Текст книги "Прусская нить (СИ)"

Автор книги: Денис Нивакшонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 34 страниц)

Однажды вечером, когда лампы уже были зажжены и бросали на стены гигантские, пляшущие тени, Анна подсела к нему после тяжёлого дня. На её лице была не просто усталость – было пустое, выжженное равнодушие. Видно, что-то случилось. Кто-то умер на столе. Или привезли слишком много новых, с такими ранами, после которых помочь было нельзя. Она молча сидела, глядя на свои скрюченные, исцарапанные, вечно в пятнах руки, будто впервые видя их.

– Не могу больше, – вдруг вырвалось у неё шёпотом, которого, казалось, она не предназначала ни для чьих ушей. – Одно и то же. Кровь, гной, смерть. И завтра снова. В чём смысл?

Николаус не нашёл слов утешения. Какие слова могли утешить здесь? Вместо этого он медленно, превозмогая боль, протянул свою здоровую руку и накрыл её ладонь. Она вздрогнула, но не отдернула. Пальцы были холодными, как лёд.

– Смысл… Вилли сегодня сам ложку держал. Старик Карл вас «фельдфебелем в юбке» зовёт, но слушается. Вы здесь не просто моете раны. Вы… держите фронт. Тут, в тылу. А на фронте, знаете, самое важное – знать, что твой тыл не провалился. Что есть куда отползти, если ранят. Вы – этот тыл.

Анна подняла взгляд. В нём была усталая, тяжёлая дума, будто она впервые рассматривала свою работу под этим, неожиданно прагматичным углом.

– «Держать фронт»… – повторила она, и в голосе прозвучала горькая, беззвучная усмешка. – Ладно, фельдфебель. Доложу по команде, что позиция удерживается. Спасибо, – всё же выдохнула она уже уходя, не оборачиваясь.

Глава 43. Возвращение в строй

Рана заживала. Медленно, мучительно, с рецидивами воспаления и ноющими болями, но заживала. Каждый шаг отзывался в плече тупым, глухим ударом, напоминая, что прежней свободы движения уже не будет. Он был калекой. Но калекой живым.

Однажды утром к нему подошёл врач – сухой, педантичный доктор Мюллер.

– Фейерверкер Гептинг, – произнёс он, листая потрёпанную папку. – Температура в норме неделю. Нагноение прекратилось. Швы сняты. Дальнейшее лечение – упражнения и время. Моё заключение: годен к службе. Через три дня – отправить в часть.

Значит, обратно. К пушкам. К грохоту. К грязи. К смерти. Николаус кивнул. Что он мог сказать? Просить остаться? На каком основании? Он солдат. Его место – в строю, вернее, у орудия. Даже если этот строй и орудие будут калечить его дальше.

Весть о скором отъезде распространилась по госпиталю с быстротой чумного поветрия. Раненые, с которыми он за месяц с лишним успел сродниться, смотрели на него с завистью и жалостью. Завистью – потому что он уходил отсюда, из этого преддверия ада. Жалостью – потому что уходил обратно в сам ад. Старик Карл похлопал его по здоровому плечу:

– Повезло тебе, сынок. Выкарабкался. Смотри там, не попадайся больше под ядра. Место проклятое.

Но самое тяжёлое было впереди. Ему предстояло сказать Анне.

Николаус откладывал этот разговор до последнего, как трус откладывает неминуемую расплату. Девушка, казалось, догадывалась. Став ещё тише и сосредоточеннее. Ещё нежнее.

Он нашёл её вечером того же дня. Девушка сидела в маленькой, отгороженной парусиной каморке, которая служила и складом для медикаментов, и её личным убежищем. Здесь пахло сушёными травами, свежим бельём и едва уловимо – ею. Она перебирала бинты, складывая их в стопки. При свете сальной свечи её лицо казалось вырезанным из слоновой кости – благородным, измождённым и бесконечно прекрасным.

– Анна, – тихо произнёс он, останавливаясь у входа.

Санитарка вздрогнула, словно разбуженная ото сна, и обернулась.

– Николаус.

– Меня выписывают. Через три дня.

Повисла тишина. Девушка не опустила глаз. Просто смотрела на Николауса, и в её серых глазах плыли целые миры сожаления, тоски и молчаливого принятия.

