Текст книги "Прусская нить (СИ)"

Автор книги: Денис Нивакшонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 34 страниц)

– Я буду писать, – сказал он. – Как только будет возможность.

– И я.

– Расти их. Учи. Пусть Иоганн продолжит дело. Лена… пусть будет счастлива.

– Я всё сделаю.

Они поднялись наверх, в свою комнату. Всю ночь не спали, просто лежали рядом, держась за руки, слушая, как бьётся в такт два сердца – одно тревожно и часто, другое – с тяжёлой, обречённой мерностью. Николаус смотрел в темноту и думал о том, что, возможно, это последняя такая ночь в его жизни. Последняя ночь в своей постели, рядом с любимой женщиной, под крышей своего дома.

Глава 60. Прощание

Предрассветный час был самым тихим и самым обманчивым. Город ещё спал, укутанный прохладной, серебристой дымкой, сквозь которую едва проступали тёмные силуэты крыш и шпилей. В этом призрачном полумраке даже бесконечный гул военных приготовлений на мгновение затихал, и мир казался прежним – мирным, цельным, не тронутым приближающейся грозой. Но это была лишь иллюзия, тонкая плёнка, готовая лопнуть с первым криком петуха.

В доме Гептингов никто не спал. Свет масляной лампы в общей комнате горел с тех пор, как стемнело, и горел до сих пор, бледнея в первых отблесках зари. Николаус стоял у окна в своей комнате, уже полностью одетый в поношенный, но тщательно вычищенный мундир фейерверкера артиллерии. Ткань, знакомая до боли, пахла теперь не порохом и потом, а камфарой и сухими травами, в которых Анна хранила его все эти годы. Он смотрел в сад, на смутно угадывающиеся в предрассветной мгле очертания яблони. Она была уже не тонким прутиком, а небольшим, крепким деревцем. Которое в этом году впервые дало несколько мелких, кисловатых плодов. Лена с гордостью собирала их в подол.

Николаус слышал тихие звуки за спиной. Анна двигалась по комнате, проверяя содержимое его походного ранца в последний раз. Каждый её шаг, каждый шорох ткани отдавался в его сознании с болезненной остротой. Он хотел запомнить всё. Каждую деталь. Этот запах дома – смесь воска, хлеба и её волос. Этот холодок от окна, соприкасающийся со щекой. Этот тихий скрип половицы под её ногой. Это был его мир. И он уходил из него.

– Всё готово, – сказала Анна наконец, и голос её прозвучал хрипло от слёз, которые она больше не пыталась сдерживать.

Он обернулся. Супруга стояла посреди комнаты, бледная, как полотно, в простом сером платье, с его ранцем в руках. На её лице не было ни паники, ни отчаяния – только глубокая, всепоглощающая скорбь, с которой она не в силах была совладать.

– Спасибо, – прошептал Николаус, принимая ранец. Тот был тяжёлым, набитым до предела, и в этой тяжести чувствовалась вся её забота, всё её отчаянное желание хоть как-то защитить мужа, хоть что-то дать с собой в эту бездну.

Они сошли вниз. В общей комнате уже сидели дети. Иоганн, одетый, несмотря на ранний час, в свою лучшую, тесноватую уже куртку, сидел на краешке стула, выпрямив спину. Его лицо было тревожным, мальчишеские губы плотно сжаты, но глаза, огромные и тёмные, выдавали смятение и страх. Он смотрел на отца не как на папу, а как на солдата, уходящего на войну, и в этом взгляде была пропасть между вчерашним днём и сегодняшним утром.

Лена сидела рядом, прижавшись к брату. На ней было ночное платьице, поверх которого накинута шерстяная материнская шаль. Она смотрела на отца широко открытыми глазами, в которых застыло немое, детское недоумение перед непостижимой жестокостью взрослого мира. В руках девочка сжимала тряпичную куклу, подаренную тёткой Мартой.

Николаус поставил ранец у двери и подошёл к столу. На нём стоял скромный завтрак – хлеб, сыр, кружки остывающего цикория. Но никто не притронулся к еде.

– Нужно поесть, – тихо сказала Анна, но это было механическое, лишённое смысла действие. Она сама не двигалась с места.

Николаус подошёл сначала к дочери. Опустился перед ней на колени, взял маленькие, холодные ручки в свои.

