Текст книги "Прусская нить (СИ)"

Автор книги: Денис Нивакшонов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 34 страниц)

Он отломил кусок, стал жевать, глядя в сторону, где за холмами, в занятых австрийцами деревнях, наверное, уже зажигались огни. Там были живые люди, которые тоже ели, пили, смеялись. А здесь, на этом склоне, среди своих целых пушек и живых людей, он чувствовал себя победителем. Первый акт длинной пьесы под названием «Семилетняя война» был сыгран. Занавес не опустился. Он только начал медленно, неумолимо ползти вниз, обещая новые, ещё более кровавые сцены.

Глава 63. Королевский смотр

День после боя при Лобозице выдался на редкость ясным и холодным. Осеннее солнце, бледное и лишённое тепла, висело в вымытом до синевы небе, безжалостно высвечивая всё, что вчерашний туман милостиво скрывал. Стояла неестественная, давящая тишина, нарушаемая лишь карканьем воронья, слетевшегося на пир, да редкими приглушёнными командами. Воздух, однако, не очистился. Он был тяжёл и насыщен – смесью запахов гари, развороченной земли, разложения и едкой химической вонючки пороховой гари. Этот запах въедался в грубое сукно мундиров, в кожу, в волосы, становился частью самого существования.

Батарея Николауса стояла на той же позиции, куда её откатили во время боя. Теперь, при солнечном свете, местность открывалась во всей своей невыгодности: склон был слишком пологим, грунт – рыхлым и влажным от родников, справа – выступ, мешающий сектору обстрела. Профессиональный взгляд Николауса фиксировал эти недостатки с холодной досадой. Но приказ был – оставаться на месте до особого распоряжения.

Люди занимались тем, что всегда делают солдаты после столкновения: приводили себя и орудия в порядок с методичной, почти ритуальной обстоятельностью. Скрипели банники, вычищавшие из стволов последние следы нагара. Блестели на солнце тряпки, смоченные в ворвани, которыми натирали стальные части лафетов и ящиков. Слышался ровный, монотонный звук точильных брусков – затачивали штыки, тесаки, инструменты. Эта работа была лекарством. Она не давала мозгу обращаться к вчерашним картинам, заполняя его простыми, понятными действиями: трёшь – блестит, точишь – режет. Йохан, хмурый и молчаливый, обходил позицию, своим массивным присутствием гася любые попытки паники или разговоров.

Николаус сидел на пустом зарядном ящике, заполняя полевой журнал. Твердое перо царапало бумагу, выводя сухие, казённые строчки: «Расход: ядер – 20, картечи – 16. Повреждения материальной части: трещина на правой станине лафета орудия № 2, требует усиления накладкой. Потери личного состава: нет.» Последние слова он вывел с особой тщательностью, испытывая гордость и суеверное облегчение, как человек, прошедший по тонкому льду и не провалившийся. Он знал, что это – статистическая погрешность, случайность, которую следующий бой исправит с математической жестокостью.

Внезапно привычную лень утра сменила резкая, отточенная активность. По лагерю, словно нервный импульс по организму, пробежала волна. Замелькали адъютанты на взмыленных лошадях. Стали строиться, выравнивая шеренги, пехотные подразделения на соседнем поле. Где-то вдали, за леском, протрубили горны, подавая незнакомый, торжественный сигнал.

– Что происходит? – спросил один из молодых бомбардиров, переставая точить шомпол.

– Молчать в строю! – рявкнул Йохан, но и сам настороженно посмотрел на Николауса.

Тот уже стоял, журнал засунут за борт мундира. Он знал. Такое напряжение, такая внезапная парадность после кровавой бани могли означать только одно.

– Батарея! – его голос прозвучал резко, заставив всех вздрогнуть. – Орудия привести в идеальный порядок! Лафеты, колёса, стволы – до блеска! Люди – построиться перед орудиями! По форме! Быстро!

