Текст книги "Прусская нить (СИ)"

Автор книги: Денис Нивакшонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц)

Глава 37. Новая кампания

Весна явила своё лицо не календарём, а приказом о выступлении. Его зачитали на рассвете, когда последние звёзды ещё цеплялись за бархатный полог неба, а восток тлел пепельным светом. Слова капитана Штайнера, отрывистые и металлические, как взмах сабли, падали в мёртвую тишину построения:

– По велению его величества короля Пруссии Фридриха Второго. Австрийская корона отказывается признать наши требования и стягивает войска. Зимняя передышка окончена. Армии выступить в поход и решительным ударом принудить врага к миру. Наша батарея вливается в состав корпуса фельдмаршала Шверина. Выступление – сегодня, в шесть утра. Походное построение.

Ни слова больше. Никаких патриотических призывов. Сухая констатация, как диагноз. И этот диагноз был встречен не ропотом, а гробовой, тяжёлой тишиной, в которой слышалось лишь тяжёлое дыхание сотен мужчин и тоскливый крик одинокой вороны.

Для Николауса этот момент не стал неожиданностью. Он стоял в строю, чувствуя привычный вес фейерверкерского галуна на плече, и смотрел поверх головы капитана на постепенно светлеющее небо. Внутри не было ни страха, ни азарта. Лишь ледяное спокойствие механизма, запущенного после долгого простоя. Все шестерёнки мыслей, рычаги рефлексов пришли в движение, издавая почти слышимый внутренний гул готовности. Выступление. Поход. Бой. Цепочка была ясна и неумолима.

Он повернулся к своему расчёту, сбившемуся в тесную кучку возле «Валькирии». Их лица в предрассветных сумерках казались вырезанными из тёмного дерева – жёсткие, с заострившимися чертами.

– Вы слышали, – сказал он ровно, без интонаций. – Шесть часов. У нас полтора часа на окончательную подготовку. Йохан – проверь упряжь, особенно хомут на левой пристяжной, он натирал. Фриц – сверься со списком снарядов, погруженных прошлой ночью. Курт, Петер, Ганс – полная ревизия колёс, осей и ящика с инструментом. Я проверяю ствол и запальное отверстие.

Не было нужды в подробных объяснениях. Они отработали эти действия за зиму десятки раз. Каждый знал своё место, свои движения. Это был их ритуал, и сейчас он исполнялся с сосредоточенной, почти религиозной тщательностью.

Николаус подошёл к «Валькирии». Пушка, укутанная на ночь в парусину, казалась спящим зверем. Он сдёрнул покрытие, и бронза ствола, отполированная до зеркального блеска, холодно блёснула в первых лучах солнца. Провёл ладонью по гладкой поверхности, ощущая под пальцами микроскопические неровности литья. Глаза, суженные до щёлочек, изучали каждую деталь: запальное отверстие (чистое, прочищенное медной проволокой), прицельные приспособления (не погнуты, винты ходят плавно), цапфы (смазаны свежим гусиным жиром). Этот осмотр был не просто проверкой. Напоминая молчаливый диалог мастера с инструментом. Ты готова? Я готов. Мы снова пойдём вместе.

Рядом кипела работа. Йохан, согнувшись в три погибели, проверял сбрую шестёрки лошадей, которые, чуя скорый поход, нервно перебирали копытами и фыркали, выпуская в холодный воздух клубы пара. Его огромные руки с неожиданной нежностью поправляли ремни, проверяли застёжки. Фриц, с прищуренным глазом и куском грифеля в руке, сверял номера на ящиках со снарядами со списком в потёртой записной книжке. Курт и Ганс, вооружившись молотками, обстукивали каждое колесо, прислушиваясь к звуку, а Петер проверял запасные части в кожаном ящике – отвёртки, ключи, запасные винты.

Николаус наблюдал за ними краем глаза, и в его душе, скованной льдом готовности, шевельнулось нечто тёплое. Это были уже не те растерянные новобранцы, которых он получил под начало в прошлом году. Они стали специалистами. Выросли. Закалились. И он, Николаус, был этому свидетелем и отчасти причиной.

Ровно в шесть по солнцу раздалась команда: «По коням! Батарее строиться в походную колонну!»

