Текст книги "Прусская нить (СИ)"

Автор книги: Денис Нивакшонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 34 страниц)

Глава 66. Битва при Лейтене – Мастерство

После ослепительного и кровавого фейерверка при Росбахе наступила короткая, обманчивая пауза. Армия, ещё не остывшая от адреналина победы, была брошена в новый, форсированный марш – теперь на восток, в Силезию. Австрийцы под командованием Карла Лотарингского, воспользовавшись отсутствием Фридриха, осадили ключевую крепость Бреслау и взяли её. Теперь они стояли у городка Лейтен, угрожая окончательно выбить Пруссию из войны. И снова прусской армии, уступающей в численности почти вдвое, предстояло совершить невозможное.

Декабрь встретил их настоящей, беспощадной зимой. Марш проходил по дорогам, превратившимся в ледяные желоба, под пронизывающим ветром, который срывал с неба колючую, мелкую крупу, больше похожую на ледяную пыль. Для артиллерии это было сущим адом. Колёса вмерзали в колеи, лошади скользили и падали, портянки, обмотанные вокруг ног, промерзали насквозь за считанные минуты. Николаус, шагавший рядом со своей батареей, чувствовал холод, пробивавшийся сквозь все слои одежды – от шинели до шерстяного фуфая. Дышать было больно, воздух обжигал лёгкие. Но в этой стуже была странная чистота после осенней грязи и смрада. И неумолимая ясность: они шли в самое пекло, на отчаянную ставку.

Пятого декабря 1757 года, едва забрезжил хмурый, серый рассвет, они заняли позиции у Лейтена. Местность здесь была иной, чем у Росбаха – не открытый амфитеатр, а слегка волнистая равнина, пересечённая неглубокими оврагами и перелесками. Австрийцы стояли уверенно, растянув свой фронт почти на пять миль, их силы подавляли. Прусская армия, собранная в плотный кулак, выглядела жалкой каплей против этого сине-белого моря.

Николаус, установив свои орудия на пригорке, изучал поле будущего боя через подзорную трубу. Его мозг, отточенный годами и сотнями расчётов, уже работал, анализируя дистанции, углы, возможные пути манёвра. И тут он увидел то, от чего у него, ветерана, похолодело внутри. Австрийцы не просто стояли. Их левый фланг, упирающийся в деревню Загшютц, был укреплён – артиллерийские редуты, окопы. Лобовая атака туда была бы самоубийством. Правый фланг, напротив, казался слабее, но он был слишком растянут. И тогда, наблюдая, как тонкие цепи прусских егерей начинают перестрелку в центре, Николаус понял замысел короля. Или, вернее, увидел его воплощение в реальности. Это была «косая атака» (schiefe Schlachtordnung) – тактический приём, теоретически известный, но редко применяемый в таком масштабе. Суть была проста и гениальна: обрушить всю мощь армии на один фланг противника, последовательно опрокидывая его части, пока вся линия не дрогнет и не побежит.

– Фриц, – не отрываясь от трубы, сказал Николаус. – Смотри на правый фланг, за деревней. Видишь эти слабые батареи?

– Вижу, – хрипло отозвался товарищ. – Тощее место.

– Это и есть цель. Нас будут двигать. Всю артиллерию. Под прикрытием пехоты и рельефа. Мы должны будем оказаться вот тут, – он ткнул пальцем в пустое пространство на заиндевевшем стекле трубы, – и бить им во фланг и тыл.

– Безумие, – просто констатировал Фриц. – Нас расколошматят по дороге.

– Или нет. Смотри – пехота уже начинает движение.

Действительно, прусская пехота, вместо того чтобы выстраиваться в параллельную линию, начала сложное, почти балетное перестроение. Батальоны, сохраняя идеальный порядок, двинулись не прямо, а под углом, смещаясь к югу, к тому самому слабому правому флангу австрийцев. Это был невероятный риск: во время манёвра их колонны представляли собой идеальную цель. Но Фридрих рассчитывал на выучку, скорость и на то, что противник не сразу поймёт, что происходит.