– Я знала, – наконец сказала Анна. – Вы слишком сильны, чтобы долго залёживаться здесь.

Он сделал шаг вперёд, превозмогая сопротивление собственного тела и невидимую стену между ними.

– Анна… я… – слова застревали в горле, бессвязные и беспомощные. – Я не знаю, как благодарить вас. Вы… вы спасли мне не просто руку. Вы спасли…

– Молчите, – перебила девушка, но на этот раз в голосе не было прежней мягкой строгости. Лишь бесконечная усталость. Она отложила бинт, медленно встала. Они стояли друг напротив друга в тесном пространстве каморки, и расстояние между ними, всего в пару шагов, казалось непреодолимой пропастью. – Не благодарите. Мы все здесь делаем, что должны. Вы – солдат. Ваш долг там. Мой – здесь.

– Но я не хочу уходить, – вырвалось с такой искренней, детской непосредственностью, что Николаус сам удивился.

На губах Анны дрогнуло что-то вроде улыбки. Печальной, прощальной.

– Никто не хочет, Николаус. Никто не хочет возвращаться в этот кошмар. Но нас не спрашивают, чего мы хотим. Нам говорят, что нужно делать. – Она сделала шаг навстречу. Теперь они были совсем близко. Он видел мельчайшие детали её лица: золотистые веснушки, тёмные ресницы, лёгкую дрожь в уголках губ. – Вы будете беречь себя? Обещаете?

Николаус кивнул, не в силах вымолвить слова. Рука сама потянулась к её руке. Он взял её ладонь, та была холодной и лёгкой, как птичье крыло.

– Обещаю, – прошептал он. – Ради… ради того, чтобы когда-нибудь снова услышать ваш голос.

Их пальцы сжались на мгновение – короткое, тёплое, отчаянное пожатие.

– Тогда идите. И возвращайтесь живым. – Девушка высвободила руку и отвернулась, снова принимаясь за бинты. Прощание состоялось. Дольше тянуть было нельзя.

Оставшиеся дни Николаус прожил в странном, подвешенном состоянии. Тело крепло с каждым днём, но душа, наоборот, словно истончалась, готовясь к разрыву. Он помогал по госпиталю, как мог, стараясь быть полезным в последние дни. Писал письма, кормил тех, кто не мог есть сам, читал вслух, когда Анны не было рядом. А её не было рядом всё чаще. Она словно намеренно отдалялась, готовя его и себя к неизбежному. Их взгляды всё ещё встречались, но в них теперь была не молчаливая беседа, а тихая, разделённая печаль.

Утро отъезда пришло с моросящим, холодным дождём, который стирал границы между небом и землёй. Николаус стоял у выхода из амбара, одетый в поношенный, но чистый мундир, который выдали взамен изорванного. Личных вещей было мало: котелок, ложка, потрёпанная полковая книжка, да сборник псалмов, который Анна в последний день незаметно сунула в его ранец. «На память».

Его провожали многие. Старик Карл, хмурый Ганс, который уже мог сидеть, другие, чьи лица слились в одно пятно благодарности и жалости. Анны среди них не было. Сердце Николауса сжалось от острой, физической боли. Неужели она не придёт? Неужели их прощание в каморке было последним?

Но когда телега, на которую он должен был сесть вместе с другими выздоравливающими, уже подъехала, он увидел её. Она стояла в стороне, под навесом, прислонившись к столбу. Не провожала. Просто смотрела. Её лицо было бледным и неподвижным, как маска. Но когда их взгляды встретились, она медленно, почти неуловимо, кивнула. И подняла руку. Это был жест благословения. Или молчаливого приказа: «Живи».

Николаус кивнул в ответ. Потом развернулся и неуклюже вскарабкался на телегу. Не оглядываясь.

Его высадили на развилке у знакомого холма. Далее – пешком. Он шёл, опустив голову, и думал об одном: как встретит своих? Что скажет? Он больше не был тем фейерверкером, что командовал расчётом с ледяным хладнокровием. Смогут ли они снова видеть в нём лидера?

Позиция его батареи, когда Николаус наконец её увидел, изменилась. Земляной вал был укреплён, нарыты новые ячейки, «Валькирию» теперь защищал солидный бруствер из мешков с песком. Но дух места остался прежним – напряжённого ожидания, пороха и влажной шерсти.