Последние приготовления, последние удары молотка, последние крепкие узлы на верёвках, удерживающих поклажу на лафете. «Валькирию» выкатили на улицу, где уже выстраивался длинный хвост артиллерийского обоза. Лошади впряглись, угрюмый форейтор занял своё место, щёлкнул языком. Расчёт занял позиции: двое на передке, остальные – рядом, наготове.

И тут Николаус почувствовал, как изменилась его роль. Капитан Штайнер, проезжая вдоль строя, остановил коня рядом.

– Фейерверкер Гептинг, ко мне.

Николаус подошёл. Капитан, не слезая с седла, кивнул на возвышенность впереди, куда только что ускакал разъезд.

– Вы двигаетесь в авангарде. Через два часа марша – развилка. Правая дорога ведёт к броду, левая – в обход, через лес. Ваша задача – оценить проходимость для орудий. Лесная дорога короче, но если она размыта – потеряем полдня. Решение за вами. Доложите, когда определитесь.

Это была не команда, а консультация. Капитан спрашивал его мнения. Внутри что-то ёкнуло – смесь гордости и тяжелейшей ответственности. От его выбора зависел маршрут всей батареи, а возможно, и сроки соединения с основными силами.

– Так точно, господин капитан.

– И ещё, – добавил Штайнер, понизив голос. – У вас в расчёте теперь двое новичков. Зелёные. Обучайте их на марше. Чтобы к первому бою они уже не путали банник с шомполом.

– Будет сделано.

Когда колонна тронулась, Николаус занял своё место рядом с орудием, но сознание работало в ином режиме. Он не просто шёл, а оценивал. Глаза, привыкшие выискивать цели, теперь сканировали дорогу: глубину колеи, состояние грунта, угол подъёма. Уши ловили не только лязг амуниции и топот, но и скрип колёс, говорящий о нагрузке, фырканье лошадей, свидетельствующее об их усталости. Он был уже не просто наводчиком. Постепенно становясь тактиком. Его мысли работали в категориях, знакомых римским легатам или маршалам Франции, но применённые к грязным силезским просёлкам и шестифунтовой пушке. И эта новая роль требовала иного масштаба мышления.

Через два часа они вышли на развилку. Правая дорога, широкая и наезженная, уходила вниз, к ленте реки, где виднелся низкий, бревенчатый мост. Левая – узкая, заросшая по краям молодым орешником, уползала в чащу леса. Николаус поднял руку, остановив расчёт.

– Фриц, Йохан – со мной. Курт, остальные – оставаться здесь, не распрягать.

Он пешком прошёл по лесной дороге метров двести. Грунт был мягким, но не размокшим. Колейность – умеренной. Проблемой могли стать корни и низко нависающие ветви. Он оценил ширину – «Валькирия» пройдёт, но вплотную. Одно неверное движение – и можно зацепиться лафетом за дерево.

– Что думаешь? – спросил Йохан, пнув сапогом ком земли.

– Дорога проходима, – заключил Николаус. – Но медленно. И риск зацепиться. На мосту – увереннее, но там нас могут видеть. И мост может быть слаб.

– Решай, профессор, – сказал Фриц, пожимая плечами. – Ты теперь начальник.

Николаус посмотрел на небо, оценивая время. Потом на карту, выданную капитаном накануне. Лесная дорога экономила три, может, четыре мили. Но риск…

Он сделал выбор.

– Идём через лес. Но осторожно. Йохан, ты идёшь впереди, отводишь ветки. Фриц, следи за правым колесом, там канава. Я буду руководить движением.

Вернувшись к орудию, он кратко отдал распоряжения. Команды были чёткими, без лишних слов. Когда «Валькирия» со скрипом въехала под сень леса, напряжение в расчёте возросло. Каждое дерево казалось угрозой. Но Николаус, идя впереди рядом с Йоханом, спокойно направлял: «Левее… Стоп, обходим корень… Медленно, медленно…»

Именно в этот момент он начал обучать новичков. Двух парней, Лейтнера и Шмидта, присланных ему на пополнение пару дней назад. Они были бледны от страха и неуверенности.

– Лейтнер, смотри на меня, – сказал Николаус, не оборачиваясь. – Видишь, как я смотрю на дорогу? Я смотрю не под ноги. А на три дерева вперёд. Просчитываю траекторию. Как при стрельбе. Ты теперь не пехотинец. Ты артиллерист. Твой взгляд должен быть шире. Шмидт, бери пример с Йохана. Видишь, как он чувствует пространство? Он не думает, он видит объём. Учись.