Приказ для артиллерии пришёл через полчаса. Капитан фон Борн, его лицо синее от холода, подскакал к позиции.

– Гептинг! Батарея снимается с позиции! Выдвигаемся за пехотной колонной принца Генриха! Маршрут – по лощине, вон там! Быстро и тихо! Без выстрелов, пока не встанем на новом месте!

Началась лихорадочная, но организованная работа. Снимать орудия с замёрзшего грунта было мукой. Лошади, взмыленные и испуганные, с трудом выволакивали лафеты. Люди, скользя и падая, толкали колёса, обжигая руки о ледяной металл. Николаус, хромая, перебегал от орудия к орудию, помогая, подбадривая, проклиная всё на свете. Они сползли с пригорка и углубились в неглубокую, заснеженную лощину. Здесь было хоть немного укрытия от взоров противника и от леденящего ветра. Двигались почти вслепую, ориентируясь на звуки боя слева, где прусские егеря и передовые части уже втягивали в перестрелку австрийский центр, отвлекая внимание.

Этот марш под прицелом невидимых вражеских батарей был, пожалуй, самым тяжёлым испытанием для нервов. Каждую секунду ждали свиста ядер, которые так и не раздавались. Австрийцы, очевидно, были сбиты с толку манёвром и не решались открыть огонь по движущимся вдали целям. Через час невыносимого напряжения они вышли на назначенную позицию – небольшой пригорок, прикрытый с фронта низкой каменной стеной разрушенной фермы. Отсюда, как на ладони, был виден правый фланг австрийской армии. Их пехотные полки, ещё не понимая всей серьёзности угрозы, стояли, развёрнутые фронтом на север, к основной прусской армии. Их бок, их незащищённый фланг, был обращён прямо к ним.

Николаус, едва орудия были установлены и закреплены на замёрзшей земле, бросился к квадранту. Его пальцы, онемевшие от холода, с трудом выставляли угол.

– Батарея! Цель – пехотные каре у деревни! Картечь! Угол минимальный! Дистанция пятьсот пятьдесят! Быстро!

Расчёты, выбившиеся из сил, но ещё державшиеся на остатках дисциплины и страха, бросились выполнять приказ. Лязг железом по замёрзшему стволу, чёрные от холода пальцы, набивающие порох и картечь.

– Готово!

– Батарея… ОГОНЬ!

Залп четырёх орудий прозвучал в холодном воздухе с каким-то особенно сухим, жёстким звуком. Картечь ударила не по фронту, а по боку австрийских батальонов. Эффект был сокрушительным. Стройные каре словно взорвались изнутри. Люди падали целыми рядами, остальные впали в мгновенную панику, ломая строй, пытаясь развернуться к новой, неожиданной угрозе. В этот же момент прусская пехота принца Генриха, дождавшись артиллерийского сигнала, перешла в атаку. И не просто в атаку, а в штыковую, без единого выстрела, под страшный, нечеловеческий гул тысяч глоток.

Николаус не видел этой атаки во всех деталях. Он видел только результат: сине-белая линия дрогнула, попятилась, затем рухнула, как подкошенная. Его батарея работала теперь как заправский конвейер смерти. Заряжай – целься – пли. Заряжай – целься – пли. Они били по бегущим, по пытающимся перестроиться, по подвозящим резервы. Стволы орудий раскалились так, что снег, падающий на них, шипел и превращался в пар. Воздух вокруг позиции был густым от едкого порохового дыма, смешанного с ледяной изморозью.

В какой-то момент Николаус почувствовал, что битва качнулась. Не просто местный успех, а всё поле боя пришло в движение. Австрийская армия, её правый фланг разгромленный, начала медленно, как гигантский корабль, крениться и разворачиваться, пытаясь подставить под удар новые части. Но прусская военная машина, запущенная Фридрихом, уже набрала неудержимый ход. Артиллерия, в том числе и батарея Николауса, меняла позиции, следуя за наступающей пехотой, и поливала огнём новые участки. Это было уже не сражение, а методичное избиение.