Первым его увидел Фриц. Он как раз тащил ящик с картузами и, подняв голову, замер с открытым ртом.

– Чёрт… подери… – прошептал он. Потом громко, сорвавшись на визгливый вопль: – ЙОХАН! СМОТРИ, КТО К НАМ ПРИПЛЁЛСЯ!

Из-за бруствера, как медведь из берлоги, вывалился Йохан. Его лицо, обросшее рыжей щетиной, сначала выразило полное недоверие, потом на нём медленно, как восход солнца, расплылась улыбка такой ширины и чистоты, что Николаус, увидев её, почувствовал, как что-то тёплое и живое впервые за день шевельнулось внутри.

– Николаус?! – прогремел Йохан, перемахивая через бруствер с неожиданной для его габаритов лёгкостью. Он подбежал и остановился в двух шагах, разглядывая фейерверкера с ног до головы, как редкое животное. – Живой! Да я… да мы уже…

Он не договорил, но по его глазам было видно, что они уже отпели отходную. Йохан шагнул вперёд и, не обращая внимания на осторожность, схватил в объятия, похлопывая по спине. Боль в плече вспыхнула ярким пламенем, но Николаус стиснул зубы и даже усмехнулся.

– Легче, дружище. Кость ещё не срослась.

Йохан отпустил товарища, смущённо отплёвываясь.

– Прости, Николаус. Не сдержался. – Он окинул фейерверкера ещё раз оценивающим взглядом. – Ну и видок у тебя. Похудел, как щепка. Но в глазах… в глазах огонь есть. Значит, будет толк.

Подбежали остальные: Курт, Ганс, Петер, Лейтнер и Шмидт. Их лица, загрубевшие за месяц боёв, светились неподдельной радостью. Они хлопали своего фейерверкера по здоровому плечу, трясли руку, задавали дурацкие вопросы. Это был не парадный приём, а возвращение своего. И в этом простом, грубоватом принятии Николаус почувствовал ещё один вид родства – солдатского, выкованного в общем котле страха и взаимовыручки.

– Ладно, разошлись по местам! – раздался сзади жёсткий, знакомый голос. Это был капитан Штайнер. Он подошёл, не торопясь, его сапоги громко хлюпали в грязи. Товарищи мгновенно разбежались, приняв вид занятых делом. Капитан остановился перед Николаусом, его холодные, внимательные глаза изучали с головы до ног, как новое орудие, доставленное на позицию.

– Фейерверкер Гептинг. Рад видеть вас на ногах.

– Спасибо, господин капитан. Рад вернуться.

– «Вернуться» – громко сказано, – отрезал Штайнер, но в его тоне не было пренебрежения. Была трезвая оценка. – Медицинское заключение у вас на руках? Годен?

Николаус молча протянул сложенный листок. Капитан пробежал его глазами, губы плотно сжались.

– Так. Ограниченная подвижность левой руки. Нестроевая. – Он поднял на Николауса взгляд. – Вы понимаете, что командовать расчётом в полном объёме не сможете? Быстрая перезарядка, смена позиции – это не для вас теперь.

– Понимаю, господин капитан. Но я могу обучать. Могу наводить огонь. Следить за состоянием орудия и боеприпасов. Я знаю эту пушку, как свою ладонь.

Капитан Штайнер помолчал, глядя куда-то поверх его головы, на мокрые, свинцовые тучи.

– Ваш расчёт, – начал он медленно, – за время вашего отсутствия работал. Но… с проседанием. Той чёткости и слаженности, что вы в них вложили, – не хватает. Особенно в стрессовых ситуациях. Лейтенант Фон Борн, который ими руководил, докладывает: дисциплина есть, навык есть, но нет стержня. Нет того самого «чувства пушки». – Он перевёл взгляд обратно на Николауса. – Вы этот стержень в них вложили. И, судя по докладу о той ночной вылазке, вы умеете думать не только как артиллерист, но и как тактик. Мне такие люди нужны не у орудия, а рядом с ним.

Николаус слушал, не понимая, к чему клонит капитан.

