Текст книги "Прусская нить (СИ)"

Автор книги: Денис Нивакшонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 34 страниц)

Глава 20. Королевский талер

Слова Фогеля повисли в воздухе, тяжёлые и властные, как свинцовые печати на судебном приговоре. «Мы испытаем тебя». Эти слова не оставляли места для сомнений, для отступления. Они констатировали факт: его судьба была решена. Но формальности, эти странные, почти ритуальные действа, должны были быть соблюдены. Именно в них, как понял Николаус, и заключалась вся суть прусской военной машины – сначала ты добровольно отдаешь ей свою волю, а потом она уже владеет тобой полностью, по праву, скреплённому бумагой и металлом.

Вербовщик, не обращая больше на новоиспечённого рекрута внимания, как будто только что купил на ярмарке нового вола, снова уткнулся в свой засаленный блокнот. Его перо, острое и жадное, с противным скрипом побежало по желтоватой бумаге, выписывая закорючки, которые должны были навеки похоронить Николая Гептинга и родить солдата Николауса. Фогель что-то бормотал себе под нос, сверяясь с какими-то мысленными списками, изредка бросая на свою живую покупку короткие, цепкие взгляды, словно проверяя, не испарился ли она, не оказалась ли миражом.

Николаус стоял, не зная, что делать. Отойти? Остаться? Его тело, только что подвергнутое унизительному осмотру, всё ещё горело от стыда и ярости, но разум уже холодно анализировал ситуацию. Он сделал это. Перешёл Рубикон. Теперь позади оставался не только его старый мир, но и призрачная, убогая безопасность корчмы. Впереди была только армия. И этот человек с лицом палача и манерами бухгалтера был его Хароном, перевозчиком в тот ад, который он сам для себя избрал.

Время в корчме текло странно. С одной стороны, каждый мускул молодого человека, каждая нервная клетка кричали о том, что с момента его подхода к столу Фогеля прошла вечность. С другой – всё произошло стремительно, как удар кинжала. Гул голосов вокруг постепенно возобновился, но теперь в нём слышались иные ноты – любопытство, смешанное с брезгливой жалостью, а у некоторых солдат – с циничным одобрением. Он стал предметом обсуждения. Ещё не солдат, но уже и не гражданский. Нечто промежуточное, подвешенное между мирами.

И вот Фогель наконец отложил перо. Он с удовлетворением посмотрел на исписанный листок, сложил его с неожиданной аккуратностью и спрятал во внутренний карман мундира, рядом с тем местом, где, должно быть, билось каменное сердце. Затем его пальцы, толстые и цепкие, снова полезли в тот же карман и извлекли оттуда не бумагу, а нечто, сверкнувшее в слабом свете корчмы тусклым, но неоспоримо металлическим блеском.

Это была монета. Не та мелкая, потрёпанная медяшка, что платили за пиво, а солидный, тяжёлый серебряный кружок. Фогель положил его на стол между ними с таким видом, будто совершал священнодействие. Монета глухо стукнула по дубовой столешнице, и этот звук на мгновение заглушил все остальные шумы в зале.

Николаус увидел профиль. Гордый, надменный, с завитым париком и лавровым венком. На другой стороне – орёл. Тот самый, что был на пряжке Фогеля, но теперь отчеканенный в металле. Это был прусский талер. Королевский талер.

– Der Vorschuss, – произнёс вербовщик, и его скрипучий голос вновь обрёл официальные, командные нотки. (Аванс).

Он не протянул монету. Она просто лежала там, на столе, сверкая своим холодным светом, как зрачок хищной птицы.

– Den Rest kriegst du, wenn du dem König den Eid leistest. (Остальное получишь, когда присягнёшь королю).

Николаус смотрел на талер, как загипнотизированный. Это был не просто кусок серебра. Но первая, настоящая, осязаемая часть новой жизни. Плата за его будущую кровь. Залог его готовности умереть за чуждые ему интересы. Символ того, что он продал себя. И в то же время – ключ. К еде. К одежде. К статусу. К существованию, которое было хоть чем-то больше, чем жалкое прозябание в тени чужого очага.