К вечеру, когда ранние декабрьские сумерки начали сгущаться над полем, усеянным телами и брошенным оружием, всё было кончено. Австрийская армия была разгромлена наголову, обращена в паническое бегство. Победа была ещё более невероятной, чем при Росбахе. Пруссия, казалось бы, стоявшая на краю гибели, была спасена.

На позиции батареи царила тишина, нарушаемая только шипением остывающих стволов и тяжёлым дыханием людей. Они были на пределе. Но все – живы. Николаус, прислонившись к лафету, смотрел на зарево пожаров над Лейтеном. Он чувствовал триумф и облегчение. Леденящую, всепроникающую усталость и странную, пустую ясность в голове. Он сделал свою работу. Идеально.

К ним подъехал не капитан, а сам полковник, командующий артиллерией корпуса. Его мундир был в пороховой копоти, лицо сурово.

– Фейерверкер Гептинг?

– Так точно, господин полковник.

Полковник окинул взглядом батарею, людей, безупречно стоящих по стойке «смирно», несмотря на смертельную усталость.

– Ваша батарея сегодня определила успех на правом фланге. Точный и своевременный огонь с фланговой позиции. Капитан фон Борн представил вас к производству в лейтенанты. Приказ будет подписан завтра. Поздравляю.

– Служу Пруссии, господин полковник, – автоматически ответил Николаус.

– Служите и дальше. Таких офицеров не хватает, – кивнул полковник и уехал.

Когда стемнело окончательно, Николаус сидел один у своего орудия, до которого уже нельзя было дотроться – металл остывал, покрываясь инеем. Лейтенант. Первый офицерский чин. В другой жизни, в другом времени, это могло бы что-то значить. Здесь и сейчас это означало лишь одно – больше ответственности. Больше людей, которых он будет вести на убой.

Он посмотрел на восток, туда, где за тёмной линией леса и догорающими огнями Лейтена лежал Бреслау. Победа. Город спасён. Его дом, его семья в безопасности. И он, победитель, сидел здесь, всего в нескольких часах пути от своего порога, и не мог пойти к ним. Эта ирония была горче пороховой гари. Он был частью машины, которая только что отвоевала для него кусок дома, и эта же машина теперь намертво приковывала его к себе.

Йохан подошёл, устало плюхнулся на ящик.

– Ну, поздравляю, господин лейтенант. Теперь можешь командовать с большим шиком.

– Заткнись, Йохан, – беззлобно сказал Николаус. – И спасибо. Без тебя сегодня мы бы не вытащили орудия из того оврага.

– Да брось, – махнул рукой великан. Потом помолчал. – А дом… ты теперь на письма можешь печать офицерскую ставить. Анне будет приятно.

– Да, – слегка улыбаясь сказал Николаус, глядя на тёмное небо, где проступали первые, ледяные звёзды. – Будет приятно.

Но в его голосе не было радости. Была лишь та же бесконечная усталость и предчувствие долгой, долгой дороги, на которой звание лейтенанта было не наградой, а лишь новым, более тяжёлым грузом. Мельница войны сделала ещё один оборот, перемелив тысячи жизней. А он, против своей воли, стал одним из её жерновов – чуть крупнее, чуть важнее, но от этого не менее несвободным. Он закрыл глаза, и в темноте снова увидел яблоню. Но теперь её образ был затянут дымом сражения и припорошен декабрьским инеем.

