Текст книги "Прусская нить (СИ)"

Автор книги: Денис Нивакшонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 34 страниц)

Глава 35. Повышение

Весна пришла в Силезию с робкими почками и приказом по полку. Он прибыл с утренним фельдъегерем – запылённым, с обмороженными щеками всадником, чья сумка, оттягивающая плечо, была набита плотными, казённого вида пакетами. Весть просочилась по расквартированным по деревням ротам ещё до официального оглашения. Она ползла шёпотом от конюшни к сараю, обрастая слухами: «Переформирования… новые назначения… кому-то повышение…»

Николаус узнал об этом, вернувшись с утреннего осмотра орудий. Они содержали «Валькирию» в идеальном состоянии, но это уже была не медитативная зимняя работа, а отлаженный, быстрый ритуал. Весна витала в воздухе незримым напряжением. Каждый понимал – дни мирной передышки сочтены. Теперь официальное подтверждение висело в сыром воздухе, как запах грозы.

Их построили на деревенской площади, превратившейся за зиму в месиво грязи и подтаявшего навоза. Стояли не так чётко, как на плацу – зимняя расслабленность давала о себе знать, но в глазах читалась привычная солдатская настороженность. Перед строем, верхом на своём стальном гнедом жеребце, находился капитан Штайнер. Рядом с ним – невысокая, но от этого не менее внушительная фигура полковника, командира артиллерийской бригады.

Полковник, мужчина лет пятидесяти с суровым лицом, не стал травить роту долгими речами. Говорил резко, отрывисто.

– Завершается период зимнего стояния. Армия короля готовится к новой кампании. От каждого требуется высочайшая бдительность. Отличившиеся в прошлых боях будут отмечены. Те, кто проявил халатность – наказаны.

Офицер вынул из рук адъютанта сложенный лист, развернул его с сухим шелестом.

– Приказ номер семнадцать по третьей артиллерийской бригаде. От сего числа…

Он начал зачитывать. Сначала – о перемещениях офицеров. Потом – о награждениях. Имена были чужими, принадлежали другим подразделениям. Строй слушал рассеянно. Потом полковник сделал паузу, перевернул лист. Его взгляд скользнул по строю.

– …и на основании представления командира второй артиллерийской роты капитана Штайнера, за проявленное хладнокровие, отличное знание артиллерийского дела и сохранение личного состава расчёта в сражении при Мольвице, рядовой Николаус Гептинг…

Услышав своё имя, Николаус внутренне вздрогнул, но тело, вымуштрованное до автоматизма, осталось неподвижным. Только пальцы внутри рукавиц непроизвольно сжались.

– …производится в фейерверкеры, с оставлением в занимаемой должности старшего орудия и с возложением на него обязанностей по обучению новобранцев роты.

Полковник опустил лист.

– Гептинг, выйти из строя!

Шаги по хлюпающей грязи прозвучали оглушительно громко. Молодой человек сделал три шага вперёд, повернулся к строю и замер, глядя куда-то поверх головы полковника. Внутри была пустота. Не радость, не гордость – констатация факта.

К нему подошёл Обер-фейерверкер Краузе. В руках у старого артиллериста был небольшой, тёмно-синий мундир, тот самый, что носили фейерверкеры. Но не целый, а лишь его рукав. На нём, из жёлтого суконного шнура, был вышит один вертикальный галун – знак фейерверкера. Краузе молча взял правую руку Николауса, сдёрнул с его собственного мундира простую нашивку рядового и начал пришивать новую.

Игла с толстой суровой ниткой проходила сквозь сукно с глухим, чётким звуком. Шш-тык. Шш-тык. Каждый стежок был медленным, ритуальным. Старый обер-фейерверкер шил не торопясь, с сосредоточенностью хирурга. Его пальцы, покрытые шрамами, двигались с удивительной ловкостью. Он не смотрел на лицо Николауса, он смотрел на свою работу. И в этот момент, под монотонный звук иглы, Гептинг почувствовал нечто важное. Это был акт посвящения. Старый службист передавал нечто новому. Не только статус. Ответственность. Груз.

Когда последний стежок был сделан, Краузе отступил на шаг, критически оглядел свою работу. Потом поднял глаза.