Он медленно, почти неверящей рукой, протянул ладонь и накрыл ею монету. Металл был холодным, как лёд, но в прикосновении сквозила странная, обжигающая энергия. Парень поднял талер. Тот был тяжёлым. Неожиданно тяжёлым для своего размера. В весе чувствовалась тяжёсть всей той государственной машины, что теперь зачислила его в свой состав.

– Morgen. Sechs Uhr. Hier. – голос Фогеля прозвучал как удар хлыста, вернув Николауса к реальности. (Завтра. В шесть часов. Здесь).

Юноша поднял на него глаза. Взгляд вербовщика был твёрдым и абсолютно бесстрастным.

– Wenn du zu spät kommst… (Если опоздаешь…), – Фогель сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, – …dann finde ich dich. Und dann henke ich dich wie einen Deserteur. (… тогда я найду тебя. И тогда повешу тебя как дезертира).

Угроза висела в воздухе, острая и недвусмысленная, как лезвие гильотины. В этих словах не было злобы. Была лишь холодная, административная констатация факта. Ты принял аванс, стал собственностью короны. Попытка вернуть свободу будет расценена как воровство. Дальше казнь. Всё просто.

Николаус сглотнул, горло пересохло. Он судорожно сжал талер в кулаке, ощущая, как грани монеты впиваются в ладонь.

– Ich werde da sein, Herr Korporal. (Я буду здесь, господин капрал).

Фогель кивнул, один раз, коротко, и повернулся к своей кружке, демонстративно прекратив разговор. Его интерес угас. Добыча была помечена, взвешена и учтена. Теперь она могла ждать своего часа. Аудиенция была окончена.

Николаус, всё ещё сжимая в руке талер, как утопающий – соломинку, отступил от стола и пошёл через зал. Он не видел лиц, не слышал голосов. Был в вакууме, в странном пространстве между прошлым и будущим. Прошёл в подсобку и только там, в одиночестве, разжал ладонь.

Королевский талер лежал на мозолистой ладони. Он был первыми его собственными деньгами в этом мире. Не подаянием, не платой за унизительный труд, а авансом. Платой за него самого. За жизнь. За будущую смерть.

Николаус сидел так, не двигаясь и не чувствуя времени, пока снаружи послышались торопливые шаги и в дверь ворвалась Грета. Её лицо было бледным, глаза полными слез.

– Oh, du armer, armer Narr! – выдохнула она, ломая руки. (О, ты бедный, бедный дурак!)

– Weißt du, was du getan hast? Das ist dein Todesurteil! (Ты знаешь, что ты сделал? Это твой смертный приговор!)

Мгновение она колебалась, потом судорожно полезла в карман своего фартука, доставая какую-то заветную, зашитую в тряпицу монетку – всё, что у неё было.

– Nimm… nimm und lauf! (Возьми… возьми и беги!), – прошептала она отчаянно.

Служанка смотрела на юношу с таким отчаянием, с такой настоящей, материнской болью, что у него сжалось сердце. Она видела в нём мальчика, ведущего себя на убой. И она была права. Но женщина не видела того, что видел он – вне армии его ждала медленная, беспросветная смерть в нищете и безвестности. Армия же давала шанс. Пусть один из ста. Но шанс. Он не стал спорить. Просто покачал головой, бережно, но твёрдо отводя дрожащую руку с жалкими сбережениями. Её дар был билетом в никуда. Его талер – в ад, но ад с чёткими правилами. Он посмотрел на Грету и тихо, но твёрдо сказал:

– Ich habe keine Wahl, Grete. (У меня нет выбора, Грета).

Она поняла. Поняла всё – и его отчаяние, и решимость, и ту страшную логику, что привела к этому шагу. Она просто заплакала, тихо, по-старушечьи, вытирая слёзы уголком своего фартука.

Николаус снова посмотрел на талер. Холод серебра уже сменился теплом его руки. Монета стала его. А он стал её. Перевернул и снова увидел орла. Хищного, беспощадного. И понял, что с этой минуты он – всего лишь перо в крыле этой птицы. Куда полетит она – туда отправится и он.