– Поэтому, – продолжил Штайнер, – я назначаю вас старшим инструктором и помощником по тактической подготовке батареи. Формально вы подчиняетесь лейтенанту Фон Борну. Фактически – занимаетесь с расчётами, отрабатываете нестандартные ситуации, консультируете офицеров по вопросам расположения и применения артиллерии. Ваше ранение – не помеха для этого. Ваша голова – необходима. Вопросы есть?

Николаус стоял, пытаясь осмыслить услышанное. Его отстранили от непосредственного командования. Но не отправили в обоз или на кухню. Ему доверили нечто большее – учить других. Передавать свой опыт, свою, отчасти «нездешнюю», смекалку.

– Вопросов нет, господин капитан. Благодарю за доверие.

– Не благодарите. Это не подарок. – Капитан повернулся собираясь уходить, но остановился. – И, Гептинг… Рад, что выжили.

Это было высшей похвалой капитана Штайнера. Он ушёл, оставив Николауса стоять под дождём, с новым, неожиданным чувством – чувством нужности. Его сломали, но не списали. Его опыт, купленный такой страшной ценой, оказался востребован.

Вечером, после того как Николаус устроился в той же общей палатке (ему выделили место у входа, чтобы не толкали), и после скудного ужина, состоявшего из той же гороховой похлёбки, Йохан подсел к нему у небольшого, чадящего костра, вокруг которого пытались просушить портянки остальные.

– Ну что, профессор? – хрипло спросил Йохан, протягивая походную фляжку с разбавленным шнапсом. – Опять за старое взялся? Будешь нас, недорослей, уму-разуму учить?

Николаус принял фляжку, сделал маленький глоток. Жидкость обожгла горло, но внутри разлилось благостное тепло.

– Буду, – ответил он просто. – Если вы сможете буквы от циферок отличить.

Йохан захохотал, довольный, и легонько толкнул плечом.

– Вот и славно. А то тут без тебя скучно было. Фриц только и знает, что байки травить, а они у него, как похлёбка, – каждый день одни и те же.

Николаус сидел, прислушиваясь к знакомым звукам лагеря: к поскрипыванию телег, к далёким окрикам часовых, к приглушённому смеху своих ребят. Дождь наконец прекратился. Сквозь рваные облака проглянула одинокая, холодная звезда. Он смотрел на неё и думал о двух мирах, которые теперь существовали внутри него. Один – здесь, у костра, в запахе пороха, пота и дешёвого шнапса, в грубой мужской спайке, в долге и смерти. Другой – там, в вонючем амбаре, в запахе ромашки и крови, в тихом голосе, читающем псалмы, в хрупкой, несгибаемой силе женских рук.

Он был порван между ними. Но, странным образом, именно эта разорванность делала его целым. Он был солдатом, но солдатом, знавшим цену милосердию. Он был калекой, но калекой, нашедшим новое применение. Он был одиноким скитальцем во времени, но теперь у него были братья по оружию здесь и… и она, там.

Глава 44. Битва при Хотузице

Возвращение Николауса в строй под стенами Ландштейна оказалось недолгим. Гарнизон замка капитулировал уже на третий день после того рокового штурма. Йохан, хлопая товарища по здоровому плечу, смачно описывал, как австрийский офицер выбросил белый флаг, а прусские гренадеры уже на следующее утро пили захваченное вино в покоях коменданта. «Жаль, тебя не было, Николаус! – смеялся Фриц. – Такое зрелище!».

Пока фейерверкер в палатке капитана Штайнера получал первые инструкции по своей новой должности, в лагере уже гулял слух, который звал в дорогу. Штабные офицеры, поминутно скачущие к командиру, привозили одно слово: Хотузице. Там, в сердце Богемии, австрийская армия принца Карла Лотарингского, отступавшая до этого, вдруг развернулась и заняла сильную оборонительную позицию. Фельдмаршал Шверин, командовавший прусскими силами в Силезии, отдал приказ на марш. Цель была ясна – навязать противнику генеральное сражение и разбить его до подхода подкреплений.