Николаус объяснял им не как сержант-крикун, а как мастер, передающий секреты ремесла. Говорил о центре тяжести орудия, о распределении нагрузки на колёса, о том, как по скрипу определить, не ослабло ли крепление. Лейтнер слушал, судорожно глотая слюну и кивая на каждое слово. Шмидт же смотрел пристально и молча, лишь изредка переводя взгляд с лица фейерверкера на орудие, будто пытаясь соединить теорию с громоздкой реальностью металла и дерева. В их глазах, помимо страха, загоралась искра понимания. Ведь учил легендарный фейерверкер Гептинг, тот самый, что отличился под Мольвицем.

Лесная дорога оказалась сложной, но проходимой. Они потратили на неё на час больше, чем рассчитывали, но вышли точно в намеченную точку, избежав возможной засады у моста – разведка позже подтвердила, что на том берегу были замечены австрийские гусары. Когда батарея выстроилась на опушке, капитан Штайнер подъехал к Николаусу.

– Доложите.

– Дорога проходима, господин капитан. Потеря времени – один час. Риск повреждения орудия – минимальный, под контролем. Мостовая переправа, по данным разведки, могла быть под наблюдением противника.

Капитан молча кивнул. Это было высшей формой одобрения.

– Хорошо. Продолжайте. И… хорошо обучаете новичков.

Это «хорошо» стоило больше любой похвалы. Оно означало, что его новый статус – не просто формальность. Он действительно стал тем, на кого равнялись не только свои солдаты, но и командиры.

Весь остаток дня марш продолжался. Николаус, уже не просто фейерверкер, а младший командир, нёс свою новую ношу. Он не только следил за своим орудием. Но и координировал с соседними расчётами, передавая приказы по цепочке, следил за состоянием людей. Заметив, что у одного из новобранцев в другом расчёте неправильно надет ранец, поправил, не повышая голоса. Увидев, что лошади у переднего орудия начинают уставать, и предложил их форейтору немного сбавить темп.

К вечеру, когда колонна остановилась на ночной бивак у заброшенной мельницы, Николаус чувствовал не физическую усталость, к ней он привык, а ментальное изнурение. Его ум работал весь день без перерыва, обрабатывая сотни деталей, принимая десятки микрорешений. Но вместе с усталостью пришло и новое, незнакомое чувство – профессиональная гордость. Он справился. Проведя своих людей. И они ему доверяли.

У костра, разведённого у мельничного колеса, его расчёт собрался, как обычно. Но теперь к ним присоединились и те двое новичков, и ещё несколько солдат из соседних расчётов. Они пришли не просто так, а – слушать. Потому что фейерверкер Гептинг не просто отдавал приказы. Он иногда, у костра, объяснял. Объяснял, почему ядро летит по дуге. Почему картечь эффективна на малой дистанции. Как по звуку выстрела определить калибр орудия.

И в этот вечер, глядя на лица, освещённые пламенем – усталые, но внимательные, – Николаус понял, что его роль окончательно изменилась. Он больше не был только бойцом. Став учителем и наставником. Тем, кто передаёт не только навыки, но и ту самую, хрупкую надежду на то, что знание и мастерство могут победить хаос и смерть. И в этом он чувствовал свою новую миссию в этой жестокой жизни. Не просто выживать самому и вести в бой. А готовить других к этому аду. Делать из них не пушечное мясо, а профессионалов, у которых будет чуть больше шансов увидеть завтрашний рассвет.

Он посмотрел на свою «Валькирию», стоявшую в стороне, её силуэт чернел на фоне звёздного неба. Она была его орудием. Но теперь его орудием стали и эти люди. И это оружие было куда сложнее и ответственнее.

Глава 38. Осада крепости

Их подвели к крепости на рассвете пятого дня марша. Туман ещё стелился в ложбинах, цепляясь за жухлую прошлогоднюю траву. Воздух был влажным и холодным, словно пропитанный ледяной пылью. Сначала артилеристы ничего не видели – только плотную, серую пелену, ограничивающую мир радиусом в пятьдесят шагов. Но слышали. Слышали издалека, ещё с вечера. Низкий, непрекращающийся гул, похожий на отдалённый шум морского прибоя или скрежет гигантских жерновов, размалывающих камень. Это был звук тысячи голосов, лязга металла, скрипа колёс, ударов молотов – многоголосый рёв осады.