Сжав талер в кулаке с новой силой. Страх никуда не делся. Но теперь к нему примешалась странная, почти пьянящая решимость. В памяти, как отголосок из другой вселенной, всплыла фраза: «Присягаю…». Только тогда это звучало как высокая клятва. Теперь это была сделка. Товарно-денежные отношения с собственной жизнью.

Точка невозврата была пройдена. Завтра, в шесть утра, начнётся новая жизнь – солдата. И лежащий на ладони королевский талер был и платой за это, и символом, и надгробным камнем на могиле того, кем он был прежде. Дорога была выбрана. Оставалось только идти по ней. До конца.

Глава 21. Прощание с Золотым львом

Последняя ночь в сарае «У Золотого льва» была непохожа на все предыдущие. Она не принесла Николаусу ни забытья, ни отдыха. Только стала долгим, мучительным чистилищем, где его разрывали на части призраки прошлого и хищные тени будущего. Он лежал на своей груде мешков, уставившись в непроглядную темень под потолком, и в ушах звенела фраза Фогеля, точная и безжалостная, как зазубрина на штыке: «…повешу как дезертира». Эти слова были стоп-краном, навсегда перекрывавшим путь к отступлению. Молодой человек сжимал в кармане грубых штанов королевский талер, и тепло металла прожигало ткань, словно напоминае о цене выбора.

Он думал о Грете. О её слезах, отчаянии. Эта простая, измождённая жизнью женщина стала для него за этот короткий период в корчме больше, чем просто доброй душой. Она была единственным другом, защитницей, тихим прибежищем в мире, полном враждебности. Николаус чувствовал себя предателем. Бросая её здесь, одну, с этими вечными луковыми щами и грубыми хозяевами, уходя навстречу призрачной судьбе, которая, как она справедливо считала, могла оказаться гибелью.

Юноша думал о хозяине. О его тяжёлой, каменной беспристрастности. Для того ли он сжалился над сиротой, дал кров и работу, чтобы он теперь ушёл, едва окрепнув? Не будет ли это расценено как чёрная неблагодарность? Не навлечёт ли это гнев человека-утёса на саму Грету?

Но сильнее всего грызла тоска по дому. По тому, что остался в другом времени. По Розовке. По тишине, по пыльной шкатулке на чердаке, по тому чувству, пусть и горькому, одиночества, которое было своим, привычным, а не вот этим, острым, как нож, чувством чужого среди чужих. Сейчас, на пороге казармы, тот мир казался не просто далёким, а хрупким, как стекло – красивой, но разбитой безделушкой, которую уже не собрать. Этот же мир, с его соломенной подстилкой и запахом железа от талера в кармане, был тяжёлым, грубым и настоящим. Он мысленно прощался с тем Николаем, семидесятилетним стариком. Тот мир был сном. Этот, с его соломенной подстилкой и запахом навоза, был единственной реальностью.

Когда за стеной впервые прокричал петух, то сердце не дрогнуло от страха, а, наоборот, забилось ровнее и увереннее, словно в такт этому грубому, будничному сигналу к действию. Пришло время действовать. Он поднялся, и тело, ещё ноющее от вчерашней работы, отозвалось не только болью, а готовностью к нагрузке – как инструмент, который берут в руки. Парень вышел во двор. Воздух был холодным, чистым, обжигающим лёгкие после спёртой атмосферы сарая. Умылся ледяной водой из колодца, и каждая капля, стекавшая по лицу, словно смывала последние следы нерешительности.

Первым делом направился к хозяину. Тот, как и всегда, был уже на ногах, тяжёлой глыбой возвышаясь среди утренней суеты двора, отдавая распоряжения подмастерьям. Николаус подошёл и, не говоря ни слова, протянул несколько мелких монет – часть своего аванса.

Хозяин остановился и уставился на него своими свиными глазками. Посмотрел на монеты, потом на решительное, повзрослевшее за ночь лицо рекрута.

– Was soll das? – буркнул он. (Что это значит?)

– Für die Mühe. Und das Essen, – уверенно и чётко сказал Николаус. (За хлопоты. И за еду).