– Лена, моя девочка, – сказал он, заглядывая ей в лицо. – Ты помнишь, как мы с тобой сказки читали?

Она кивнула, не в силах вымолвить слово.

– Так вот. Теперь ты будешь читать их маме и Иоганну. А я, где бы ни был, буду представлять, как ты это делаешь. Хорошо?

– Хо-хо-рошо, – выдавила она из себя, и по её щеке покатилась первая, крупная, жемчужная слезинка.

Он притянул её к себе, обнял, вдохнул запах её детских волос – чистых, пахнущих ромашковым мылом. Потом отпустил и перевёл взгляд на сына.

– Иоганн.

Мальчик вскочил, вытянулся ещё прямее. Николаус поднялся, встал перед ним. Смотря на это юное, напряжённое лицо, на узкие, ещё не мужские плечи, на твёрдый, упрямый подбородок.

– Обещание помнишь?

– Помню, – глухо ответил Иоганн. – Я старший. Буду помогать. Следить. Учить… учиться.

– Не только учиться. Чувствовать. Чувствовать дом, – Николаус положил руку ему на плечо. – Ты – его хозяин теперь. Его мужская сила. Не дай дому опустеть. Не дай ему забыть запах хлеба и звук голосов. Зажги огонь в печи, когда станет холодно. Почини калитку, если сломается. Это теперь твоя работа.

– Я… я сделаю, папа. Клянусь.

– Не клянись. Просто делай.

Он обнял сына, чувствуя, как то хрупкое, детское тело внезапно обрело неожиданную твёрдость, словно кости и мускулы за одну ночь решили догнать возраст, который на них свалился. Иоганн обнял папу в ответ, крепко, по-мужски, и спрятал лицо в его плече, чтобы никто не увидел, как оно искажается от рыданий, которые он не позволит себе издать.

Потом Николаус подошёл к супруге. Она стояла у печи, опираясь ладонями о край стола, и смотрела в пустоту. Он взял её за руки, заставил обернуться.

– Анна.

Она подняла на него глаза. В них была пустота, страшная, бездонная пустота человека, который видит, как рушится всё, ради чего он жил.

– Я не могу… – начала она шёпотом. – Я не смогу просыпаться здесь без тебя. Не смогу ложиться. Не смогу дышать этим воздухом, который будет помнить тебя в каждом уголке…

– Сможешь, – перебил он её тихо, но твёрдо. – Потому что в этом воздухе буду я. В звуке шагов Иоганна на лестнице. В смехе Лены в саду. В стуке твоего вязанья по вечерам. Я не ухожу, понимаешь? Я просто… отдаляюсь. Но я буду здесь. Всё время. – Он прижал её ладонь к своей груди, к тому месту, где под мундиром лежал зашитый в холст маленький, засушенный цветок дикой гвоздики – тот самый, что она дала ему в госпитале. – Я всегда буду здесь.

Анна зажмурилась, и слёзы хлынули из-под сомкнутых век нескончаемым потоком. Она не всхлипывала, не рыдала – просто плакала, молча, отчаянно, всем своим существом. Николаус притянул её к себе, прижал изо всех сил, целуя её мокрые волосы, лоб, сжатые губы. Этот поцелуй был не поцелуем любви, а печатью памяти, последней попыткой впитать в себя самую суть другого человека, чтобы пронести её сквозь предстоящий ад.

На улице проскрипела телега, остановилась. Раздался негромкий окрик возницы. Время вышло.

Анна оторвалась от мужа первая. Вытерла лицо подолом фартука, сделала глубокий, судорожный вдох и выпрямилась. В её осанке, в поднятом подбородке появилось что-то от той самой санитарки, что не позволяла себе раскисать перед лицом страданий.

– Пора, – сказала она.

Николаус взял ранец, перекинул его через плечо. Иоганн подскочил, чтобы открыть дверь. Они вышли на крыльцо все вместе, как когда-то выходили в сад собирать яблоки с грушами или встречать гостей. У калитки ждала простая крестьянская телега, запряжённая парой усталых кляч. На облучке сидел бородатый мужик в тулупе, несмотря на лето, – видимо, подрядившийся подвозить мобилизованных до места сбора.