Глава 67. Письма из дома

Зима 1757–1758 годов вступила в свои права с той беспощадной, системной жестокостью, на какую способна только природа Центральной Европы. После Лейтена армию расположили на зимних квартирах в Силезии, но слово «квартиры» звучало издевательской насмешкой. Для большинства это означало тесные, пропахшие овчиной и кислым потом крестьянские избы, где солдаты ютились по десять-пятнадцать человек, спали на соломе, кишащей блохами, и жевали скудные запасы, реквизированные у и без того обнищавшего населения. Для офицеров – чуть больше простора, собственная печь и призрачное подобие уединения. Николаус, теперь уже лейтенант Гептинг, делил холодную, сырую горницу в доме лесника с двумя другими младшими офицерами-артиллеристами. Их обществом были карты, бесконечные разговоры о тактике и угрюмое молчание, прерываемое скрипом половиц и завыванием вьюги за ставнями.

Но именно здесь, в этом ледяном застое, проявилась самая мучительная сторона войны – неопределенность. Битвы кончились. Смертельная опасность отступила, сменившись рутинной угрозой тифа, пневмонии и тоски. И в эту образовавшуюся пустоту хлынули мысли. О доме. О семье. О том, что где-то там, за сотни миль, течёт другая, нормальная жизнь, в которой дети растут, огонь в очаге горит ровно, а главной заботой является не скупость пайка, а цена на соль или здоровье коровы.

Почта приходила редко, с обозами, которые с трудом пробивались через заснеженные перевалы и разбитые дороги. Её появление каждый раз вызывало в лагере тихое, сдержанное землетрясение. Офицеры старались сохранять вид безразличия, но их взгляды жадно выхватывали фигуру почтальона из свиты интенданта. Солдаты толпились вокруг, надеясь услышать свою фамилию, и лица их в эти моменты теряли солдатскую огрубелость, становясь просто лицами испуганных, одиноких мужчин.

Очередная почта пришла в конце января, в один из тех дней, когда небо и земля сливались в одно белое, слепящее целое. Николаус был на учениях – гонял свои расчёты по морозу, отрабатывая скорость развёртывания орудий на снегу. Когда он, промёрзший до костей, вернулся в свою конуру, на грубом деревянном столе уже лежал конверт. Небольшой, из плотной бумаги, с аккуратным, но неуверенным почерком на лицевой стороне: «Господину лейтенанту Николаусу Гептингу, в действующую армию». Его сердце, привыкшее за месяцы к постоянной готовности, совершило странное движение – не учащённый бой, а глухой, тяжёлый удар где-то под рёбрами, от которого перехватило дыхание.

Он снял промокшую шинель, не спуская глаз с конверта, как будто боялся, что он исчезнет. Потом сел на табурет у печи, которая едва теплилась, и долго просто смотрел на него. Этот клочок бумаги был тоньше паутины и крепче стальной брони. Он был мостом через пропасть. Он был голосом Анны.

Стук в дверь заставил его вздрогнуть.

– Войдите.

Вошёл Йохан, с лицом, распаренным морозом, и также держа в руке письмо – грубый, сложный в несколько раз листок. Их взгляды встретились, и в них промелькнуло полное, безмолвное понимание. Война отступила. На несколько минут.

– Пришло? – хрипло спросил Йохан, кивая на стол.

– Пришло.

– У меня тоже. От сестры. От жены новости.

Они сидели в тяжёлом, но комфортном молчании, каждый со своим сокровищем в руках. Потом Йохан, словно не решаясь нарушить тишину, подошёл к печи, попытался растолкать угли кочергой.

– Читай, – пробормотал он. – Не церемонься. Я потом.

Николаус медленно, почти церемонно, вскрыл конверт тупым концом своего кортика. Внутри лежало два листа, исписанных ровными, старательными строчками. И выпал засушенный лепесток – от гвоздики. Запах, едва уловимый, смесь лета, сада и её рук, ударил в ноздри, заставив глаза неожиданно налиться влагой. Он отвёл взгляд, сделал глубокий, сдавленный вдох, заставил себя быть твёрдым. Потом начал читать.