Он боялся гнева, насмешки, презрения. Но произошло нечто неожиданное. Хозяин, не отрывая взгляда, медленно протянул свою лапищу, взял монеты, взвесил их на руке и с коротким кивком сунул в карман своего засаленного фартука.

– Hast du doch was gelernt hier. Anständigkeit, – проворчал он. (Значит, ты всё-таки кое-чему здесь научился. Порядку).

Николаус понял: для этого человека «порядочность» означала не доброту, а чёткое выполнение обязательств. И он, заплатив, это обязательство выполнил.

И затем, столь же неожиданно, хозяин хлопнул юношу по плечу своей тяжёлой, как молот, рукой. Удар был таким, что тот едва устоял на ногах.

– Dann dien gut, Junge, – сказал хозяин, и в его голосе, впервые за всё время, прозвучала не насмешка, а нечто похожее на грубое, солёное, как вобла, уважение. (Ну, так служи хорошо, парень).

Это было больше, чем он мог ожидать. Больше, чем смел надеяться. Этот простой жест, лаконичная фраза значили для Николауса в тот момент больше, чем любые напутственные речи. Он был признан. Не как слуга, не как жалкий сирота, а как человек, сделавший выбор и готовый за него ответить.

Поклонившись, пошёл искать Грету. Найдя её на кухне, где она, красноглазая, уже растапливала очаг. Увидев юношу, снова всплеснула руками, но слёз уже не было. Была лишь тихая, смиренная печаль.

– Ach, mein Junge… Mein armer Junge… – прошептала она, качая головой. (Ах, мой мальчик… Мой бедный мальчик…).

Николаус подошёл и взял её шершавую, исцарапанную руку. Он не знал слов, чтобы выразить всё, что чувствовал. Всё, что у него было, – это жалкие обрывки чужого языка.

– Danke, Grete, – сказал парень, и его голос дрогнул. – Für alles. (Спасибо, Грета. За всё).

Женщина смотрела на него, и в её усталых глазах светилась бездонная нежность. Потом она вырвала руку, сунула её в карман платья и достала небольшой, заботливо завёрнутый узелок.

– Nimm, – сказала служанка, суя в руки. (Возьми).

Николаус развернул край. Внутри лежал кусок сыра, несколько луковиц и краюха чёрного хлеба. Его паёк в дорогу.

Затем, быстрым, почти стыдливым движением, она перекрестила его.

– Komm heil zurück, – выдохнула она, и в этих простых словах – «Возвращайся целым» – заключалась вся мудрость и всё отчаяние простых людей этой эпохи. Возвращайся живым. Это было единственное, что имело значение.

Для Николая это прощание было куда более важным и трогательным, чем любой контракт с королём. Это был первый знак того, что он начал оставлять след в этом мире. Что в нём кто-то нуждался. О нём кто-то плакал. Его уход что-то значил. В мире, где Николаус был никем, он стал кем-то для этой старой, измученной женщины. И это придавало его уходу горький, но необходимый смысл.

Юноша вышел из корчмы «У Золотого льва» с узелком в руке и с талером в кармане. Оглянулся на низкое, почерневшёе от времени здание с его нелепой вывеской. Этот приземистый, пропахший пивом и человеческими судьбами дом стал для него первым пристанищем в прошлом. Здесь его приютили, здесь унижали, здесь он нашёл первого друга и сделал первый осознанный выбор.

Повернувшись спиной к корчме, Николаус сделал шаг и замер, слившись с утренним туманом, который стелился по дороге. Его место теперь было здесь, у порога. Ждать. Где-то в этом молочном мареве, должно быть, скрывался капрал Фогель и его новая судьба. Он больше не оглядывался на дверь. Она захлопнулась не только за его спиной, но и в его душе, отделяя юношу-сироту от солдата, который должен был теперь родиться. Грусть и благодарность остались позади, смешавшись с дымом из трубы корчмы. Впереди была отправная точка. И Николаус чувствовал не страх, а странное, тяжёлое чувство долга – не перед королём, чей профиль отчеканен на талере, а перед теми, чьи лица остались в тепле очага. Он должен был выжить, пройти этот путь. Чтобы их вера, жалость, грубое уважение не оказались напрасными. А пока юноша стоял, неподвижный, в предрассветной сырости, и ждал.