– Носи с честью, – хрипло сказал он, и это прозвучало не как поздравление, а как напутствие солдату, отправляющемуся на опасное задание. – Теперь ты не просто старший орудия. Ты – фейерверкер. Ты – власть. И ответственность. Не подведи мундир.

Он отошёл. Полковник кивнул, удовлетворённый соблюдением формальности.

– Встать в строй. Поздравляю, фейерверкер.

Николаус отсалютовал и, повернувшись на каблуках, которые глубоко увязли в грязи, вернулся на своё место. Он чувствовал вес на рукаве. Не физический – тот был ничтожен. Будто к его плечу теперь была прикована тень самой «Валькирии». И тень всех людей, которые отныне официально были вверены его командованию.

После построения строй распался, но никто не разошёлся. Солдаты, особенно из его расчёта, обступили нового фейерверкера. Первым подошёл Йохан. Просто посмотрел на нашивку, потом в глаза Николаусу и медленно, очень солидно кивнул. В этом кивке было признание и поддержка.

Фриц не стеснялся.

– Фейерверкер! Слышишь, как звучно? – он хихикнул, но в глазах светилась неподдельная радость. – Теперь у нас свой начальник. Настоящий.

Курт, Петер, Ганс – все смотрели на него с новым выражением. Не просто как на старшего товарища, а как на начальника. В их взгляде появилась отстранённость, смешанная с надеждой. Он был их щитом. И теперь этот щит стал крепче и по настоящему официальным.

Именно в этот момент с края площади послышался знакомый, резкий голос.

– Ну-ка, посторонись, народец, дай пройти начальству!

Толпа расступилась. К ним, переставляя сапоги по грязи с привычной грубой уверенностью, шёл капрал Фогель. Вербовщик выглядел почти так же, как и в день их первой встречи: грубый, со шрамом на щеке. Но в его облике была некая жизненная потертость, как у старого, но оттого не менее опасного тесака.

Он подошёл к Николаусу и остановился, уставившись на его рукав. Его лицо было непроницаемым. Все замерли. Фогель молчал несколько секунд, изучая нашивку так пристально, будто пытался обнаружить подделку. Потом его губы, тонкие и жёсткие, дрогнули в подобии усмешки.

– Гептинг, а? Фейерверкер. – Он покачал головой, издав звук, похожий на хриплый смех. – А помнишь, как ты талер на столе королевский взял? Дрожал, щенок, как осиновый лист.

Капрал сделал шаг вперёд. Николаус инстинктивно напрягся. Но Фогель не ударил. Он тяжело, со всего размаху, хлопнул его ладонью по тому самому плечу, где теперь красовалась новая нашивка. Удар был таким сильным, что молодой человек пошатнулся.

– А вышло-то что? Из щенка – волк вырос. Не просто волк – вожак. – Он снова посмотрел на нашивку, и в его глазах, на миг, мелькнуло странное, почти отцовское удовлетворение. – Я же говорил тогда. Говорил: «Из тебя выйдет толк, парень». Вот и вышел. Только смотри… – Фогель наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, но от этого не менее пронзительным. – Смотри не зазнайся. Эта нашивка – не награда. Это удавка. Чем выше заберёшься, тем больше с тебя спросят. И тем больнее будет падать. Понял, фейерверкер?

– Так точно, господин капрал, – автоматически ответил Николаус.

– «Так точно», – передразнил его Фогель, но беззлобно. – Ладно. Честь имею.

Он отдал небрежное подобие чести, развернулся и пошёл прочь. Его уход разрядил напряжение. Но слова, как занозы, засели в сознании Николауса. «Удавка… Чем выше, тем больнее падать…»

Официальная часть дня закончилась, но день на этом не закончился. Вечером, по негласной солдатской традиции, «новоиспечённого» фейерверкера повели в корчму «У трёх ворон» – «ставить». Это был не приказ, а ритуал. Отказаться было невозможно.

Корчма была полна. Не только их артиллеристы, но и пехотинцы, и даже несколько кавалеристов. Все уже знали. Когда они вошли, на них обрушился гул голосов: «Фейерверкер! Наливай!»