Их батарея свернула лагерь у стен поверженного Ландштейна на следующий же день. Прощальный взгляд на почерневшие стены был краток. Война не оставляла времени на созерцание прошлых побед. Колонна растянулась по богемским дорогам – бесконечная лента из пехоты, кавалерии, грохочущих зарядных ящиков и походных кухонь. Дороги были разбиты весенними дождями и тысячами подошв и колёс. Марш стал для Николауса суровым, но честным испытанием: каждый день, каждый шаг и каждый подъём подтверждал, что тело, хоть и искалеченное, ещё слушается. Он учил на ходу – объяснял новичкам тонкости стрельбы, спорил с лейтенантом фон Борном о выборе грунта для орудийных платформ.

Они шли на северо-восток больше недели, и пейзаж медленно менялся: лесистые холмы уступали место широким, холмистым полям, идеальным для развёртывания армий и работы артиллерии.

Шестнадцатого мая, под вечер, их батарея заняла назначенную позицию на пологом холме у самой деревни. Отсюда уже виднелись огни бесчисленных костров австрийского лагеря на противоположных высотах. Всю ночь кипела работа: долбили землю под брустверы, вкатывали на позиции пушки, размечали сектора обстрела. Никто не спал. Все, от капитана до самого молодого фузилёра, понимали – утром решится если не всё, то очень многое.

Рассвет 17 мая 1742 года не наступил – он вполз на поле близ деревни Хотузице как тяжёлый, свинцовый призрак. Не было ни алой зари, ни золотых лучей, раздирающих ночь. Она просто сгущалась, приобретая грязно-серые, сизые тона, будто само небо выцвело от страха и напряжения, накопленного за месяцы войны.

Николаус стоял на небольшом, пологом холме, который капитан Штайнер выбрал для их батареи. С этой точки открывалась панорама, от которой кровь стыла в жилах даже у видавших виды ветеранов. Поле боя, ещё безмолвное, уже было прочерчено невидимыми, но чёткими линиями судьбы. Слева, упираясь флангом в тёмную ленту леса, строились, переливаясь сталью и синим сукном, прусские батальоны. Они вытягивались в длинные, ровные линии, как зубы гигантской гребёнки, готовой пройтись по земле. Справа, на чуть более высоких, размытых утренним туманом холмах, темнели массы австрийцев – более рыхлые, менее дисциплинированные на вид, но от этого не менее грозные. Между двумя армиями лежала широкая, открытая долина, поросшая пожухлой, примятой травой, с одиноким, покосившимся крестом на обочине старой дороги. Эта долина казалась неестественно пустой, как пустует зал перед балом, зловеще предвещая, кто станет его главными танцорами.

Его новая роль – «старший инструктор и помощник по тактике» – в день генерального сражения свелась к простому и страшному: быть глазами и мозгом батареи. Его физическое состояние не позволяло лихорадочно крутиться у орудия, таскать ядра или править наводку. Но оно позволяло стоять здесь, рядом с капитаном Штайнером и молодым, нервным лейтенантом фон Борном, и смотреть. Видеть то, что в пылу боя не увидели бы они.

– Карты, – хрипло произнёс капитан Штайнер, не отрывая от поля боя подзорной трубы.

Николаус развернул кожаную трубку с картами, хотя местность он уже изучил до мельчайших складок. Их холм был ключевым. Он господствовал над центром долины, но был уязвим с фланга, откуда могла выйти австрийская кавалерия. Их задача – не просто бить по наступающей пехоте. А быть шахматной ладьёй, контролирующей центр, и в то же время – гибким резервом, способным парировать угрозы.

– Видите ту ровную площадку перед их правым флангом? – сказал фейерверкер, указывая рукой на пологий скат перед австрийскими позициями. – Идеальное место для батареи. Если они поставят туда орудия, то будут простреливать нашу пехоту вдоль всего фронта. Нам нужно или заставить их отказаться от этой позиции, или уничтожить, как только они попытаются там закрепиться.

Лейтенант фон Борн, худой и болезненно бледный, нервно покусывал губу.

– Но наши приказы – поддерживать атаку гвардейского полка в центре. Мы не можем распылять огонь.

– Мы и не будем, – отрезал капитан Штайнер, всё ещё глядя в трубу. – Заставим их сыграть по нашей схеме. Гептинг прав. Эта позиция – ключ. Мы возьмём её на контроль. Один расчёт, ваша лучшая пушка, лейтенант, будет вести прицельный огонь по любой цели, появившейся там. Остальные – работают по пехоте по общему плану.