Суета стала целенаправленной, лихорадочной. Чистили уже вычищенное, поправляли и без того прямые линии. Николаус, надевая свою фейерверкерскую шляпу с золотым галуном, ловя отражение в начищенном медном орнаменте на орудийном стволе, чтобы проверить, не осталось ли сажи на лице.

Они выстроились – двадцать три человека в одну шеренгу перед четырьмя орудиями. Мундиры были грязны, лица осунулись, но позы – выправлены, взгляды – устремлены прямо. По дороге, ведущей через лагерь, показался отряд всадников. Не броская, парадная кавалькада, а небольшая группа, двигавшаяся быстро и деловито. Впереди, на статном, гнедом жеребце, ехал всадник в простом, без излишних украшений, синем мундире полковника прусской армии. Но осанка, манера держаться в седле – жёстко, прямо, будто стержень из закалённой стали прошёл от темени до пят, – выдавали в нём не просто полковника. Это был Фридрих II. Король.

Он приближался, не спеша, окидывая взглядом позиции. Его лицо, известное Николаусу по портретам и гравюрам, вблизи оказалось ещё более измождённым и жёстким. Глубокие складки у рта, тёмные круги под пронзительными, светло-голубыми глазами, которые не пропускали ни одной детали. Он выглядел старше своих лет, и в его лице не было ничего от триумфатора – лишь сосредоточенная, холодная усталость командира, подсчитывающего убытки после неудачного, но необходимого дела.

Король и его свита – несколько офицеров в мундирах, среди которых Николаус узнал знакомые черты фельдмаршала Шверина, – остановились перед батареей. Фридрих медленно сошёл с лошади, не глядя на подбежавшего коновода. Он подошёл к первому орудию, скользнув взглядом по расчёту, и без предисловий, сухим, отрывистым голосом, спросил у Фрица:

– Кто командовал батареей на этой позиции вчера?

Фриц, вытянувшись, выдавил:

– Фейерверкер Николаус Гептинг, Ваше Величество!

Фридрих повернул голову, его взгляд, острый и безэмоциональный, как у сокола, упал на Николауса. Тот, сделав два чётких шага вперёд, встал по стойке «смирно».

– Ваше Величество. Фейерверкер Николаус Гептинг.

Король не кивнул, не улыбнулся. Он подошёл ближе, его глаза скользили по Николаусу – от потёртых, но начищенных сапог, до лица, на котором застыла бесстрастная маска воинской дисциплины.

– Ваша батарея, фейерверкер, – начал он тем же ровным, лишённым интонации голосом, – вчера вела огонь с этой позиции?

– Так точно, Ваше Величество. Затем, после обстрела, была смещена на тридцать шагов вправо к кустам.

– Почему?

Вопрос прозвучал как выстрел. Николаус ответил так же прямо, без попыток оправдаться или приукрасить.

– Первоначальная позиция была засечена противником по огню орудий. Австрийская батарея с высот начала пристрелку. Во избежание потерь приказал сменить позицию.

– Правильно, – отрезал король. Его взгляд на секунду стал чуть менее острым, почти одобрительным. – Умение вовремя отступить на шаг – половина победы в артиллерийской дуэли. Глупец стоит насмерть и гибнет вместе с орудиями. Умный – живёт и стреляет дальше. – Он сделал паузу, изучая лицо Николауса. – Вы не молодой рекрут. Где служили раньше?

– В артиллерийской бригаде капитана Штайнера, Ваше Величество. Участвовал в кампаниях 41-го и 42-го годов.

– Под Мольвицем и Хотузицем?

– Так точно, Ваше Величество.

– Значит, видали виды, – констатировал Фридрих. Он отвернулся, подошёл к орудию, положил руку на холодный металл ствола, словно проверяя его качество. – Ваши люди стреляли метко. Особенно последние залпы картечью по кавалерии. Это спасло пехотный фланг от разгрома. Вы умеете считать дистанцию на глаз, в тумане?

Это был не комплимент. Это была констатация факта, поставленная как вопрос на экзамене.