Фриц уже заказал у фрау Герты первый кувшин. Николауса усадили на почётное место у печки. Пиво лилось рекой. За его здоровье пили все. Сначала формально, потом всё более искренне. Даже те, кто не был с ним близок, подходили, чокались, говорили что-то вроде: «Ты держался молодцом под Мольвицем…» или «С тобой хоть в огонь…»

Николаус пил за компанию. Вкус пива был горьким, тело постепенно согревалось. Он смотрел на эти лица – раскрасневшиеся, оживлённые. И видел не просто товарищей. Видел свою новую, официально утверждённую семью. Семью, которой он теперь должен был командовать. Отвечать за их дисциплину, за то, чтобы они были сыты, обуты, чтобы оружие было исправно. Это были уже не пять человек у орудия. Это была вся рота.

К нему подсел Йохан, слегка навеселе, что с ним случалось крайне редко.

– Знаешь, что я думаю? – сказал великан, его слова были чуть замедленными, но ясными. – Хорошо, что это ты. А не кто-то другой. Кто-то другой… мог бы забыть, что такое быть простым солдатом. А ты – не забудешь.

Эти простые слова тронули Николауса больше всех официальных поздравлений. Потому что они были правдой. Он не забыл. И никогда не забудет ни страха новобранца, ни ужаса первого боя. Эта нашивка не стирала память. Она лишь делала её более тяжким грузом.

Поздно вечером, когда шум в корчме поутих, Николаус вышел подышать. Ночь была холодной, звёздной. Воздух обжигал лёгкие, очищая их от табачного дыма. Он прислонился к холодной бревенчатой стене и смотрел на тёмную деревенскую улицу.

Новый фейерверкер поднял руку и потрогал пальцами галун. Сукно было грубым, шероховатым. Он провёл по нему, ощущая каждый стежок. Это был материальный символ. Символ того, что он больше не чужак. Он занял своё место в строгой иерархии этого мира. Его признали. Приняли. Он стал своим.

В этот момент Гептинг понял двойственность происшедшего. Поражение и победа.

Поражение: человек из Розовки, 2003 года, окончательно умер. Его место занял фейерверкер Николаус, солдат прусского короля.

Победа: победа в борьбе за выживание, за место под этим чужим небом. Он не просто выжил – он преуспел. Заработал уважение, признание, статус.

Он вздохнул, и его дыхание превратилось в белое облачко, тающее в темноте. Где-то в деревне залаяла собака. Потом стихла. Наступила тишина.

Николаус оттолкнулся от стены и пошёл к дому вдовы Марии. Шаги были твёрдыми. Спина – прямой. Он нёс свою новую тяжесть – тяжесть нашивки, звания, ответственности. И знал, что понесёт её до конца. Потому что иного пути нет. Выбор был сделан. Теперь оставалось только идти вперёд.

Глава 36. Слухи о новом походе

Идиллия зимних квартир, такая хрупкая и обманчивая, начала трескаться с первых же дней календарной весны. Но не под лучами солнца – которое, если и показывалось, было бледным, бессильным, как лицо выздоравливающего после тяжёлой болезни. Нет, трещины пошли изнутри, отзвуками и намёками, которые начали просачиваться в размеренную жизнь деревни, словно талая вода просачивается в подпол.

Сначала это были фельдъегери. Они приезжали всё чаще, скакали по грязным улицам, забрызгивая глиной стены хат, и исчезали в доме старосты, превращённом во временный штаб. Их лица под капюшонами плащей были напряжёнными, глаза – бегающими. Они не задерживались, не пили пива в корчме, не болтали с местными девками. Только привозили депеши и уносили ответы, и в их спешке было что-то лихорадочное, заразительное.

Потом начали меняться настроения офицеров. Капитан Штайнер, командир батареи, всегда сдержанный, стал ещё более замкнутым, почти не появлялся на людях, проводя часы над картами в штабе. Его адъютант, обычно общительный молодой лейтенант, теперь отвечал на вопросы резко, отрывисто, а в глазах читалось неподдельное раздражение. Даже старый Обер-фейерверкер Краузе, обычно невозмутимый как скала, стал чаще хмуриться и покусывать потухшую трубку, глядя куда-то на запад, откуда дул влажный, неприятный ветер.