Это была дерзкая тактика. Делить огонь в генеральном сражении, где каждый залп на счету. Но в этом и был гений Штайнера – и то, что он ценил в Николаусе: умение видеть поле не как плоскую карту, а как объёмную шахматную доску, где каждый ход имеет последствия в трёх измерениях и во времени.

Внизу, у орудий, кипела последняя подготовка. «Валькирия», теперь под командованием Йохана (официально – под наблюдением фейерверкера Гептинга), стояла чуть в стороне, её ствол был направлен именно на ту злополучную площадку. Йохан, огромный и сосредоточенный, лично проверял зазор между ядром и стволом. Фриц раскладывал заряды в строгом порядке. Расчёт работал молча, с каменными лицами. Они знали, что на них особая миссия.

И началось.

Сначала с австрийской стороны, словно гигантский пёс, сорвавшийся с цепи, пролаяла одна-единственная пушка. Звук был далёким, хриплым, но он разрезал утренний воздух, как нож холстину. За ним – другая, третья. Потом ответили пруссаки. Не все сразу – сначала батарея слева, потом справа, потом их собственная, кроме «Валькирии». Грохот нарастал, как землетрясение, рождающееся в недрах. Это был не просто звук, а физическое явление. Воздух задрожал, затрепетал. Земля под ногами Николая загудела, как гигантский барабан.

Началось.

Из австрийских линий, словно из прорвавшегося муравейника, хлынули тёмные потоки пехоты. Они сходили с холмов, сначала медленно, потом всё быстрее, превращаясь в лавину синих, белых и красных мундиров. Прусские линии замерли, выжидая. И когда австрийцы приблизились на триста шагов, прусская пехота, как один организм, подняла ружья. Загремел первый залп – нестройный, но мощный, словно гигантский кусок холста разорвался вдоль всего фронта. Дым мгновенно застлал поле, но сквозь его клочья было видно, как первые ряды атакующих буквально сдуло, как солому.

– Первая линия дала залп! Перезаряжают! – крикнул лейтенант фон Борн, хотя это было и так видно.

– Наша очередь, – спокойно сказал капитан Штайнер. – Батарея! По наступающей пехоте! Картечь! Огонь!

Команду подхватили трубачи. И зарокотали пушки. Все, кроме одной. «Валькирия» молчала, как хищница в засаде. Николаус, забыв о боли, впился глазами в ту самую площадку. Пока – пусто. Австрийцы бросали пехоту в лоб, надеясь прорвать центр числом.

Бой внизу превратился в хаотический, но ритмичный ад. Прусские линии, отразив первую атаку, сами двинулись вперёд, отбивая штыковой контратакой. Австрийцы откатывались, перегруппировывались, шли снова. Артиллерия с обеих сторон вела дуэль, отправляя через долину смертоносные послания. Ядра, со свистом и воем, пробивали коридоры в человеческой массе, оставляя после себя кровавые аллеи из тел и оторванных конечностей. Воздух быстро наполнился едким, сладковато-горьким запахом сгоревшего пороха, смешанным с более тёплым, медным запахом крови и кишок.

Николаус работал. Сознание сузилось до двух потоков. Один анализировал общую картину: куда кренится линия, где назревает прорыв, куда нужно перенести огонь батареи. Он отдавал короткие, чёткие рекомендации капитану, и тот, кивая, воплощал некоторые из них в команды. Второй поток был целиком сосредоточен на «Валькирии» и той злополучной площадки.

И вот опасения оправдались. Сквозь дым и суматоху он увидел движение на австрийском правом фланге. Телеги. Лошадей. Командную суету вокруг разгружаемых орудий. Австрийцы тащили свою артиллерию. Четыре, может, пять пушек. Если они успеют развернуться, то перевернут всю игру в центре.

– Капитан! Цель! Орудия разгружают! – крикнул фейерверкер и голос сорвался от напряжения.

Штайнер мгновенно перенёс трубу. Его лицо оставалось непроницаемым, но челюсть напряглась.

– Вижу. Лейтенант! Ваш особый расчёт! По вражеской батарее на холме! Огонь на подавление! Не дать им развернуться!