А потом ветер, слабый и порывистый, разорвал туман, словно грязную занавесь, и твердыня предстала перед армией.

Замок Ландштейн. Не современная цитадель, а древняя феодальная крепость, вросшая в скалистый отрог над долиной. Его высокие стены из тёмного гранита, сложенные за три века до того, всё ещё выглядели неприступно. Над главной башней, однако, реял не рыцарский штандарт, а свежий, жёлто-чёрный флаг Габсбургов. Австрийцы поспешили занять и укрепить этот замок, превратив его в досадную занозу на фланге прусского наступления, в угрозу коммуникациям. Пока эта крепость с гарнизоном в три сотни человек висела над линией снабжения, нельзя было двигаться дальше. Война – это не только великие сражения. Но и бесконечная расчистка мелких препятствий.

Николаус стоял на краю лагеря, раскинувшегося у подножия скалы, и смотрел вверх, задирая голову. Чувство, которое он испытывал, было иным, нежели перед полевым сражением. Там был страх, адреналин, ясность цели. Здесь же – почтительное, леденящее благоговение. Это была не битва, а математическая задача. Или хирургическая операция, где пациентом был каменный гигант, а они – крошечными инструментами в руках слепого, но методичного хирурга-войны.

Их батарею, как одну из самых дисциплинированных и точных, определили на северный фасад, к участку стены между старой башней и так называемым «Саксонским проломом» – местом, где когда-то уже была предпринята неудачная попытка проломить укрепления. Подходы к позициям напоминали муравейник, копошашийся в предгрозовом состоянии. Солдаты в синих и белых мундирах копошились, роя траншеи – зигзагообразные, глубокие рвы, которые змеями ползли к самому подножию стены. Это были «апроши» – подходные траншеи, единственный способ подобраться к крепости под смертоносным огнём сверху.

Сами артиллерийские позиции уже подготовили: насыпные валы из земли и мешков с песком, за которыми укрывались орудия. Это были не открытые позиции, как в поле. А гнёзда и норы, вырытые в земле. Война здесь велась не стоя, а лёжа, в грязи, под постоянной угрозой ответного огня.

К их позиции верхом подъехал незнакомый офицер. Не кавалерист и не пехотинец. На нём был мундир инженерных войск – тёмно-синий с чёрными бархатными отворотами, без излишеств, но с множеством карманов и инструментов на поясе. Его руки, в отличие от рук строевиков, были испачканы не пороховой гарью, а чернилами и известковой пылью. Лицо – узкое, интеллигентное, с острым носом и пронзительными глазами, которые тут же принялись изучать «Валькирию» и её расчёт с холодным, оценивающим интересом.

– Капитан инженерных войск фон Райхенбах, – отрекомендовался незнакомец, не слезая с лошади. Голос властный, привыкший давать указания. – Вы фейерверкер Гептинг?

– Так точно, господин капитан, – отчеканил Николаус, отдавая честь.

– Вашу батарею придали мне для работ на участке «Гамма». Видите тот выступ стены? – Он ткнул хлыстом в сторону массивного контрфорса, от которого вниз, как шрам, спускалась тёмная полоса более свежей кладки, след старых повреждений. – Это слабое место. Кладка там неоднородна. Заполнение известковым раствором низкого качества. Ваша задача – бить туда. Методично. Один залп каждые пятнадцать минут, по сигналу ракеты. Цель – не пробить насквозь – расшатать. Создать трещины. Мы будем следить за результатами.

Николаус кивнул, его мозг уже обрабатывал информацию. Дистанция – примерно четыреста ярдов. Угол возвышения значительный, почти максимальный для их шестифунтовки. Навесная траектория. Ветер, дующий с запада, порывистый.

– Понял, господин капитан. Требуется особая подготовка зарядов?

Капитан фон Райхенбах впервые внимательно посмотрел на солдата, и во взгляде офицера мелькнуло одобрение.

– Вопрос правильный. Да. Уменьшенный заряд. На треть от полного. Мы не хотим, чтобы ядра отскакивали, как горох. Нужно чтобы они вязли, дробили камень, передавали энергию кладке. Картечь – не использовать. Только болванки. Идеальная точность важнее силы удара.

Дав ещё несколько технических указаний – поправки на ветер, влажность – инженер кивнул и уехал, растворившись в суматохе лагеря.

Так начались их осадные будни. Если полевая война была вспышкой молнии – яркой, быстрой, разрушительной, – то осадная стала хронической болезнью. Медленной, изматывающей, полной монотонного, ежедневного насилия.