«Мой дорогой Николаус, – начиналось письмо. – Получила твоё письмо от ноября, из-под Праги, и сердце моё облегчённо забилось, ибо знала, что ты жив и цел. Слава Богу. Слава Богу и всем святым, к которым я теперь молюсь каждую ночь…»

Анна писала о простом, о бытовом, о том, что было его миром и что теперь казалось сказкой. Иоганн помогает в мастерской, теперь может сам выточить простую деталь, очень гордится собой. Лена подросла, шьёт себе платье к Пасхе, хотя ткань дорожает ужасно. Крыша на сарае прохудилась после снегопада, но сосед, мясник Фогт, помог починить, взял только бутыль сливовицы. В доме не холодно, дров хватает. Яблоня стоит под снегом, ветви гнутся, но она крепкая. Все дома молятся за тебя. Ждут. Каждый звук на улице заставляет выбегать на крыльцо. Но мы терпеливы. Мы научились ждать. Главное – пиши. Пусть хоть строчку. Чтобы мы знали, что ты дышишь под тем же небом, хоть и далёким. Твоя Анна».

Письмо было пронизано её духом – спокойной силой, практичной нежностью, той самой, что когда-то перевязывала его раны. В нём не было жалоб. Была жизнь, продолжающаяся вопреки всему. И эта жизнь тянулась к нему нитью из этих строк, такой хрупкой и такой прочной.

Он дочитал, аккуратно сложил листы, вложил обратно в конверт вместе с лепестком. Потом поднял глаза. Йохан сидел на другом табурете, склонившись над своим письмом. Его огромное, грубое лицо было странно беззащитным. В углу глаз блестела влага, которую он и не думал скрывать.

– Ну что? – тихо спросил Николаус, видя, как лицо Йохана меняется, пока тот читает.

– Дочка… – хрипло выдавил Йохан, на мгновение отрываясь от строк. – Родилась. В феврале.

– В феврале? – невольно переспросил Николаус. – Но как же…

– А так, что письма не доходили! – Йохан отложил листок, и в его голосе прорвалась накопленная горечь. – Я ж тебе говорил, когда мы из-под Праги вырвались – отправил тогда с оказией письмо домой. И в ответ – ни звука. Потом Росбах, потом сюда… Солдатскую-то почту кто считает? Она с обозами последними тащится, а обозы эти то теряются, то грабятся. Жена пишет – отправила три письма. Где они? Кто их знает. А это… это, видно, уже из зимних кварталов смогли отправить, вот и дошло. – Он снова взял письмо, и голос его стал тише. – Назвала Катариной. Пишет, что уже сидеть научилась, зубки режутся… Десять месяцев ей, Николаус. Десять. А я как вчерашний…

Он не договорил, проводя ладонью по лицу. смахивая несуществующую пыль. – Никогда не видел её. Может, и не увижу.

Эта простая, страшная фраза повисла в воздухе. Николаус не стал говорить утешительных слов. Они оба знали статистику. Знали, что шансы вернуться с каждым месяцем тают, как этот январский снег за окном.

– Увидишь, – сказал он просто, потому что иначе было нельзя.

– А ты? – Йохан оторвался от письма, его взгляд стал внимательным, старым товарищем. – Всё в порядке?

– Всё. Растут. Учатся. Ждут.

– Значит, ради этого и воюем, – не то утвердил, не то спросил Йохан.

Николаус не ответил. Он вышел из-за стола, подошёл к маленькому, заиндевевшему окошку. Снаружи метель стихла, и в прорезе между тучами проглянула бледная, холодная луна. Она светила и на этот лагерь, и на Бреслау, и на тысячи других лагерей и домов. Был ли в этом смысл? Он не знал. Знал только, что этот клочок бумаги в кармане его мундира грел сильнее, чем печь. Он был доказательством того, что где-то существует мир. И он, Николаус Гептинг, не совсем ещё превратился в винтик военной машины. Он оставался мужем, отцом, хозяином дома. И эта связь, эта нить была важнее всех тактических побед Фридриха.