– Считаю между вспышкой и звуком, Ваше Величество. Один удар сердца – примерно двести шагов. Плюс поправка на рельеф.

Фридрих кивнул, на его губах на мгновение дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение.

– Практично. Без научных заумностей. – Он повернулся к сопровождавшему его пожилому генералу. – Вот, фон Цитен, смотри. Старая гвардия. Они не из тех, кто строит глазки и ждёт наград. Они делают дело. Именно на них и держится армия. Не на блестящих адъютантах, а на вот таких вот фейерверкерах, которые знают, что пушка любит чистоту, сухой порох и вовремя поданную команду.

Он говорил это не для Николауса, а для свиты, но каждое слово било точно в цель, наполняя гордостью и странным, тяжёлым чувством ответственности, которая ложилась на плечи грузом тяжелее любых ядер.

Потом король снова посмотрел на Николауса. Его взгляд стал отстранённым, рассеянным, как будто он уже мысленно решал следующую стратегическую задачу.

– Продолжайте в том же духе, фейерверкер. Дисциплина, чистота, меткость. Это три кита. – Он махнул рукой, давая понять, что аудиенция окончена. – Позаботьтесь о людях. И об орудиях. Они нам ещё понадобятся.

Сказав это, Фридрих II резко развернулся на каблуках и направился к своей лошади. Его свита бросилась следом. Король вскочил в седло легко, почти по-юношески, взял поводья, и через мгновение группа всадников уже отъезжала прочь, поднимая лёгкое облачко пыли.

На позиции воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в орудийных стволах. Люди стояли, не двигаясь, всё ещё загипнотизированные минутным явлением монаршей воли. Потом все разом выдохнули. Кто-то пошатнулся, снял шляпу, вытер пот со лба.

Фриц подошёл к Николаусу, хрипло прокашлялся.

– Ну, что, герой? Удостоился.

– Не герой, – тихо ответил Николаус, глядя вслед удаляющимся всадникам. – Инструмент. Он похвалил не меня. Он проверил состояние инструмента. И нашёл его удовлетворительным.

– А ты чего хотел? Объятий и слёз умиления? – фыркнул Фриц. – Король сказал «старая гвардия». Для него высокая похвала. Значит, можешь не беспокоиться – в расход бросят в самую последнюю очередь. Экономный он. Опытный инструмент зря не выбрасывает.

Николаус кивнул. Да, именно так. Никакого личного признания. Никакой человеческой благодарности. Холодная оценка функциональности, как кузнец оценивает качество клинка. И в этой безэмоциональности была своя, леденящая душу, правда. Война была ремеслом, а он – мастером. И монарх, главный заказчик, принял работу.

Вечером, когда лагерь погрузился в синие, холодные сумерки, Николаус сидел у своей палатки, чистя сапоги и мундир. В голове звучали слова короля: «Старая гвардия… на них и держится армия».

Он посмотрел на свои руки, грубые, со въевшимися в кожу следами пороха, на проступающие вены. На «старую гвардию». Ему было тридцать четыре года – по меркам этого века возраст солидный для линейного солдата, но для опытного фейерверкера – самый расцвет. И он был здесь. Не по своей воле, а по воле монарха, прославленного своими победами.

С востока, со стороны австрийских позиций, донёсся отдалённый, одинокий выстрел, а затем – тишина. Возможно, это был сигнал. Или кто-то прикончил раненую лошадь. Или просто нервный часовой выстрелил в темноту.

Николаус вошёл в палатку, лёг на жёсткую походную койку, укрылся шинелью. Закрыл глаза, но не для того чтобы спать, а чтобы в темноте под веками снова увидеть ту самую яблоню, услышать шелест её листьев. Это был его тайный, крамольный ритуал. Король мог видеть в нём часть «старой гвардии». Но для себя он был другим – человеком, который где-то далеко, за горами, за годами, за кровью, посадил дерево. И должен был вернуться, чтобы увидеть, как оно растёт. Всё остальное – дым, грохот, сухие похвалы монарха – было лишь долгим, трудным путём к этому единственному, простому итогу.