Но самые красноречивые слухи приносили не официальные лица, а маркитанты. Эти оборванные, пронырливые торговцы, катившие за армией свои убогие повозки с товарами на все вкусы – от гвоздей до дешёвого шнапса, – были живой кровеносной системой военного организма. Они сновали между частями, между деревнями, между армиями, и их уши были капканами, улавливающими малейший шорох, а языки – передатчиками, не знающими цензуры.

Один из них, тощий, с лицом крысы по кличке Мориц, появился в «Трёх воронах» в особенно ненастный вечер. Дождь со снегом хлестал в стёкла, ветер выл в печной трубе, но корчма была набита битком – солдаты искали спасения от пронизывающей сырости и слякоти в тепле и пиве. Мориц, отогревшись у печки и пропустив кружку-другую, разошёлся.

– В Богемии, слышал я, уже снег сошёл, – начал маркитант, и этот писклявый голосок перекрыл общий гул. – Дороги сохнут. Австрийцы не дремлют. Их королева, эта Мария-Терезия, зубы точит на нашу Силезию, как голодная волчица на ягнёнка.

Кто-то из солдат крикнул в ответ: «Да она ихняя пока что, эта Силезия, мы её ещё нашей-то как следует не сделали!» – и в корчме прокатился смешок. Но смешок был нервный. Все понимали: называй не называй, а кровь за эту землю уже лилась прусская. И чтобы она окончательно стала «ихней», этой крови должно пролиться ещё больше.

– Говорят, она войска стягивает. Не то что в прошлом году. Вдвое больше. И русские… о, русские! Он сделал драматическую паузу, обводя глазами замершую аудиторию. – Русский медведь проснулся. Шевелится. На востоке тучи сгущаются.

Тут же, словно спохватившись, он начал рыться в своей наплечной сумке. – А коли в поход собираться, господа солдаты, то без надёжного припасу никак. Вот соль, отменная, крупная, не слёживается. Сухари особенные, моего секрета замеса – хоть в болоте мочи, не размокнут. По сходной цене, для своих!

Его слова повисли в дымном воздухе, а потом взорвались ропотом. Одни смеялись, называя Морица паникёром и вруном. Другие, постарше и поопытнее, затихли, лица их потемнели. Николаус, сидевший со своим расчётом в углу, почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Знал же, не был наивен. Знал историю. Знал, что Семилетняя война была впереди, со всей её чудовищной кровью и разрушениями. Но эти слухи касались более близкой угрозы – новой вспышки войны с Австрией. И они звучали слишком правдоподобно.

– Вздор! – громко фыркнул Фриц, но в его голосе не было прежней беззаботности. Была натянутость. – Маркитанты всегда сеют панику. Им выгодно – мы начнём скупать у них соль, сухари, всякую дрянь, запасаться. Старая песня.

– Может, и старая, – неожиданно глухо вставил Йохан, глядя в свою почти пустую кружку. – Но я сегодня у кузницы слышал. Подковывают лошадей не только наши. Приезжали драгуны из другого полка. Говорили, что их перебрасывают к границе. К югу.

Это заявление, исходящее от молчаливого и всегда достоверного Йохана, подействовало сильнее всех россказней маркитанта. Вокруг стола их, артиллерийского расчёта, воцарилась тяжёлая тишина. Петер, самый молодой, побледнел. Курт, сидевший рядом, не глядя, сжал в руке деревянную птичку, которую почти закончил резать. Раздался тихий, но отчётливый хруст – тонкая шея фигурки переломилась.

– Значит… опять? – прошептал Петер, и в его голосе дрожал не оформленный до конца ужас. Ужас того, кто только-только начал отходить от кошмаров первого боя.

– Ничего не значит, – сказал Николаус, и его собственный голос прозвучал удивительно спокойно, почти бесстрастно. – Армия всегда в движении. Это может быть просто ротация. Учения.

Но даже он сам не верил в то, что говорит. Видел, как по деревне последние дни шныряют штабные писари, составляя какие-то списки, проверяя наличие лошадей, повозок, запасов фуража. Видел, как капитан Штайнер лично инспектировал запасы пороха и ядер, хранившиеся в амбаре. Это была не подготовка к учениям. Это была подготовка к походу.