Позже, когда Йохан ушёл к своим солдатам, Николаус снова достал письмо. Он не перечитывал его. Просто держал в руках, сидя в темноте, изредка подбрасывая в печь полено. Пламя освещало его лицо, на котором застыло сложное выражение – смесь глубокой нежности и такой же глубокой, безысходной печали. Он думал об Анне, пишущей эти строки при тусклом свете сальной свечи. Думал о детях, слушающих, как мать читает отцовские письма. Думал о яблоне под снегом.

А потом мысли, против воли, сделали привычный, страшный поворот. Николаус подумал о том, что почта, приносящая жизнь, может принести и смерть. Официальный конверт с печатью. «Глубоко соболезнуем… пал смертью храбрых…» Эта мысль была как ледяная игла в сердце. Он резко встал, спрятал письмо в походный сундук, на самое дно, под смену белья и инструменты. Нельзя было позволять себе эту слабость. Нельзя было думать о том, что эта нить может оборваться. Нужно было просто делать своё дело. Чистить пушку. Считать углы. Выживать. И верить, что где-то там, под той же луной, яблоня доживёт до весны, и он вернётся, чтобы увидеть её цветение.

Николаус лёг на жесткую койку, укрылся шинелью. Ветер снова завыл в щелях. Война спала. Но не закончилась. Она лишь притаилась до весны, до новых походов, до новых битв. А пока у него было письмо. И надежда. Хрупкая, как лепесток засушенной гвоздики, и упрямая, как корни яблони под снегом. Этого пока хватало, чтобы не сойти с ума в этом ледяном, бесконечном ожидании.

Глава 68. Кунерсдорфская трагедия

«Я думал, что всё потеряно. Прощайте навсегда. Фридрих» – из письма короля после битвы.

Двенадцатое августа 1759 года выдалось невыносимо жарким. Воздух над Одером и его болотистыми берегами стоял густой, словно расплавленный свинец, насыщенный запахом нагретой хвои, влажного торфа и пыли с бесчисленных дорог, по которым ползла к месту рока прусская армия. Жара была нетипичной, душной, предгрозовой, хотя на горизонте не было ни облачка. Сама природа, казалось, затаила дыхание перед кровавой развязкой.

Николаус, теперь уже лейтенант Гептинг, командовавший сводной артиллерийской батареей из восьми тяжёлых 12-фунтовых орудий, чувствовал эту жару каждой порой. Пот стекал под толстым сукном мундира, налипая на кожу смесью пыли и соли. Но физический дискомфорт тонул в другом, более гнетущем чувстве – чувстве фатальной ошибки. Ещё на марше, изучая через подзорную трубу позиции, занятые объединённой русско-австрийской армией, он понял: всё идёт не так.

Русские под командованием Салтыкова заняли не просто выгодную, а идеальную для обороны позицию. Три высоты – Юденберг, Большой Шпиц и Мюльберг – образовывали гигантскую, растянутую подкову, обращённую выпуклой стороной к наступающим пруссакам. Склоны были круты, изрезаны оврагами и поросли густым кустарником. А между высотами лежали топкие, болотистые низины, непроходимые для кавалерии и артиллерии. Атаковать эту природную крепость в лоб было безумием. Но приказ короля, данный накануне после короткого, яростного военного совета, был именно таков: атаковать. С ходу. Сокрушить. Как при Росбахе. Как при Лейтене.

«Он не понял, – с холодным ужасом думал Николаус, устанавливая свои орудия на юго-западном склоне, против левого фланга русских на Мюльберге. – Он не понял, что они другие. Они не будут разворачиваться в парадные колонны. Они будут сидеть на этих высотах, как каменные идолы, и косить нас картечью».

Его батарея заняла позицию на открытом месте, почти без прикрытия. Вокруг суетились, занимая исходные рубежи, пехотные полки. Лица солдат были серы от пыли и усталости после ночного марша. Не было той сосредоточенной ярости, что была перед Лейтеном. Была покорная, вымученная решимость. В воздухе висело предчувствие беды.