Николаус обернулся. Окинул взглядом свой дом: низкий, крепкий, из тёмного кирпича, с белыми наличниками на окнах. Взгляд упал на сад, на яблоню. Утренний ветерок шевельнул её листьями, и они зашелестели, будто прощаясь.

Он почувствовал, как что-то в груди рвётся на части. Это было больнее, чем любое ранение. Он оставлял здесь не просто имущество. Он оставлял свою душу, своё второе сердце, всю смысловую вселенную, которую создал за шестнадцать лет в этом мире.

Анна подошла к мужу в последний раз. Она ничего не сказала, только сняла с его плеча невидимую пылинку, поправила складку на мундире – жест бесконечно нежный и бесконечно горький.

– Возвращайся, – прошептала она так тихо, что это было похоже на движение губ.

– Вернусь, – так же беззвучно пообещал он, зная, что это обещание, возможно, не в его власти сдержать.

Он вскинул ранец в телегу, взобрался на дощатые сиденья рядом с возницей. Тот хлопнул вожжами, лошади дёрнулись, колёса медленно, со скрипом, тронулись с места.

Возница, хмурый мужик, покосился на него и пробормотал:

– Тяжело, брат, знаю. Сам через это прошёл. Держись. Война всё спишет, а дом… дом подождёт.

Николаус не ответил. Он думал о том, что дом будет ждать. А он будет идти. И между этим ожиданием и этим движением лягут годы, расстояния, реки крови и горы страха. И неизвестно, сможет ли он преодолеть этот путь до конца.

Он открыл глаза. Дорога вела на восток, к крепости Нейссе, к месту сбора роты, к началу долгого кошмара под названием Семилетняя война. Утро окончательно вступило в свои права, разгоняя туман. Где-то впереди, за поворотом, уже слышался знакомый, ненавистный гул – ржание лошадей, скрип повозок, грубые окрики. Армия. Старая, жестокая, неумолимая мачеха, зовущая его назад.

Николаус Гептинг откинулся на жёсткие доски телеги, подставил лицо холодному утреннему ветру и в последний раз, про себя, назвал имена тех, кого оставил. Потом стёр ладонью внезапную, предательскую влагу с глаз и приготовился снова стать солдатом. Человек остался там, за поворотом, у калитки под яблоней. Вперёд ехал только фейерверкер. Ему предстояло пройти этот путь заново. Тяжелее, дольше и с единственной, слабой надеждой в груди – надеждой когда-нибудь, если повезёт, услышать снова тот тихий шелест листьев в собственном саду.

Глава 61. Возвращение в ад

Конец августа 1756 года пришёлся на волну удушливого, неподвижного зноя, что накрыла силезские равнины свинцовым колпаком. Казалось, само время замедлило свой бег, застыв в мареве, струившемся над выжженными полями. Воздух, густой и тяжкий, был наполнен не запахами, а их призраками – пылью подсохшей глины, гарью далёких пожарищ, сладковатым душком увядающей полыни. Дорога, по которой ползла убогая телега с единственным пассажиром, представляла собой не путь, а бесконечную, изрытую колеями рытвину, вздымавшую при каждом толчке колёс облака мелкого, едкого праха. Пыль эта висела вечным саваном, въедаясь в поры кожи, скрипя на зубах, застилая глаза слепой, бледно-жёлтой пеленой.

Фейерверкер Николаус Гептинг, сидел на жёсткой дощатой скамье под грубым брезентовым верхом, не столько спасавшим от палящего солнца, сколько собиравшим под собой весь сконденсированный зной дня. Горячий, спёртый воздух обволакивал его, как пар в бане. Он чувствовал, как пот, не находя выхода, растекается под грубым сукном мундира липкими, солёными дорожками. Тринадцать лет мирного быта не смогли стереть из мышечной памяти солдатскую выучку. Тело само собой приняло забытую, но родную позу – пассивного груза, который нужно лишь доставить из точки А в точку Б, отключив все лишние чувства. Эта солдатская анестезия вернулась мгновенно, как рефлекс, – застыв в своей отрешённости даже в этот испепеляющий зной.

Николаус смотрел на проплывающий мимо пейзаж, представший перед ним в новом, тревожном обличье. Земля казалась истощённой, нервной. Поля, с которых уже сняли скудный урожай, лежали голые, покрытые жёлтой, колючей стернёй. Деревни встречались, но жизнь из них, казалось, ушла. Война, ещё не грянувшая в полную силу, уже высосала из земли всё живое. Оставалось лишь это гнетущее, знойное безмолвие.

