал. О том, что трубка эта – странная. Купил когда-то, уронил сразу, разбил, а она всё равно его. И с каждым годом всё роднее. И в самые страшные минуты – вот как эти дни – она была с ним. Лежала в кармане, грела, успокаивала. Будто знала, что нужна.

– Спасибо, – сказал он тихо, неизвестно кому. Трубке? Богу? Той странной памяти, что жила в нём и не давала умереть самым важным знаниям? Он и сам не знал.

Николаус курил и думал о том, что жизнь – странная штука. Столько лет прожито, столько всего было – войны, ранения, потери, радости. И всё это привело его сюда, под эту яблоню, с этой трубкой в руках, с этой женщиной в доме. И если бы ему сказали когда-то, что он сможет победить смерть, он бы не поверил. А вот поди ж ты.

Он затянулся в последний раз, выбил золу, спрятал трубку в карман. Встал, пошёл в дом.

Анна спала. Лицо её во сне было спокойным, почти молодым. Николаус постоял над ней, потом наклонился, поцеловал в лоб.

– Живи, – шепнул он. – Живи долго. Я без тебя никак.

И вышел, прикрыв дверь.

За окнами начал падать снег, крупный, пушистый, медленный. Зима только начиналась, но в доме было тепло и спокойно. И жизнь продолжалась.