Битва началась с артиллерийской дуэли. Прусские батареи, в том числе и Николауса, открыли огонь по русским укреплениям на Мюльберге. Ответ не заставил себя ждать. И этот ответ был оглушительным. Русская артиллерия, превосходившая прусскую численно и занимавшая господствующие высоты, обрушила на них шквал огня такой плотности, какой Николаус не видел даже под Прагой. Казалось, само небо взорвалось. Свист ядер и бомб стал непрерывным воем. Земля содрогалась, вздымая фонтаны земли, дыма и щебня.

– Подавить батареи на гребне! – кричал Николаус, его голос тонул в грохоте. – Ядрами! Бей по вспышкам!

Его расчёты работали на пределе, но их огонь был словно укус комара против медвежьей лапы. Русские орудия были хорошо укрыты за брустверами, их почти не было видно, только сплошные клубы дыма на вершине холма. А прусские батареи, в том числе его, стояли на открытом месте, как на блюдце.

Первый тяжёлый удар пришёл слева. Ядро, выпущенное, судя по звуку, из русской гаубицы, ударило в передок зарядного ящика соседней батареи. Последовал чудовищный, оглушающий даже на фоне общего ада взрыв – сдетонировал порох. Взрывная волна отбросила Николауса на землю, осыпав осколками дерева и горящими обрывками парусины. Он поднялся, оглушённый, с гулом в ушах. На месте соседней батареи зияла чёрная воронка, вокруг валялись искореженные остатки лафетов и… части тел. Немногие уцелевшие солдаты метались в дыму, объятые пламенем. Крики были короткими и пронзительными.

Николаус отряхнулся, закричал своим людям, чтобы продолжали огонь. Но дисциплина уже давала трещину. Сквозь дым он увидел, как первая волна прусской пехоты – отборные гренадёры – пошла на штурм Мюльберга. Это было зрелище одновременно величественное и жуткое. Плотные синие колонны двинулись вверх по крутому, открытому склону, утопая в песчаной почве. И почти сразу их накрыл шквал картечи с высот. Это было не точечное поражение, как при Лейтене. Это была стена свинца и железа. Гренадёры падали целыми шеренгами, но те, кто оставался в живых, продолжали карабкаться вверх, ведомые отчаянной храбростью и железной дисциплиной. Им удалось почти невозможное – они ворвались на вершину, захватили первые русские батареи. На мгновение показалось, что чудо возможно.

Но тут в дело вступили русские резервы – свежие, не участвовавшие в бою. Контратака была стремительной и яростной. Завязалась рукопашная схватка на самой вершине. Николаус, пытаясь поддержать своих, приказал бить картечью по подступам к высоте, чтобы отсечь подход русских подкреплений. Но стрельба становилась всё хаотичнее. Дым застилал всё поле, превращая день в сумрак. Связь с командованием была потеряна. Он видел лишь вспышки выстрелов в дыму, слышал нестройный грохот и всё нарастающий, сливающийся в один ужасный гул крик – крик ярости, боли и страха.

Именно в этот момент он понял, что битва проиграна. Не отдельный эпизод, а всё сражение. Прусская атака захлебнулась по всему фронту. Справа, где наступали основные силы, ситуация была ещё хуже. Пехота, попав под убийственный огонь с Большого Шпица и из болотистой лощины, где засели русские егеря, залегла и несла чудовищные потери, даже не сумев вступить в полноценный бой.

Вдруг сквозь дым к его позиции прорвался окровавленный адъютант на коне, потерявшем один глаз.

– Приказ от командира корпуса! Батарее отходить! Прикрывать отступление пехоты! Все орудия, которые можно спасти – на запад, к Третинову! Остальные – подорвать!

– Отступать? Куда? – переспросил Николаус, его мозг отказывался принимать реальность. Они никогда не отступали. Не таким образом.

– Всё пропало! – завопил адъютант, и в его голосе был чистый, неконтролируемый ужас. – Короля ранили! Армия бежит! Спасай, что можешь!

И он умчался, растворившись в дыму, оставив после себя леденящее душу прозрение. Всё. Конец. Не победа, не поражение – конец.