Пальцы нащупали пряжку ранца. Механически, почти не глядя, Николаус расстегнул её и заглянул внутрь. Всё лежало с той педантичной, выверенной до миллиметра аккуратностью: запасные портянки, туго свёрнутые в вощёную бумагу; маленький походный котелок; точильный брусок; кремень и огниво; мешочек с солью и сухарями. Но главными были инструменты: шомпол с манеркой, набор отвёрток, ключи для обслуживания орудийного лафета. Они лежали, сверкая смазанной сталью, – не просто железки, а продолжение его рук, его ремесла.

Он не позволял себе думать о доме. Мысленно возвёл вокруг памяти высокую, неприступную стену. Заглядывать за неё сейчас было смерти подобно. Вместо этого Николаус заставил мозг работать. Перебирал последние слухи, услышанные в Бреслау: король Фридрих упредил удар, его армия уже в Саксонии. Значит, ждёт марш на юг. До него доходили обрывочные разговоры из канцелярий, от проезжих офицеров – о новой, страшной силе на востоке, о русских. Говорили об их дикой стойкости, о том, что войны с ними не похожи на изящные кампании. Эта грозящая буря, чуялось ему, будет другой – большей, беспощадной, где математическая точность его расчётов столкнётся с неисчислимой, грубой массой.

Телега внезапно резко накренилась. Они выезжали из полосы чахлого леска. И вдали, над выжженной равниной, встали тёмные, зубчатые силуэты – крепость Нейссе. Но путь телеги лежал не к воротам, а в сторону огромного, вытоптанного поля у её подножия. Именно там, под сенью крепостных стен, раскинулся лагерь.

Это был хаос, порождённый спешкой. Парусиновые палатки были цвета дорожной пыли, обвисли, растянуты на кривых жердях. Воздух дрожал от зноя, смешивая запахи горячего сукна, конского навоза, немытого тела, дыма костров. Повсюду сновали люди усталой, шаркающей походкой. Солдаты в расстёгнутых мундирах, многие без гамаш, с голыми, запылёнными икрами. Маркитантки – часто жёны или вдовы солдат – с ожесточёнными лицами таскали вёдра. Офицеры в запылённых сюртуках продирались верхом сквозь толчею, покрикивая хриплыми голосами.

Сердце у Николауса неприятно сжалось. Он смотрел не на армию триумфатора. Он видел армию, которую в страшной спешке собирают с бору по сосенке. Это был огромный, измученный организм, больной ещё до начала битвы.

– Эй, солдат! Гептинг? – хриплый окрик заставил его вздрогнуть.

К телеге подошёл дежурный унтер-офицер с обветренным, красным от зноя лицом.

– Я.

– Слезай. Артиллерийская рота фон Борна – вон там, у тех каменных развалин, что к востоку от нижнего бастиона. Капитан ждёт.

Николаус спрыгнул в густую пыль, взвалил ранец на плечо. Он заставил себя идти, отмеряя ровный шаг, приучая тело к весу, к духоте, к едкой пыли. Шёл, и с каждым шагом скорлупа семьянина, мастера, трескалась и осыпалась. Из-под неё проступал контур фейерверкера.

Отыскав указанные развалины – фундамент старой кирхи, – он увидел артиллерийский бивак. Пушки, десять 12-фунтовых орудий, стояли ровным рядком. Но люди… Люди лежали в скудной тени, апатичные. Молодые, испуганные лица. И среди них – несколько знакомых, обветренных физиономий. Ветераны.

Один из таких силуэтов отделился от группы и пошёл навстречу. Крупный, грузный, в мундире с облезшими пуговицами.

– Чёрт возьми, – прохрипел он. – Николаус.

– Йохан. Выглядишь так, будто черви уже попробовали, но выплюнули.

Йохан был всё так же огромен, но его мощь обрюзгла. Лицо покрыла сеть прожилок. Но глаза глядели с прежней, медвежьей мудростью. Они обменялись крепким, коротким рукопожатием.

– Слух был, что тебя из мирной жизни выдернули.

– Да, пришли гости. А Фриц?

Йохан мотнул головой в сторону центра лагеря.

– Жив. Шумит. Старшим по обозу. Будет рад.