Приказ донёсся до Йохана. Николаус видел, как огромная фигура у орудия замерла на секунду, оценивая дистанцию. Потом Йохан рявкнул что-то расчёту. «Валькирия» ожила. Ствол плавно повернулся на несколько градусов. Фриц, стоявший у запала, замер с горящим фитилём в руке, как скульптура.

Прозвучал первый выстрел «Валькирии» в этот день. Ядро, описав почти незаметную дугу, ударило не в скопление пехоты, а в землю метрах в двадцати слева от первой австрийской пушки. Фонтан грязи взметнулся в небо. Недолёт.

– Корректировка! Плюс пять! Заряжай ядро! – скомандовал Николаус, не отводя глаз. Его голос был хриплым, но уверенным.

Йохан повторил команду. Расчёт работал лихорадочно, но без паники. Прочистка ствола, заряд, ядро, шомпол. Йохан лично правил высоту.

– Огонь!

Второй выстрел. На этот раз ядро угодило прямо в середину австрийской суеты. Одна из телег, ещё не разгруженная, взорвалась в облаке щепок, земли и человеческих тел. Крики, смешанные с ржанием лошадей, донеслись даже сквозь общий шум. Но австрийцы были упрямы. Они, пользуясь прикрытием склона, продолжали тащить орудия на позицию.

– Они упорствуют! – выкрикнул лейтенант фон Борн. – Нужен шквальный огонь!

– Нет, – резко возразил Николаус. – Шквальный огонь по площади с нашей дистанции – пустая трата зарядов. Нужна хирургическая точность. Йохан бьёт хорошо. Но ему мешает дым и беспокойство. – Он обернулся к капитану. – Разрешите мне спуститься к орудию? Я буду корректировать на месте.

Штайнер на секунду замер, взгляд скользнул по Николаусу, по его неестественно прямой, скованной позе.

– Вы уверены, что справитесь?

– Я не смогу идти в штыковую, господин капитан. Но мой глаз и мозг ещё служат. – В его голосе прозвучала та самая, стальная уверенность, которая когда-то заставила Штайнера назвать его «солдатом».

Капитан кивнул.

– Идите. Но если австрийцы прорвутся к холму, немедленно возвращайтесь.

Спуск с командного холма к позиции батареи стал для Николауса маленьким, личным подвигом. Каждый шаг по рыхлой, изрытой земле отзывался в плече острой болью. Он спотыкался, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под мундиром. Но дошёл.

– Николаус! – Йохан, увидев товарища, на миг оторвался от прицела. – Что случилось?

– Ничего. Просто буду твоими глазами, – отдышавшись, сказал фейерверкер, прислоняясь к зарядному ящику. – Теперь слушай меня. Видишь, у них уже одно орудие почти на позиции? Ствол виден из-за склона?

Йохан прильнул к своему прицелу.

– Вижу. Смутно. Дым.

– Целься не в него. Целься в грунт под его лафетом, на полтора метра левее. Грунт там рыхлый, после нашего первого ядра. Попадание вызовет оползень и перекосит лафет. Огонь!

Йохан, не рассуждая, повторил команду расчёту. Зарядили, навели. Выстрел. Ядро ударило точно в указанное место. Земля на склоне поползла, как живая. Лафет австрийской пушки накренился, ствол бессильно уткнулся в небо. Орудие вышло из строя, не сделав ни одного выстрела.

– Второе орудие! – скомандовал Николаус, его голос набирал силу, а боль отступала перед азартом. – Видишь, они пытаются оттащить его вправо, за укрытие? Целься в передок телеги. Бей!

Следующий залп. Попадание. Передок разнесло в щепки, лошади взметнулись в панике, увлекая за собой и орудие, и людей в клубок окровавленного хаоса.

Так они работали следующие полчаса. Николаус, забыв обо всём, стал продолжением «Валькирии». Его глаз оценивал расстояние, ветер (слабый, но коварный), рельеф. Мозг просчитывал не траекторию ядра, а психологию противника, его следующее вероятное движение.