День теперь подчинялся железному, неумолимому расписанию. Подъём затемно. Быстрый завтрак – холодная овсяная болтушка и чёрствый хлеб. Затем – занятие позиций. «Валькирию» уже не выкатывали на открытое место. Она стояла в своём земляном гнезде, ствол, задраный почти вертикально, смотрел в серое небо. Расчёт работал вполголоса, движения были отработаны до автоматизма, но теперь к ним добавилась новая, нервная составляющая – ожидание ответного удара.

Ровно в семь утра с командного пункта взлетала зелёная ракета. Сигнал. Первый номер – теперь уже не только Николаус, но и приставленный к ним молодой наводчик из новобранцев, которого он обучал, – занимал место у прицела. Команда звучала тихо, без крика: «Заряжай. Уменьшенный заряд. Болванка.»

Выстрел в условиях осады напоминал не оглушительный рёв, а глухой, утробный бум, который, казалось, всасывался сырой землёй валов и густым, влажным воздухом. Откат был слабым. Дым – густым, белым, медленно ползущим вверх. И затем – ожидание. Все замирали, глядя вверх, на тот участок стены. Через несколько секунд доносился глухой, сухой стук – звук удара ядра о камень. Не грохот, а именно стук, словно гигантский кузнец ударил молотом по наковальне.

Капитан фон Райхенбах, находившийся на переднем наблюдательном пункте в самой траншее, через подзорную трубу оценивал результат. Иногда он подавал сигнал флажком: «Продолжать». Иногда – «Корректировка: левее» или «правее». Работа требовала не скорость, а невероятную, ювелирную точность. Они били в одно и то же место. Снова и снова. День за днём.

Монотонность сводила с ума. Не было тут лихого кавалерийского наскока, стремительной смены позиций. Была рутина. Скучная, грязная, смертельно опасная рутина. Австрийцы на стенах не оставались в долгу. Их артиллеристы, укрытые за зубцами, время от времени отвечали. Но не по батареям – те были слишком хорошо укрыты. Они били по траншеям, по рабочим командам, по обозам. Свист ядер, разрывы гранат, внезапные выкрики боли – всё это стало фоном, таким же привычным, как шум дождя.

На третий день осады, во время особенно сильного ливня, превратившего позиции в болото, а порох – в мокрую, бесполезную массу, капитан фон Райхенбах снова появился у их орудия. На этот раз пешком, в забрызганном глиной плаще. Подойдя прямо к Николаусу, не обращая внимания на стекающую с козырька кивера воду, он сказал без предисловий:

– Ваши попадания, фейерверкер, – самые точные на всём участке. Разброс минимальный. Как вы этого добиваетесь?

Николаус, вытирая мокрое лицо, ответил просто:

– Чистота ствола, господин капитан. И постоянный учёт всех факторов. Ветер сегодня сменился на восточный, слабый, но порывистый. Влажность высокая – уменьшаем заряд ещё на десятую часть.

Фон Райхенбах поднял бровь.

– Где вы этому научились?

– Наблюдал, господин капитан. И думал.

Инженер-капитан долго смотрел на него, а потом кивнул, словно поставил в своей внутренней таблице какую-то галочку.

– Хорошо. С сегодняшнего дня ваше орудие получает приоритетную задачу. Видите ту трещину? – Он указал на едва заметную тёмную линию, появившуюся в центре их «площадки». – Ваша цель – расширить её. Бить не рядом, а точно в неё. Каждый ваш выстрел должен приходиться в радиусе одного фута от предыдущего. Сможете?

Это была задача для снайпера, а не для полевой пушки. Но Николаус уже изучил поведение «Валькирии», её «характер» и малейшие капризы.

– Сможем, господин капитан.

– Отлично. Материалов для ремонта у австрияков, я полагаю, немного. Если мы разрушим этот участок кладки быстрее, чем они успеют его залатать, – получим брешь. И тогда… – Он не договорил, но его взгляд, холодный и расчётливый, закончил мысль. Тогда пойдёт пехота. На штурм.