Они постояли молча. Война, мир, снова война.

– Как дети, – вдруг глухо сказал Йохан. – Что там племянник? Анна отпустила?

– Растут, – тихо отозвался Николаус. Иоганн скоро с меня ростом будет. – Как часть?

Йохан сплюнул в пыль, мрачно оглядев бивак.

– Часть? Сброд. Половина – зелёные щенки, из-под сохи. Другая половина – старые волки, но печень в шнапсе, а кости ноют. Порох сыреет, фитили прелые. Капитан фон Борн… стар. Болен. Дрожит, но держится. Тебя ждал.

В этот момент из палатки у каменной стены вышел офицер. Невысокий, сутулый, в чистом сюртуке капитана.

– Гептинг?

– Так точно, господин капитан. Фейерверкер Николаус Гептинг, прибыл в расположение.

– Отставить рапорт. Подойдите.

Николаус чётко подошёл, замер. Капитан смерил его взглядом.

– Вам известно, в каком состоянии рота?

– Внешне – неудовлетворительно, господин капитан.

– Внутренне – катастрофически. Вам передают вторую батарею. Четыре 12-фунтовых орудия. Расчёты укомплектованы на две трети. Опытных сержантов – двое. Остальные – крестьяне. Ваша задача: за неделю сделать из них подобие артиллеристов. Не гвардейцев. Просто людей, которые сунут фитиль в запал, а не в ухо соседу. Понятно?

– Понятно, господин капитан. Разрешите осмотреть материальную часть и людей?

– Осматривайте. Йохан, покажи ему всё. И, Гептинг… Вы здесь потому, что этим мальчишкам нужен кто-то, кто помнит, с какого конца пушку заряжать. Не подведите.

– Не подведу, господин капитан.

Капитан кивнул и, резко повернувшись, скрылся в палатке.

Йохан тяжело вздохнул.

– Ну, поехали.

Они пошли вдоль линии орудий. Николай осматривал всё: состояние лафетов, чистоту стволов. Потом подошли к людям. Молодые, испуганные лица.

– Встать! – скомандовал Йохан. – Командир батареи.

Они поднялись лениво. Николаус прошёл перед шеренгой, заглядывая в лица. Парень с широкими скулами – будет силён, но медлителен. Худощавый, с умными глазами – сможет считать. Всего двадцать три человека на четыре орудия.

– Меня зовут Николаус Гептинг, – сказал он просто. – С сегодняшнего дня я ваш командир. Завтра с рассветом начнутся занятия. Я буду показывать вам, как не убить себя и своих при заряжании. Как наводить ствол. Как бить, чтобы жить. Всё, что от вас требуется, – слушать, делать и не думать. Понятно?

– Так точно, господин фейерверкер! – крикнули они сдавленно.

– Хорошо. Отдыхайте.

Он отвернулся. Сумерки сгущались быстро. Лагерь превращался в тёмный муравейник.

– Ну что? – спросил Йохан.

– Плохо, – честно сказал Николаус. – Но не безнадёжно. У них есть страх. Остальное я в них вобью. За неделю.

Он откинул полу палатки и шагнул внутрь, в тесное, тёмное пространство. Позади оставался гул чужой жизни, запах страха. Впереди были семь дней на превращение сборища испуганных парней в расчёт. А потом – дорога на юг, к Лобозицу.

Николаус Гептинг сел на жёсткую койку, с трудом стянул сапоги. Фейерверкер. Командир батареи. Ещё одно колесо в исполинской повозке войны, которая уже сдвинулась с места, чтобы тащиться по пыльным дорогам в сторону кровавой развязки. Он снова был дома. В аду, раскалённом августовским зноем и пахнущем пылью, страхом и грядущей кровью.

Глава 62. Битва при Лобозице

Предрассветный мрак 1 октября 1756 года был не чёрным, а густо-серым, непроглядным и влажным, словно небо опустилось на землю гигантским, пропитанным водой войлоком. Туман, поднявшийся с Эльбы и бесчисленных болотистых низин, не просто скрывал окрестности – он поглощал мир, растворяя в своей молочной мути звуки, запахи, саму материю. Николаус, стоявший перед своей батареей, ощущал эту стихию физически: мельчайшая, ледяная водная пыль оседала на лице, проникала под воротник, заставляла мундир леденящей тяжестью прилипать к плечам. Видимость не превышала тридцати шагов. За спиной угадывались тёмные силуэты его четырёх 12-фунтовых пушек и смутные тени людей – его расчёт. Из тумара доносилось лишь тяжёлое дыхание, сдавленный кашель, да редкий, приглушённый лязг металла – кто-то в последний раз проверял шомпол.