Под его руководством «Валькирия» превратилась в хирургический инструмент, методично вырезающий угрозу. К полудню на полянке не осталось ни одной боеспособной австрийской пушки. Только обломки и перевёрнутые телеги

Но битва была далека от завершения. Австрийцы, поняв, что центр не прорвать, усилили натиск на фланги. Особенно напряжённая ситуация сложилась на левом фланге пруссаков, где завязалась яростная кавалерийская свалка. Туда уже перебросили часть артиллерии, но ситуация оставалась угрожающей.

– Капитан приказывает! – крикнул, подбегая, гонец, весь в пыли и копоти. – Батарее срочно перенести огонь на поддержку левого фланга!

Николаус выслушал. Проблема была в том, что с их текущей позиции левый фланг был почти в мёртвой зоне – мешал тот самый холм, на котором они стояли. Нужно было менять позицию. А это, под огнём, для артиллерии – почти самоубийство.

– Перевозить все орудия – не успеем, – быстро проговорил Николаус, обращаясь уже к лейтенанту фон Борну, который спустился к ним. – Но «Валькирию» можно. У неё самый опытный расчёт. Если быстро скатить её на пятьдесят шагов вниз по обратному скату, мы получим угол обстрела.

– Это безумие! Нас расстреляют, пока будем скатывать! – возразил лейтенант.

– Австрийцы сейчас сосредоточены на кавалерийской рубке. Их артиллерия бьёт по нашим позициям в долине. У нас есть шанс. Минут десять. Не больше.

Решение нужно было принимать мгновенно. Лейтенант, бледный как смерть, кивнул.

– Делайте.

Началась бешеная, отчаянная работа. Подложить под колёса брёвна, всем расчётом, с матерной руганью и надрывным рыком, начать сталкивать тяжёлую махину вниз по склону. Николаус руководил, указывая, куда толкать, куда подкладывать рычаги. Каждый момент он ждал свиста ядра, разрыва. Но небо молчало – их авантюра, казалось, осталась незамеченной в общем хаосе.

Они заняли новую позицию. Йохан и Фриц, не теряя ни секунды, развернули орудие. Николаус на глаз определил квадрат, где прусские кирасиры, окружённые австрийскими гусарами, вели отчаянную рубку.

– Картечь! Залп поверх своих! На излёте! – скомандовал он.

Зарядили картечью – банку со свинцовыми шариками. Прицелились с большим углом возвышения. Выстрел. Залп картечи, выпущенный по высокой траектории, описал в небе смертоносную дугу и обрушился дождём из свинца на задние ряды австрийской кавалерии. Эффект был сокрушительным. Гусары, не ожидавшие удара с тыла, смешались. Прусские кирасиры, почуяв замешательство, ринулись в контратаку. Прорыв был ликвидирован.

После этого битва пошла на спад. Австрийцы, исчерпав резервы и не сумев прорвать ни центр, ни фланги, начали отход. К вечеру сражение стихло. Не потому, что кто-то объявил перемирие. Просто закончились силы убивать.

На поле, озарённом багровым, пожарищным светом заката, воцарилась звенящая, чудовищная тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и карканьем ворон, уже слетавшихся на пир. Николаус стоял у «Валькирии» и смотрел на долину. Она была усеяна тёмными, неподвижными бугорками. Тысячами бугорков. Победа. Горькая, страшная, пахнущая кровью и порохом победа.

К ним подошёл капитан Штайнер. Его мундир был в пыли, лицо покрыто сажей и усталостью, но в глазах горел холодный, удовлетворённый огонь.

– Батарея выполнила задачу. Потери минимально возможные. – Он посмотрел на Николауса, потом на ствол «Валькирии». – А ваша особая задача… была выполнена блестяще. Вы не только подавили угрозу. Вы предвосхитили её. И ваша авантюра с перемещением орудия… она спасла левый фланг. – Он сделал паузу. – Лейтенант фон Борн представил вас к награде. Я поддержал представление. Вы, фейерверкер Гептинг, сегодня были не просто солдатом. Вы были мастером.

Николаус молча кивнул. В ушах ещё стоял грохот, в ноздрях – запах смерти. В сердце – пустота и странное, ледяное спокойствие.

Он посмотрел на запад, где горело закатное небо. Где-то там, за линией фронта, в госпитале, Анна, наверное, сейчас принимала новый поток искалеченных. Тех, кого не пощадили ядра, штыки, сабли, и картечь.