Через пару дней слухи обрели плоть. В деревню вошла новая часть – гренадерская рота. Эти отборные солдаты, высокие и мрачные, в своих остроконечных, потертых митрах с тусклыми медными бляхами, выглядели не как войска, пришедшие на отдых. Они шли строем, в полном снаряжении, лица были возбуждёнными, но сосредоточенными. Они не стали искать ночлега в домах, а разбили бивак на краю деревни, что было неслыханным делом в период зимних квартир. И от них, от их костров, от тихих, весёлых разговоров, потянуло тем самым, забытым за зиму запахом – запахом кампании. Запахом пота, кожи, металла и предстоящих лишений.

Вечером того же дня, когда Николаус проводил последний осмотр «Валькирии» под навесом (теперь это вошло в ежедневный ритуал, несмотря ни на что), к нему подошёл старый обер-фейерверкер Краузе. Тот неожиданно прислонился к соседней пушке, достал свою вечную трубку и закурил, глядя на Николауса оценивающим взглядом.

– Ну что, фейерверкер? Чуешь? – спросил он на выдохе, выпустив струйку дыма.

– Чую, господин обер-фейерверкер, – ответил Николаус, не прекращая протирать ствол.

– И что чуешь?

– Что зимние квартиры кончаются.

Краузе хрипло рассмеялся.

– Кончаются. Ещё как кончаются. Ты думал, король отдал нам Силезию, и эти кайзерлики смирятся? У них память длинная, а амбиции – ещё длиннее. Он помолчал. Эта война, мальчик… она только начинается. Прошлой осенью – это было предисловие. Разминка. Теперь начнётся настоящая книга. И страницы в ней будут писаться не чернилами.

Николаус остановился, глядя на старого солдата. В его словах не было паники. Не было даже сожаления. Была усталая, беспощадная констатация факта, как прогноз погоды: будет дождь.

– Нам долго осталось? – спросил он спокойно.

Краузе пожал плечами.

– Неделя? Две? Зависит от дорог и от того, как быстро наш Фриц решит бить первым. Но готовь людей, фейерверкер. Готовь пушку. Скоро опять запахнет порохом. И на этот раз… – он затянулся, и его лицо в клубах дыма стало похоже на маску древнего оракула, – …на этот раз австрияки будут биться не на жизнь, а на смерть. Они хотят вернуть своё. А мы хотим удержать. Такие драки – самые кровавые.

Он ушёл, оставив Николауса одного с его мыслями и с блестящим, холодным стволом «Валькирии». Юный фейерверкер положил ладонь на бронзу. Металл был ледяным. Вспомнил, как тот же ствол был горячим после стрельбы под Мольвицем. Как от него шёл жар, искажая воздух. Скоро он снова станет таким. Скоро «Валькирия» снова заговорит. И её слова будут нести смерть.

Когда он вернулся в дом, там царила непривычно мрачная атмосфера. Даже вдова Мария, обычно бурчащая, но по-своему заботливая, ходила по избе с каменным лицом, швыряя в печь поленья с такой силой, что искры летели во все стороны. Солдаты молчали. Йохан сидел на своей постели и точил штык-нож, движение было монотонным, гипнотическим. Фриц что-то нервно чертил на глиняном полу обломком угля. Курт, Петер и Ганс, сбившись в кучку у окна, тихо переговаривались, и по их испуганным лицам было видно, что говорят они о том же – о слухах, гренадёрах, надвигающейся неизвестности.

Николаус снял мокрый мундир, повесил его у печки и подошёл к своему месту. Чувствуя на себе взгляды. Они ждали от него слов. Утешения? Приказа? Объяснений? Быть фейерверкером – значит должен что-то сказать.

– Завтра, – начал он, и все сразу замерли, – завтра с утра – дополнительная проверка всего снаряжения. Не только орудия. Личного. Сапоги, ремни, ранцы, фляги. Всё, что может порваться, протечь, сломаться. Проверить и починить. У кого нет иголки с ниткой – взять у вдовы Марии. У кого стоптаны подмётки – идти к деревенскому сапожнику, у меня есть немного денег из жалования, помогу.