Глава 64. Осада Праги

Война, как и любое живое чудовище, имела множество лиц. После оглушительного, кровавого хаоса Лобозица и холодной, пронизывающей до костей похвалы короля, она показала Николаусу своё самое нудное, изматывающее обличье – обличье осады. Если сражение было лихорадочным приступом ярости, то осада Праги, начавшаяся весной 1757 года, напоминала затяжную, гниющую болезнь, подтачивающую тело и душу медленно, неумолимо, день за днём.

Их артиллерийскую роту перебросили под Прагу в конце апреля, когда земля уже оттаяла, превратившись в липкое, вездесущее месиво. Город, знакомый Николаусу по туманным воспоминаниям поездки в Чехословакию, в далёком детстве другой жизни, как музей под открытым небом с готическими шпилями и Карловым мостом, теперь предстал перед ним в ином качестве: неприступной крепостью. Каменные стены и бастионы вздымались из весенней распутицы мрачными, серыми громадами. С Вышеграда и Градчан на них смотрели тёмные глазницы бойниц. Это была не полевая армия, которую можно разбить в маневре. Это был каменный зуб, который предстояло вырвать – методично, кроваво и долго.

Позицию для своей батареи Николаус выбрал с холодным, профессиональным расчётом. Не самое близкое расстояние к стенам, а небольшой пригорок с твёрдым, сухим грунтом, прикрытый с фланга развалинами фермы. Здесь не было риска увязнуть, здесь был хороший обзор сектора обстрела – одного из бастионов на южной стороне, носившего звучное название «Святой Иосиф». Задача была проста и чудовищна: методично, день за днём, долбить каменную кладку, проделывая брешь для будущего штурма.

Работа началась с рытья. Не окопов – целой системы земляных работ. Под присмотром угрюмых сапёров, солдаты, в том числе и артиллеристы, копали первую параллель – длинную, зигзагообразную траншею, которая должна была приблизить их к стенам, скрывая от огня защитников. Николаус, не гнушаясь, работал лопатой рядом со своими бомбардирами. Ему вспомнился замок Ландштейн, который тоже довелось осаждать, во время прошлой войны. Но Прага, в отличие от средневекового замка, была современной укреплённой крепостью.

Земля, пахнущая прелой листвой и глиной, летела из-под заступов, липкая и холодная. Сверху, со стен, временами доносились насмешливые крики на чешско-немецкой смеси и редкие, но меткие выстрелы. Пуля, просвистев над головой и шлёпнувшись в грязь, стала частью пейзажа, как карканье ворон.

Через неделю их батарея была установлена на подготовленной позиции в глубине первой параллели. Четыре орудия – на этот раз не полевые 12-фунтовки, а более тяжёлые и короткоствольные гаубицы, способные посылать разрывные бомбы по навесной траектории через стены. Это был другой род работы. Не стрельба прямой наводкой по живой силе, а баллистическое искусство разрушения.

Первый день бомбардировки начался на рассвете. Николаус, стоя у квадранта, лично выверял угол возвышения. Расчёты, уже не зелёные новобранцы, а обтёртые солдаты, молча выполняли команды. Заряжали бомбы – чугунные полые сферы, начинённые порохом, с деревянной трубкой-запалом. Всё делалось с преувеличенной осторожностью: одно неверное движение, и разрыв мог произойти прямо на позиции.

– Батарея… Огонь!

Глухой, утробный гул выстрелов гаубиц отличался от резкого хлопка пушек. Бомбы, описав в сером небе высокую дугу, исчезали за гребнем стены. Пауза. И затем – глухой удар, вспышка огня и чёрного дыма где-то в глубине крепости, за стеной. Они не видели результатов. Только дым. Работали, как каторжники на мельнице, заложники собственного ремесла.