Следующие дни стали испытанием на прочность для всего расчёта. Они стреляли реже – теперь только раз в полчаса, чтобы ствол не перегревался и чтобы капитан фон Райхенбах мог точно оценить результат. Каждый выстрел превращался в событие. Николаус лично проводил окончательную наводку, его лицо, осунувшееся за дни осады, было сосредоточено до болезненности. Он буквально вживался в прицел, становясь продолжением орудия. Йохан, заряжающий, двигался с плавной, почти ритуальной медлительностью. Даже Фриц перестал шутить. Тишина перед выстрелом становилась звенящей, физически ощутимой.

Их ядра, одно за другим, врезались в тёмную трещину. Сначала просто углубляли её. Потом вокруг поползла сетка более мелких, как паутинка. На пятый день такой адской точности, после очередного удара, откололся первый крупный кусок камня и с грохотом полетел вниз. На седьмой день трещина превратилась в зияющую расселину шириной в несколько футов.

Утром восьмого дня капитан фон Райхенбах сам принёс на позицию особый заряд – не просто мешок с порохом, а длинную, узкую гранату замедленного действия, предназначенную для закладки в проломы.

– Последний аккорд, фейерверкер, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучало что-то вроде волнения. – Ваша задача – доставить этот «подарок» точно в центр расселины. Попадёте – стена рухнет. Промахнётесь – граната отскочит и взорвётся впустую. Один шанс.

Они зарядили гранату вместо ядра. Вес отличался, баллистика – тоже. Николаус пересчитал всё в уме десятки раз. Угол. Заряд. Ветер. Влажность. Вращение. Подойдя к орудию, отстранил молодого наводчика и сам прильнул к прицелу. Мир сузился до перекрестия и тёмной щели в стене. Он перестал дышать.

– Пушка, – прошептал он.

– Огонь.

Выстрел прозвучал приглушённо, странно. Граната описала высокую, медленную дугу. Все, включая капитана фон Райхенбаха, замерли, следя за её полётом. Она воткнулась точно в щель кладки и, провалившись дальше, исчезла из виду. Наступила тишина. Длинная, мучительная. Прошла секунда. Две. Пять.

И тогда из дыры донёсся взрыв, за ним протяжный скрежет, словно каменные недра самой скалы застонали от невыносимой боли. Потом – гулкий, нарастающий грохот, будто обрушивалась гора. Пыль вздыбилась, окрасившись в рыжий цвет. Когда она немного рассеялась, люди увидели это.

В монолитной стене зияла чёрная, неровная дыра. Не просто трещина. Пролом. Широкий, глубокий, ведущий прямиком во внутренний двор крепости. Кладка вокруг висела бессильными, развороченными глыбами.

На наблюдательном пункте взметнулись сигнальные флаги. Раздались крики, смешанные с ликованием и тревогой. Но на артиллерийской позиции стояла тишина. Они просто смотрели на результат своей работы. На восьмидневный труд, сведённый к одному, идеальному выстрелу.

Капитан фон Райхенбах обернулся к Николаусу. Его обычно непроницаемое лицо было бледным от напряжения, но глаза горели.

– Идеально, фейерверкер, – сказал он, и это слово, произнесённое таким человеком, стоило любых наград. – Ваш расчёт… это высший профессионализм. Я доложу.

Он ушёл, чтобы руководить начавшейся лихорадочной подготовкой к штурму. А расчёт фейерверкера Гептинга остался у своего орудия. «Валькирия», её ствол ещё тёплый, молчала. Работа на сегодня была закончена. Работа каменотёса, доведённая до совершенства.

Йохан первый нарушил тишину, тяжело опустившись на ящик со снарядами.

– Сделали, – просто сказал он, словно в этом слове был весь смысл этих восьми дней.

Фриц вытер пот со лба грязным рукавом.

– Чёрт возьми… мы это сделали. Мы проломили стену.

Даже молодой наводчик Лейтнер смотрел на Николауса с немым обожанием, смешанным с ужасом от содеянного.

– Это же… мы… мы её сломали. Как стеклянную… – прошептал он и тут же замолчал, поймав взгляд фейерверкера.

Николаус же смотрел на пролом. На это воплощение разрушения, которое было плодом его расчёта, терпения, умения. Он не чувствовал триумф, но было усталое удовлетворение ремесленника, завершившего сложный заказ. Сделав свою работу – безупречно. Теперь в эту дыру пойдут другие люди, чтобы убивать и умирать. Но его часть пути была пройдена.

Он положил руку на тёплый ствол «Валькирии».

– Всё, – тихо сказал он. – Чистим орудие. И отдыхаем. Наша война… на сегодня закончена.