Они стояли на назначенной позиции – на пологом склоне, который, по словам проводника из местных, должен был простреливать дорогу на деревню Лобозиц. «Должен был». Это было ключевое. Никто, включая самого капитана фон Борна, толком не знал, где именно находятся австрийцы. Разведка дозоров, высланных накануне, была отрывочной и путаной: «силы противника на высотах», «укреплённые позиции», «примерно в трёх милях». Войско шло в бой, как слепой с палкой, на ощупь.

Капитан подъехал к батарее верхом, его лошадь, нервно фыркая, возникала из тумана призрачным видением. Лицо фон Борна в сером свете зари казалось высеченным из того же туманного камня – неподвижным и холодным.

– Гептинг, – голос капитана был сух и резок, как удар кнута. – Батарея готова?

– Батарея к бою готова, господин капитан. Порох проверен, фитили сухи. Видимость нулевая.

– Видимость – проблема пехоты. Наша задача – поддержать её, когда та наткнётся на врага. Цели не видите – бейте по вспышкам их орудий. По звуку. Бейте туда, откуда по нам. Понятно?

– Так точно. Бить на звук.

– Ждите сигнала. Держите людей в кулаке.

Капитан растворился в молочной мгле так же внезапно, как и появился. Николаус повернулся к своим людям. Двадцать три лица, бледные, с расширенными зрачками, смотрели на него. Страх витал в воздухе плотнее тумана. Это был не страх смерти – её абстрактная идея ещё не дошла до сознания этих парней. Это был страх неизвестности, слепоты, того, что из этой белой стены сейчас вырвется нечто невообразимое.

– Всем слушать! – голос Николауса, низкий и ровный, резал тишину без крика. – Сейчас начнётся. Вы не увидите врага. Услышите – грохот, крики. Ваша работа – та, которую мы учили. Первый номер – заряжай. Второй – протравливай запал. Третий – наводи по моей команде. Четвёртый – фитиль наготове. Я буду кричать угол и возвышение. Вы – выполнять. Не оглядываться. Не думать. Делать. На вас сейчас смотрит вся пехота. Ваш выстрел – их шанс выжить. Не подведите.

Он прошёл вдоль линии, поправляя боевой порядок, хлопая кого-то по плечу, смотря в глаза. Йохан, его опора, стоял у первого орудия, массивный и непоколебимый, как скала. Его присутствие одно успокаивало.

Потом началось.

Сначала это был не грохот, а глухой, раскатистый гул, пришедший словно из-под земли. Потом – отдельные выстрелы, резкие, сухие, как щелчки бича. И наконец – сплошная, нарастающая канонада, в которой уже нельзя было различить отдельные удары. Она катилась по туману тяжёлыми валами, сотрясая воздух, входя в грудную клетку назойливой, гнетущей вибрацией. Это открыла огонь прусская пехота, нащупывая противника. Им ответили почти сразу – с другого конца долины, слева и выше. Австрийская артиллерия. Яркие, расплывчатые вспышки, похожие на молнии в тумане, на секунду озаряли белесую пелену, и почти одновременно доносился сдавленный, тяжёлый удар – «бух!».

– Батарея! – закричал Николаус, перекрывая нарастающий шум. – По вспышкам слева! Угол двадцать! Заряжай картечью! Дистанция – восемьсот! Прицел минимальный!

Расчёты зашевелились. Страх на мгновение сменился механической, вымуштрованной деятельностью. Лязг банников, стук картечных банок, укладываемых в жерла. Резкие команды наводчиков. Николаус, прищурившись, пытался разглядеть хоть что-то. Туман слегка редел, поднимаясь клочьями, но вместо ясности открывал лишь новые слои хаоса. Внизу, в дымке, мелькали тёмные пятна – то ли кусты, то ли бегущие люди. Слышались теперь не только выстрелы, но и другой звук – тонкий, пронзительный и страшный. Визг. Человеческий визг, раздавленный грохотом, но оттого ещё более жуткий.