Дни слились в однообразный, изматывающий кошмар. Подъём затемно. Скудный завтрак – жидкая овсяная похлёбка и чёрствый хлеб. Долгие часы у орудий: команды, выстрелы, замеры, чистка стволов от нагара. Потом снова рытьё – продвижение апрошей (ходов сообщения) и второй параллели всё ближе к стенам. Австрийцы не оставались в долгу. Их артиллерия время от времени оживала, посылая ядра и бомбы в сторону осадных работ. Один такой день чуть не стал последним: тяжёлое ядро врезалось в бруствер в десяти шагах от позиции Николауса, осыпав всех землёй и камнями. Осколок кремня рассёк щёку молодому бомбардиру. Юноша, лет двадцати, сидел потом, давясь тихими всхлипами, а фельдшер зашивал рану суровой ниткой без всякой жалости. Николаус, глядя на это, лишь стиснул зубы.

Но главным врагом оказались не ядра, а осадная немощь. Скудная еда, промозглая сырость землянок, где они спали, отсутствие нормальной воды – всё это косило людей вернее артиллерии. Начались болезни. Сначала цинга – дёсны у солдат распухали и кровоточили. Потом дизентерия – страшные спазмы в животе, истощение, смерть в грязи от собственных нечистот. Лазареты, устроенные в тылу, были переполнены и представляли собой ещё более жуткое зрелище, чем передовая. Воздух вокруг них был ужасающе-трупным.

Однажды вечером, возвращаясь с инспекции продвижения сапёров, Николаус увидел сцену, врезавшуюся в память. У разрушенной колоннады недалеко от лагеря сидела женщина. Не молодая, в грязном, порванном платье. Она прижимала к груди свёрток – ребёнка, не более года. Оба были невероятно худы, с восковыми лицами. Женщина не просила милостыни. Она просто сидела и смотрела пустыми глазами в сторону прусских позиций. В её взгляде не было ненависти. Была лишь всепоглощающая, животная усталость от голода. Ребёнок не плакал. Он был слишком слаб для плача. Николаус остановился, его рука непроизвольно полезла в сумку, где лежал дневной паёк – кусок сыра и сухарь. Он сделал шаг. Но тут же замер. Дисциплина. Приказ. Маркитантам было строго запрещено продавать провиант местным под страхом смерти, чтобы не ослабить блокаду. Его сыр не спасёт их. Он лишь продлит агонию на день.

Николаус отвернулся и пошёл прочь, чувствуя, как что-то чёрное и тяжёлое навсегда поселяется у него внутри. Он был частью машины, которая не просто убивала солдат, но медленно душила целый город – стариков, женщин, детей. И знал, что будет душить ещё долго.

Именно в эти дни его мастерство и педантичность стали для людей не просто прихотью командира, а залогом выживания. Он требовал идеальной чистоты орудий не только для меткости, но и чтобы избежать роковой осечки в ответственный момент. Лично проверяя качество пороха в каждом заряде, отвергая отсыревший. Николаус разработал чёткий график дежурств и отдыха, стараясь хоть как-то сохранить силы людей. Став для своей батареи не просто командиром, а хозяином осадного быта – суровым, справедливым, но единственной опорой в этом аду. Йохан и Фриц, его верные помощники, были руками и голосом этой системы, её каменным фундаментом.

Однажды ночью, во время редкого затишья, когда австрийцы, видимо, тоже выбились из сил, Николаус стоял на позиции, пытаясь рассмотреть очертания города. Стену почти не было видно в темноте, лишь редкие огоньки на башнях. Где-то в Праге, за этими стенами, люди тоже не спали. Они слышали тот же вой голодных собак, тот же стон ветра в развалинах. Их разделяли несколько сотен шагов, каменная стена и приказ короля. Но объединяло одно – простая, физиологическая потребность выжить. Николаус чувствовал себя песчинкой в жерновах истории, которые перемалывают всё – камни, сталь, человеческие жизни – в однородную, серую пыль. Его знания о будущем, о том, что Прага устоит, что осада будет снята, не приносили облегчения. Они лишь подчёркивали бессмысленность каждого конкретного дня, каждого выпущенного им снаряда.