Глава 22. Колонна новобранцев

Прощание осталось позади, запертое в стенах корчмы, и теперь мир сузился до клочка грязной дороги, леденящего влажного воздуха и томительного ожидания. Каждая секунда тянулась резиновой петлёй, грозя в любой момент лопнуть и отшвырнуть обратно, в бездну неопределенности.

И вот, ровно в шесть, из тумана, как призрачное видение, возникли они. Сперва послышался мерный, нестройный топот, похожий на отдалённый барабанный бой, затем заскрипели оси, и наконец проступили контуры. Капрал Фогель шёл впереди, его фигура в синем мундире казалась в молочной дымке ещё более массивной и грозной. За ним, словно привязанные невидимой верёвкой, плелась колонна людей.

Это было зрелище, от которого кровь стыла в жилах. Не бравые солдаты, грозная военная машина, а сборище потерянных душ, скованное страхом и холодом. Человек двадцать, тридцать. Молодые, по большей части, лица, но на некоторых уже лежала печать преждевременной старости и тяжкого труда. Они шли, сгорбившись, в своей убогой, разношёрстной одежде – кто в поношенной куртке, кто в грубом холщовом мешке с прорезями для рук. На ногах у иных были опорки, едва державшиеся на верёвках, у других – грубые, самодельные башмаки. Они были грязны, небриты, и в их глазах читалась одна и та же смесь эмоций: животный страх, тупая покорность судьбе, а у иных – пьяная удаль, быстро таявшая под пронзительным взглядом Фогеля.

Николаус почувствовал, как его собственное тело наливается свинцом. Он стал одним из них. Частью этого серого, бесправного стада, которое гнали на убой. Все недавние мысли о структуре, статусе, легитимности вдруг показались наивными и смешными. Он видел перед собой не армию, а скот, обречённый на заклание. В памяти, словно насмешка, всплыл образ иной колонны – строя, идущего чётким шагом под марш. Там была та же покорность, но облечённая в ритуал, форму, идею. Здесь же была голая, звериная покорность холоду, голоду и дубине надсмотрщика.

Фогель, не удостоив новобранца взглядом, лишь отрывисто махнул рукой, приказывая вливаться в строй. Николаус механически шагнул и занял место в хвосте колонны. Рядом с ним оказался парень, почти мальчик, с бледным, испуганным лицом и тонкой, ещё не сформировавшейся шеей. Он постоянно облизывал пересохшие губы и вздрагивал от каждого окрика Фогеля.

– Марш! – раздалась команда, короткая, как выстрел.

Колонна дёрнулась и поплелась по дороге, увязая в грязи. Туман медленно рассеивался, уступая место хмурому, серому дню. Солнце, если оно и было, пряталось за сплошной завесой облаков. Они шли. Просто шли. Никто не говорил. Слышен был лишь шлёпающий звук десятков ног, тяжёлое дыхание и изредка – отрывистая команда Фогеля, подгоняющая отстающих.

Николаус шёл, опустив голову, стараясь не думать ни о чём. Просто смотрел под ноги, на грязь, камни, корни деревьев, торчащие из земли. Чувствовал, как влага просачивается через его самодельную обувь и холод цепкими когтями впивается в пальцы ног. Ощущал пустоту в желудке, но есть не решался, боясь нарушить невидимый порядок этого шествия.

Шли они, казалось, целую вечность. Тело молодого человека, ещё не оправившееся от недель тяжёлого труда и недоедания в корчме, начало сдавать. Ремень грубого холщового мешка врезался в плечо, натирая до кровавой ссадины. Каждый камень под тонкой подошвой отдавался болью в позвоночнике. Ноги горели, спина ныла, в висках стучало. Он с завистью смотрел на Фогеля, который шёл впереди, его спина была прямой, а шаг – упругим и неутомимым. Этот человек был сделан из другого теста. Он был порождением этой системы, её идеальным продуктом.

Через несколько часов молчание стало невыносимым. Оно давило, как свинцовая плита. И вот, парень, шедший впереди Николауса, обернулся. Это был другой тип. Не испуганный юнец, а коренастый, вертлявый малый с быстрыми, как у птицы, глазами и насмешливой ухмылкой на лице.