– Первое орудие – пли!

Выстрел его батареи, громовой, оглушительный, рванул воздух рядом, отбросив клочья тумана. Ствол откатился на лафете, окутанный едким белым дымом. Николаус не видел результата. Он видел только свою команду, уже заряжающую вторую банку картечи.

– Второе – пли!

Они работали не идеально – с осечками, с заминками, но работали. Однако ощущение слепой, бесполезной стрельбы нарастало. Они били в молоко. Им отвечали. И ответ был всё точнее.

Свист. Короткий, нарастающий, леденящий душу. Николаус инстинктивно пригнулся.

– Ложись!

Раздался чудовищный удар позади и правее. Земля вздрогнула, комья грязи и камней хлынули дождём на позицию. Это было ядро. Большое, вероятно, 24-фунтовое, с австрийской батареи на высотах. Оно пронеслось над их головами и разорвало землю в двадцати шагах, оставив воронку, из которой валил дым. По рядам пронёсся сдавленный стон. Но хуже было другое: теперь враг их засёк. Их позицию выдал огонь от выстрелов.

– Прекратить огонь! – скомандовал Николаус. – Сменить позицию! Откатить орудия на пятьдесят шагов вправо, к тем кустам! Быстро!

Суета, давка, проклятья. Люди, оглушённые грохотом и страхом, с трудом соображали. Йохан ревел, как бык, впрягаясь вместе с расчётом в лафет первого орудия. Колёса с чавканьем выволакивались из размокшего грунта. Николаус сам схватился за станину второго орудия, его плечи горели от напряжения. Туман, смешиваясь с пороховым дымом, превратился в едкую, серо-жёлтую пелену, резавшую глаза и горло. Дышать было почти нечем.

Они откатили орудия едва ли на тридцать шагов, как на прежнюю позицию обрушился шквал. Свист ядер стал почти непрерывным. Земля вздымалась фонтанами грязи, воздух рвался и стонал. Там, где они стояли минуту назад, теперь бушевал ад. Николаус, припав к земле, видел, как одно из ядер, рикошетируя, пронеслось над головами его людей и ударилось в склон, снесло верхушку молодой сосны. Дерево рухнуло с тихим, жалким хрустом, потерянным в общем грохоте.

Он поднялся, отряхивая грязь.

– Батарея! По вспышкам на гребне! Видите? Там, где чаще блестит! Заряжай ядром! Угол тридцать пять! Дистанция тысяча двести!

Теперь у него была приблизительная точка. Он отчаянно считал секунды между вспышкой и звуком выстрела, оценивая дистанцию. Его мозг, отключив все эмоции, работал как арифмометр.

– Первое – пли!

Выстрел. Дым. Долгая, мучительная пауза. И далеко на склоне, среди клубов тумана, вспыхнул новый, не артиллерийский огонь – яркий, жёлто-оранжевый. Взрыв. Попадание. Либо в зарядный ящик, либо прямо в орудийную позицию противника. С их стороны на мгновение стрельба стихла.

– Второе – пли! Третье – пли!

Они били теперь прицельно, методично, заставляя австрийскую батарею замолчать. Николаус ощутил холодную, безрадостную волну удовлетворения. Ремесло. Чистое ремесло.

Но битва катилась мимо них. Туман наконец начал рассеиваться, поднятый ветром и жаром тысяч выстрелов. И открывшаяся картина была не для слабонервных.

Поле перед ними, которое он представлял себе ровным, оказалось изрезанным оврагами и поросшим кустарником. И теперь оно было усеяно телами. Не беспорядочно – чёткими, тёмными линиями и кучами. Это были шеренги прусской пехоты, застигнутой на открытой местности картечью и мушкетным огнём с укреплённых австрийских позиций. Синие мундиры резко выделялись на фоне пожухлой травы. Некоторые тела ещё двигались. Откуда-то слева, из-за складки местности, выползала, отстреливаясь, отступающая прусская гренадерская рота. Их знамя, простреленное в нескольких местах, волочилось по земле.

Николаус увидел, как группа австрийских гусаров, вынырнув из дыма, ринулась в контратаку. Это был стремительный, яростный поток синих мундиров с ментиками, мелькание сабель. Они врезались в отступающих гренадеров. Началась рубка. Звуки были уже другие – не грохот, а тупые удары, хруст, дикие, нечеловеческие крики. Николаус отвернулся. Его дело было с дальними целями. Эта мясорубка была вне досягаемости.