– Думаешь, пробьём? – хриплый голос Йохана вывел его из оцепенения.

Тот подошёл, тяжело опускаясь на ящик с бомбами.

– Пробьём, – механически ответил Николаус. – Если не мы, то другие. Не завтра, так через месяц. Камень не выдерживает постоянного удара.

– А люди выдерживают?

Николаус не ответил. Он знал, что нет. Люди ломались. Или умирали. Или сходили с ума. Он сам чувствовал, как где-то глубоко внутри начинает трещать та самая защитная стена, за которой он хранил образы дома. Они становились призрачными, блёклыми, как выцветшая акварель.

– Надо просто делать своё дело, – наконец сказал он, больше для себя, чем для Йохана. – Чистить пушку. Считать угол. Бить. Всё остальное – не наше.

– Мудро, – с горькой иронией буркнул Йохан. – Как у профессора.

На следующее утро бомбардировка продолжилась. Николаус, стоя у квадранта, снова отдавал чёткие, лишённые эмоций команды. Его лицо было каменной маской. Внутри была пустота. Та самая, что появляется, когда человек понимает, что ад – это не пламя и вопли. Ад – это бесконечный, монотонный грохот твоих собственных орудий, сливающийся с тиканьем невидимых часов, отмеряющих время до того момента, когда ты либо умрёшь, либо перестанешь быть человеком. И он выбрал второе. Временно. Чтобы когда-нибудь, если повезёт, снова услышать тихий шелест листьев в собственном саду и попытаться, хотя бы на миг, снова им стать.

Глава 65. Битва при Росбахе – Триумф

После унылого, гниющего ада осады, война внезапно сорвалась с цепи, превратившись в стремительный, яростный вихрь. Осаду Праги сняли внезапно – пришли известия о движении мощной франко-имперской армии под командованием принца Субиза и герцога Саксен-Хильдбургхаузена. Фридрих, как шахматист, жертвующий пешкой, чтобы сохранить королеву, развернул свои измотанные, но ещё послушные войска на запад. Им предстояло совершить невероятное: пройти маршем сотни километров и успеть перехватить противника, превосходившего их вдвое.

Для Николауса и его батареи это выразилось в неделе бешеной, изнурительной гонки по размытым осенним дорогам. Не было времени на долгие привалы, на горячую пищу. Спали урывками, прямо на повозках или под открытым небом, завернувшись в мокрые шинели. Но в этой лихорадке была странная, почти болезненная легкость после статичного ужаса окопов. Двигаться, даже умирая от усталости, было лучше, чем неподвижно ждать смерти в сырой землянке.

Пятого ноября 1757 года они заняли позиции у деревушки Росбах, в Саксонии. Местность здесь была открытая, холмистая, продуваемая холодным, пронизывающим ветром, гнавшим по небу рваные, свинцовые тучи. Прусская армия, численно уступающая, заняла выгодные, господствующие высоты. Артиллерию, в том числе батарею Николауса, расположили на центральном холме, откуда открывался вид на всё предполагаемое поле битвы. Работали быстро, молча, с той скупой эффективностью, что приходит с опытом и отчаянием. Лафеты укрепили на позициях, ящики с боеприпасами расставили под прикрытием обратных скатов. Николаус, поднявшись на небольшое возвышение у своего орудия, изучал местность через подзорную трубу – неказистый, потёртый инструмент, выменянный когда-то у маркитанта.

То, что он увидел, заставило его сердце, вопреки усталости, биться чаще – не от страха, а от холодного, профессионального азарта. Поле боя было идеальным для артиллерии и для манёвра. Широкая долина, ограниченная с флангов лесистыми холмами, как театральная сцена. И на этой сцене медленно, неспешно, с чванливой уверенностью силы, разворачивалась франко-имперская армия. Это было зрелище, одновременно величественное и глупое.