Хаос нарастал с геометрической прогрессией. Порядок сменился паникой. По склону мимо его позиции уже бежали, спотыкаясь и падая, солдаты – сначала отдельные, потом группами, потом целыми толпами. Они бросали оружие, срывали с себя тяжёлые ранцы, их лица были искажены животным страхом. Это было бегство. Не организованный отход, а беспорядочное, паническое бегство разгромленной армии.

– Йохан! – заревел Николаус, отыскивая своего товарища в дыму.

Тот появился, как из-под земли, его мундир был разорван, в руке он сжимал окровавленный тесак.

– Здесь!

– Выводи орудия! Первое, второе, третье – всё, что на ходу! Четвёртое и пятое – заклепать, запалы в стволы, поджечь! Шестое и седьмое… – он увидел, что лафеты шестого и седьмого орудий разбиты прямыми попаданиями, вокруг лежали мёртвые и раненые бомбардиры. – Бросаем. Помогаем раненым грузиться на передки! Быстро!

Они работали в условиях чистого ада. Русская картечь теперь била уже по отступающим, по скоплениям людей и повозкам. Свист смертоносных шариков стал звуком фона. Николаус, помогая впрячь в уцелевший лафет обезумевших от страха лошадей, видел, как неподалёку ядро сносит голову молодому офицеру, пытавшемуся остановить бегущих. Он видел, как знаменосец одного из разгромленных полков, истекая кровью, воткнул древко знамени в землю и упал рядом, обняв его. Он видел брошенные, ещё заряженные пушки, вокруг которых уже суетились русские солдаты.

Им чудом удалось вывести три орудия. Они присоединились к потоку беглецов, который катился на запад, к переправам через Одер. Это была уже не армия. Это было стадо, обезумевшее от страха. Николаус шёл пешком рядом со своими повозками. Он не оглядывался. Оглядываться было нельзя. Позади оставалось поле, усеянное синими мундирами, догорающие орудия, крики добиваемых раненых и всё, во что он верил последние двадцать лет – миф о непобедимости прусской военной машины. Она не просто была побеждена. Она была уничтожена, растоптана, развеяна по ветру вместе с пороховым дымом над кровавыми высотами Кунерсдорфа.

Только глубокой ночью, когда они оторвались от преследования и остановились в каком-то покинутом хуторе, нашлось время подвести страшные итоги. Из восьми орудий – три. Из пятидесяти человек личного состава батареи – двадцать два, включая раненых. Йохан сидел на обломке каменной ограды, безучастно глядя в темноту. Его огромное тело казалось сдувшимся, постаревшим на двадцать лет за один день. Рядом с ним сидел раненный Фриц с перевязанной головой.

Николаус стоял рядом, опираясь на уцелевшее колесо лафета. В ушах всё ещё стоял грохот, смешанный с тем диким, всеобщим воплем. Он думал не о тактических ошибках, не о карте. Он думал о том, что сегодня видел смерть не отдельных людей, а целой идеи. Идеи порядка, дисциплины, разума в войне. Кунерсдорф был торжеством хаоса, массы, слепой и страшной силы, которая смела всё на своём пути. И он, со всеми своими знаниями, расчётами, опытом, был перед этой силой так же беспомощен, как самый зелёный рекрут.

Николаус посмотрел на восток, где над горизонтом ещё висело зарево пожарищ. Там лежали десятки тысяч убитых и раненых. И среди них – надежда Пруссии на победу в этой войне. Он не знал, выжил ли король. Но знал одно: всё, что было до этого дня, закончилось. Начиналось что-то новое. Что-то более долгое, тёмное и безнадёжное. И ему предстояло пройти через это. С тремя уцелевшими пушками и с пустотой внутри, где раньше была уверенность в своём ремесле. Ремесло оказалось бессильным. Оставалась только воля – воля выжить, чтобы когда-нибудь, если очень повезёт, снова услышать тихий, мирный шелест листьев в собственном саду и забыть этот всепоглощающий рёв кунерсдорфского ада.