Он говорил спокойно, деловито, без намёка на эмоции. Это был язык действий. Язык подготовки.

– Послезавтра – усиленные тренировки. Будем отрабатывать смену позиций в условиях плохой проходимости. Выкатывание на позицию и съём с неё – втрое быстрее обычного. Грязь на дорогах – наш главный враг. Нужно уметь вытаскивать пушку из любой трясины, пока вражеский канонир ищет нас в прицел.

Обвёл взглядом своих людей. Видя страх в глазах Петера, тревогу у Курта, сосредоточенную озабоченность у Ганса, мрачную решимость у Йохана, нервную энергию у Фрица.

– Слухи слухами, – продолжил, – но наша задача от них не зависит. Наша задача – быть готовыми. К чему угодно. Если будет поход – мы пойдём. Если будет бой – мы будем стрелять. И мы сделаем это лучше всех. Потому что мы – расчёт фейерверкера Гептинга. И наша «Валькирия» – лучшая пушка в роте. Всё остальное – не наше дело. Наше дело – чистота ствола, исправность замка и скорость перезарядки. Понятно?

Он дал то, что людям было нужно больше всего в этот момент: конкретную задачу. Чёткий план действий. Островок контроля в море неопределённости.

Йохан первым кивнул, и в его кивке была безоговорочная поддержка.

– Понятно, фейерверкер, – сказал Фриц, и в его голосе впервые за вечер появились нотки обычной, бойкой уверенности. – Будем готовы. Не впервой.

Один за другим подтянулись и остальные: «Понятно… Так точно…»

Это сработало. Атмосфера в избе чуть разрядилась. Страх никуда не делся, но он был оттеснён на периферию сознания более насущными заботами: проверить шов на ранце, поточить нож, насушить сухарей про запас.

Позже, когда все уже готовились ко сну, Фриц подполз к Николаусу на своё место и прошептал:

– А ты, Николаус… ты не боишься?

Николаус посмотрел на него. В глазах берлинца, обычно таких насмешливых, читалась не детская трусость, а взрослая, трезвая озабоченность.

– Боюсь, – честно ответил Николаус. – Но страх – плохой советчик, мешает думать. А нам нужно думать. За себя. За других. – И кивнул в сторону спящего уже Петера. – Особенно за таких.

Фриц вздохнул.

– Я помню свой первый бой. Думал, сдохну от страха. А потом… потом стало просто страшно за других. За тебя. За Йохана. Это… это похуже.

– Это называется ответственность, – спокойно ответил Николаус. – И она – единственное, что отделяет нас от животных на этой войне.

Фриц долго смотрел на него, потом кивнул и отполз на своё место.

Николаус долго не мог уснуть. Лежал в темноте и прислушивался к звукам дома: храпу Йохана, шуршанию мышей за стеной, завыванию ветра в трубе. Думал о надвигающейся буре. Он больше не был тем испуганным новобранцем, который боялся всего. Был фейерверкером. Знал, что его ждёт. Знал цену.

Вспомнил слова старого обер-фейерверкера Краузе: «Эта война только начинается». И понял, что старик был прав. Прошлая осень была лишь прологом. Теперь начиналась основная часть. И ему, Николаусу, предстояло вести своих людей через эту часть. Не как герой, не как доброволец, а как командир. Как тот, кто обязан.

Повернулся на бок и закрыл глаза. Завтра будет трудный день. И послезавтра. И все дни, которые будут следовать за ними, вплоть до того момента, когда грохот пушек снова смолкнет. А пока… пока нужно было спать. Набираться сил. Для себя. Для них.

И последней мыслью перед тем, как провалиться в короткий, тревожный сон, было странное, почти кощунственное чувство. Боялся. Но также чувствовал… ожидание. Того самого леденящего, профессионального азарта, который заставлял рассчитывать траектории с хладнокровием хирурга. Война была его ремеслом. Скоро снова возьмётся за инструменты. И эта мысль была одновременно отвратительна и неотразима.

Так заканчивался этап становления. На смену зимнему затишью шла весенняя гроза. И они, закалённые в первом огне, но ещё не сломленные, должны были встретить её во всеоружии. Не как жертвы. Как солдаты.