– Батарея! Цель – кавалерия на левом фланге! Картечь! Угол ноль! Дистанция триста! Быстро!

Они развернули стволы. Залп картечи – четыре веера из сотен свинцовых шариков – ударил по флангу атакующих гусар. Эффект был мгновенным и ужасающим. Передние шеренги как будто споткнулись о невидимую стену. Лошади и люди рухнули, перемешавшись в кровавое месиво. Атака захлебнулась, гусары отхлынули назад, под прикрытие складок местности.

После этого наступило затишье. Не полная тишина – стоны, крики о помощи, отдалённые одиночные выстрелы, – но основной грохот прекратился. Битва выдохлась. Австрийцы удерживали высоты. Пруссаки закрепились на достигнутых, невыгодных рубежах. Никто не победил. Просто закончился порох, силы и воля к продолжению этой бойни в тумане.

Николаус приказал прекратить огонь. Он обошёл свою батарею. Люди сидели на земле, прислонившись к колёсам лафетов или ящикам. Они были чёрными от копоти, мокрыми от пота и тумана, у всех – пустые, остекленевшие глаза. Но они были живы. Все. Орудия целы. Невероятно, но факт.

Йохан подошёл к нему, вытирая лицо грязным рукавом.

– Ни одного выбитого. Повезло.

– Не повезло, – тихо ответил Николаус. – Просто они били по нашей старой позиции. А мы ушли.

– Это тоже часть ремесла, – хрипло сказал Йохан.

К ним подъехал капитан фон Борн. Его лошадь была вся в пене, сам он казался ещё более прозрачным и хрупким, но в глазах горел холодный, усталый огонь.

– Гептинг. Доложите.

– Батарея в полном порядке, господин капитан. Потерь в людях и орудиях нет. Расход боеприпасов – около трети комплекта.

Капитан кивнул, его взгляд скользнул по измождённым лицам артиллеристов.

– Хорошая работа. Сдержали фланг. Артиллерия держалась. Молодцы. – Он помолчал, глядя на поле, усеянное телами. – Итоги подведут позже. А сейчас – приводите людей и матчасть в порядок. Возможно, ночью придётся отходить. Будьте готовы.

Когда капитан уехал, Николаус спустился с позиции вниз, к подножию склона. Ему нужно было увидеть. Не как командиру, а как человеку.

То, что он увидел, уже не было полем боя. Это была бойня. Тут не было героических поз, красиво павших солдат. Лежали скорченные, неестественно вывернутые тела. Синие прусские и белые австрийские мундиры перемешались в грязи, сливаясь в один кроваво-грязный ковёр. Воздух гудел от мух, которых привлек свежий запах крови и разорванных внутренностей. Санитары, немногие, медленно двигались между рядами, переворачивая тела, иногда останавливаясь, чтобы прикончить тяжелораненого выстрелом в висок или ударом тесака – милосердие на этом поле было таким же грубым и безличным, как сама смерть.

Николаус остановился возле молодого прусского фузилёра. Тот лежал на спине, уставившись в прояснившееся небо широко открытыми, уже мутными глазами. Ему могло быть лет девятнадцать. На его лице не было ни ужаса, ни боли – лишь глубочайшее изумление, как у ребёнка, не понявшего шутки. Из разорванного живота, прикрытого руками, сочилась алая, пульсирующая масса. Николаус почувствовал, как кислота поднимается к горлу. Он отвернулся.

Его взгляд упал на предмет, валявшийся в грязи рядом. Это была игрушка. Точнее, солдатик, грубо вырезанный из дерева. Кем-то из погибших? Или выпал из ранца? Он лежал лицом вниз, его раскрашенный синий мундирчик был вымазан в чёрной жиже.

Николаус медленно поднялся на склон, к своим орудиям. Грохот в ушах сменился звенящей, оглушительной тишиной. Победа? Никакой победы не было. Была работа. Была удача. Была эта тихая, всепоглощающая тошнота от увиденного. Он вернулся к батарее, сел на ящик с картечью, достал из кармана кусок чёрствого хлеба. Есть не хотелось. Но нужно было. Завтра могло быть хуже. А послезавтра – ещё хуже.