Они не спешили. Разворачивались для атаки в длинные, пестрые колонны – белые мундиры французской пехоты, синие – имперских войск, яркие пятна швейцарских наёмников. Сверкали на блёклом ноябрьском солнце медные кирасы кавалерии. Слышалась, долетавшая порывами ветра, музыка – бравурные марши, победные фанфары. Они праздновали победу ещё до боя, уверенные в своем подавляющем превосходстве. Их строй был громоздким, негибким, рассчитанным на лобовое давление. Николаус, глядя на эту показную мощь, мысленно сравнил её с прусской армией, затаившейся на высотах, – компактной, собранной, как сжатая пружина.

– Глянь-ка, – хрипло проговорил Фриц, стоявший рядом. – Торжество идиотизма. Идут, как на парад.

– Тем лучше, – без эмоций ответил Николаус, опуская трубу. – Чем прямее их колонны, тем плотнее картечь ляжет. – Он повернулся к своим людям, которые, закончив работу, смотрели на разворачивающегося противника с немым ужасом. – Батарея! Слушать! Видите эти красивые ряды? Это не солдаты. Это мишени. Ваша задача сегодня – не стрелять по площадям. Ваша задача – палить по этим колоннам, как по коридорам. Картечь. Только картечь. Заряжать двойными зарядами. Я хочу, чтобы после нашего залпа от этих шествий остались кровавые аллеи. Понятно?

Они кивали, глотая слюну, но в их глазах появилась не только боязнь, но и мрачная решимость. Страх перед конкретным, глупым противником был уже не тем всепоглощающим ужасом, что перед невидимой смертью в тумане.

Битва началась не с лобовой атаки, а с флангового манёвра. Союзники, уверенные в своей силе, решили обойти прусские позиции с юга, чтобы отрезать их от коммуникаций. Их огромная армия, как неповоротливый великан, начала медленное, неловкое движение. И это стало их роковой ошибкой.

Фридрих, наблюдавший за этим со своего командного пункта, отдал приказ. И прусская армия, вместо того чтобы встретить удар в лоб, пришла в стремительное, отлаженное движение. Пехота начала перестроение. А кавалерия… Кавалерия генерала Зейдлица, до этого скрывавшаяся за холмами, вырвалась на оперативный простор.

Николаус, наблюдавший в трубу, замер. Это была картина невероятной, пугающей красоты. Десятки эскадронов прусских кирасир и драгун, выстроенные в идеальные линии, двинулись галопом не на неподвижного противника, а на его растянувшийся, уязвимый фланг. Они скакали молча, без лихих криков, и в этой тишине была сконцентрированная, стальная ярость. Земля содрогалась под копытами тысяч лошадей.

– Батарея! – голос Николауса прозвучал резко, возвращая всех к реальности. – Цель – головные батальоны пехоты на правом фланге противника! Те, что идут в обход! Заряжай картечью! Двойной заряд! Прямой наводкой! Дистанция – четыреста!

Его расчёты бросились к орудиям. Лязг банников, стук картечных банок, вкладываемых в жерла. Йохан, стоя у первого орудия, сам проверял длину запального шнура.

– Готово!

– Батарея… ОГОНЬ!

Четыре сдвоенных залпа грохнули почти одновременно, выплеснув из жерл огненные языки и тучи дыма. Через мгновение результат стал виден даже невооружённым глазом. В стройных, белых колоннах французской пехоты будто пропахал гигантский плуг. Целая шеренга просто исчезла, заменённая клубящимся дымом, хаосом падающих тел и разорванных знамён. Крики, долетевшие через долину, теперь были не победными, а полными ужаса и боли.

– Перезарядка! Быстро! Цель – следующие шеренги! – командовал Николаус, его глаза сузились до щелочек, мозг работал с холодной скоростью, высчитывая поправку на ветер и перемещение цели.

Они палили снова и снова, не давая опомниться. А в это время кавалерия Зейдлица врезалась в растерянные, расстроенные артиллерийским огнём порядки. Это было не столкновение, а избиение. Мощные кони и закованные в сталь всадники проламывали строй, сея панику, рубя и давя всё на своём пути. Французская кавалерия попыталась контратаковать, но её атака была плохо организована и захлебнулась под новым залпом прусской артиллерии, в котором участвовала и батарея Николауса.