– Ну, земляк? Тоже захотелось подохнуть за старого Фрица? – прошипел он, стараясь, чтобы Фогель не услышал.

Николаус промолчал, сделав вид, что не расслышал. В этом строю любое слово могло быть доложено. Но его молчание было воспринято как согласие.

– Я Фриц, – представился вертлявый, тыча себя в грудь. – из Берлина. А этот… – он кивнул на огромного парня, который шёл слева от него, угрюмый и огромный, как скала. – … это Йохан. Из Померании. Мало говорит. Но если нужно кого-то задушить – он наш человек.

Йохан, гигант с простым, как печеный картофель, лицом, лишь кивнул, его маленькие, глубоко посаженные глаза внимательно изучали Николауса. Во взгляде не было ни дружелюбия, ни вражды – лишь спокойная, животная оценка.

– А ты? – не унимался Фриц.

– Николаус, – коротко представился юноша.

– Откуда?

С юга, – уклончиво буркнул Николаус.

– Ага! Католик! – фыркнул Фриц, и в его голосе прозвучала насмешка, но беззлобная.

Этот короткий, корявый диалог стал первым лучом света в этом царстве тоски и страха. Он нарушил ледяную скорлупу отчуждения. Они были разными – болтливый горожанин Фриц, молчаливый деревенский силач Йохан и он, Николаус, чужак с юга. Но их объединяла одна судьба. Они были новобранцами. Пушечным мясом. И это рождало между ними странное, примитивное чувство общности.

Дорога вела всё дальше от привычного мира. Мимо полей, на которых крестьяне, не поднимая голов, возделывали землю. Мимо редких деревень, откуда на них смотрели испуганные или равнодушные лица. Мимо виселицы с болтающимся на ней тёмным, высохшим мешком, который когда-то был человеком – молчаливое напоминание о том, что ждёт тех, кто ослушается. Николаус невольно посмотрел на шею впереди идущего Фрица, на могучий затылок Йохана. Все они были кандидатами в этот тёмный, качающийся на ветру мешок. Или в герои. Разница определялась не ими, а слепым жребием войны и волей того, кто шёл впереди.

К полудню Фогель наконец скомандовал привал. Колонна рухнула на обочину, как подкошенная. Люди жадно припадали к лужам, чтобы напиться, или, как Николаус, доставали свои скудные припасы. Он разломил хлеб, поделился с Йоханом и Фрицем луком. Молча. Жест был понятен без слов. Они ели, сидя в грязи, и в этом простом акте рождалось нечто большее, чем просто сытость. Рождалось братство. Хрупкое, вынужденное, но братство.

Фогель, тем временем, стоял поодаль, доедая свою порцию – чего-то завёрнутого в ткань. Он наблюдал за ними, и на его лице снова появилось то самое выражение бухгалтера, ведущего учёт.

– Смотри-ка, смотри-ка, – проворчал он себе под нос. – Собаки уже сбиваются в стаю.

После короткого отдыха снова раздалась команда: «Марш!» И они снова поплелись, уже не такой разрозненной толпой, а неким подобием коллектива, связанным общей усталостью и зарождающимся знакомством.

Николаус шёл теперь между Фрицем и Йоханом. Он слушал бесконечные байки Фрица о жизни в Берлине, о трактирных драках и смышлёных девках. Чувствовал молчаливую, спокойную силу Йохана, идущего рядом, как скалу, о которую можно опереться. Его собственный страх никуда не делся. Он был тут, холодным комком в желудке. Но теперь Николаус был не один. Рядом были такие же, как он. Потерянные, напуганные, но живые.

Они шли весь день. Дорога казалась бесконечной. Но теперь, глядя на спину Фогеля, на своих новых товарищей, на грязные, усталые лица вокруг, Николаус понимал: это было только начало. Долгий, долгий путь к месту, которое станет его новым домом. А может быть – и могилой. Но сейчас, в этот момент, он был просто частью колонны. Частью чего-то большего, чем он сам. И в этом была своя, горькая и странная, правда.