Николаус не испытывал кровожадной радости. Он наблюдал за работой своего оружия с отстранённым интересом учёного. Картечь ложилась точно, раз за разом выкашивая целые участки строя. Он видел, как знамёна падают, как люди в панике бросают оружие и бегут, как организованная армия превращается в толпу, охваченную животным страхом. Это было эффективно. Это было… слишком эффективно. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что смотрит на поле боя как на гигантскую токарный станок, где он – мастер, а вражеские колонны – болванки, которые нужно аккуратно обточить, превратив в кровавую стружку.

Битва, а вернее, разгром, длилась чуть более двух часов. К тому времени, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая поле в багряные тона, от величественной франко-имперской армии остались лишь разрозненные группы беглецов, брошенные орудия и горы тел, устилавшие подножие холмов. Победа была абсолютной, сокрушительной и быстрой. Пруссаки потеряли несколько сотен человек. Противник – тысячи.

Когда стрельба стихла, наступила странная, оглушённая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых да ржанием потерявших всадников лошадей. Николаус приказал прекратить огонь. Люди его батареи, чёрные от пороховой гари, с трясущимися от напряжения руками, смотрели на поле, не веря в то, что выжили и… победили. На их лицах не было ликования. Была глубокая, животная усталость и пустота.

К батарее подъехал капитан фон Борн. Его лицо, обычно восковое, теперь горело лихорадочным румянцем.

– Гептинг! Блестяще! Ваши залпы расстроили их порядки как раз перед ударом кавалерии. Фельдмаршал отметил работу артиллерии. Король доволен.

– Служу Пруссии, господин капитан, – автоматически ответил Николаус.

– Готовьте батарею к маршу. Ночью выступаем. Война не закончилась. – И, развернув лошадь, капитан ускакал, чтобы отдать приказы другим.

Йохан подошёл, тяжело опускаясь на лафет.

– Ну, вот и всё. Росбах. Будут в учебниках писать.

– Будут, – тихо согласился Николаус, глядя на закат, который красил дым над полем боя в зловещие, лиловые тона.

Он чувствовал не триумф, а тяжесть. Тяжесть от содеянного. Да, они сделали всё правильно. Да, они спасли свою шкуру и, возможно, страну. Но глядя на это поле, усеянное белыми и синими пятнами мундиров, он думал не о славе Фридриха, а о том, что за каждым из этих пятен был свой Бреслау, своя яблоня, своя Анна. И всё это превратилось в мясо и тряпки, удобряющее саксонскую землю, из-за амбиций принцев и глупости генералов.

Он спустился с позиции, прошёл немного вперёд, к краю поля. Запах был знакомый – порох, кровь, разорванные кишки. Но здесь, в чистом поле, он был острее, концентрированнее. Возле брошенного французского знамени лежал молодой офицер в расшитом золотом мундире. Лицо его было удивительно спокойным и красивым. В руке он сжимал миниатюрный портрет – женское лицо. Николаус отвернулся.

Возвращаясь к своей батарее, он услышал, как его бомбардиры, придя в себя, начали тихо, сдавленно смеяться, делиться впечатлениями. Кто-то уже выменивал у маркитанта шнапс. Жизнь возвращалась. Грубая, солдатская, простая. Он не стал их останавливать. Пусть радуются, что живы. У них впереди была долгая дорога, новые битвы. А у него… у него в груди вместо гордости сидела холодная, чёрная глыба. Он был слишком стар для триумфов и слишком опытен, чтобы не видеть, что эта блистательная победа – лишь отсрочка. Мельница войны, лишь на миг затормозив, снова наберёт обороты, чтобы перемолоть ещё тысячи таких же молодых лиц на портретах и ещё миллионы надежд на мир. А ему предстояло и дальше быть её верным мельником.